Всё-таки не понимаю, кто здесь хозяин: ты или я? При моём появлении так стрижёшь ушами, с таким видом подбираешься к моим скрещённым ногам... да ты крадёшь у меня энергию, рыжий вор, как крадёт энергию эта скрипка. Ты нарушаешь этот... как его? - фэн-шуй моей комнаты: выключите Вивальди, и ты - брысь под стол!

А вместе с тем спина моя устала: сказываются пять лет работы на производстве. Это сейчас я валяю дурака на Большой Грузинской, а прежде валял на Авиамоторной. Там ввиду близко пролекающей казанской железнодорожной ветки густонаселённый татарский квартал. Впрочем,  много там и примешавшихся к татарам армян. Работа на Авиамоторной была для меня буфером, или, лучше, чистилищем, в котором я болтался, ещё не до конца веря: неужели я покинул производство и перешёл к мальчикам в сорочках?

Вспоминаю это как сейчас. Моим шефом (шефчиком) был член национал-социалистического общества, юноша приятный, с бледным, если не сказать зелёным, лицом (он много работал). Моей коллегой (я работал корректором) была девочка Люда. Она состояла в обществе экологическом, называла себя "почти афроамериканкой", хотя была мордвинкой из города Владимира. Был парень из Харькова, был один малохольный - из Малаховки, девчонка из Махачкалы, несколько москвичей и Сергей Попов (последнего я выделил, потому что, мой кот, сегодня день рождения изобретателя радио, да-с). Это было флексографическое производство, в нём  был отдел пре-пресс, в котором я обретался. Держали производство татары, тискали этикетки для "Татнефти" - во всём этом Вавилоне я, конечно, за полтора года работы не нашёл себе ни друга, ни подруги по интересу. В первый же день подался в цех к печатникам (я увидел там курилку - и что ж, подошёл покурить, побазарить). Но мальчики в сорочках из моего отдела намекнули мне, что стоять с рабочими не следует, есть особенная курилка, возле бухгалтерии. А ведь, знаешь, у печатников - самая высокооплачиваемая рабочая специальность в Европе, и эти, работая на современных машинах, получали, пожалуй, больше мальчиков в сорочках... Но с тех пор я стал ходить в комнату возле бухгалтерии. Я сразу заметил, что эта комната переделана из душевого зала: пол из плохого советского кафеля воронкой сходился вниз к центру, к зацементированному отверстию. В комнате было два окна: одно чистое, другое заколоченное и до непроницаемости мутное (я даже моделировал реплику столяра, которую он мог бросить пристающей к нему с просьбой отжать рамы уборщице: "Им и одного хватит"). За окнами был до боли индустриальный вид, а под ними - кусты сирени. Неприятно было в апреле стоять у мутного окна тогда, когда у чистого стоял кто-то другой, из водителей-экспедиторов, например.

 Ну вот, таким образом я стал надёжно (и по сей день) слит с планктоном.