В типографии, в которой я проработал пять лет, было много рабочих с интересными судьбами.

Был человек, мой ровесник, которого водили в КГБ (он слушал "Голос Америки"), где сердитый старичок в сером костюме разговаривал с ним доброжелательно, а в конце беседы заключал тихим голосом: "Не ловите больше эту волну, пожалуйста, а то мы вас... расстреляем".

Был 50-летний отец-одиночка, бывший алкоголик, воспитывающий двух несовершеннолетних дочерей. (- Как ты ушёл от жены? - спрашивал я его. - Обыкновенно, взял шапки и пошёл, - отвечал он. - Почему "шапки"? - интересовался я [в русской идиоме "решительно уйти" - "шапка" в единственном числе]. - Так у меня их много...) Его история про цыгана, который завернул в кнут стог сена, рассказанная во время обеда, вошла в рассказ "Улица Революции". Забавно: когда я показал ему этот эпизод, напечатанный уже в журнале, он отнёсся к этому невозмутимо; когда жизнь так побьёт, как побила его, не особенно удивляешься такой ерунде.

Был парень, который провёл детство в Казахстане. Его историю тотчас я подхватил, потому что она была настоящей, но в духе Метерлинка ("Слепые"). Во-вторых, сам я провёл детство в Монголии, и азиатские степные реалии мне знакомы. Редактор только исправил имя туземца (Чойболсан) на Чулуундорж, т.к. первое имя носил видный монгольский коммунистический деятель, проще говоря, революционер.

Ландшафт МАТЕРИНСКОЙ ПЛАТЫ я намеренно выписывал в терминологии фотолаборатории. Здесь: детство в стиле индастриал. Допрашивать носителя этой истории было непросто: у парня было восемь классов образования, при этом его школа часто закрывалась из-за отсутствия отопления. Он был тёмен и недоверчив, мне приходилось в обеденные перерывы с карандашом в руках выдёргивать у него кое-какие подробности (технология добычи цветмета) и топонимы (настоящие названия рудников и шахт). Я сверял всё с географическими картами и электротехническими справочниками. ...

Среди офисных коллег более замечательных историй я не слышал.