Ах, как хочется выучить французский. Чтобы, например, произнося “бомонд”, подразумевать два слова: beau mond. К несчастью, моя мама излечила меня от врожденного грассирования. Дефектолог сказала: коротковата уздечка, но мы ее поправим. Работа, рябина; рисунок, рыба; рюмка, рука. Усложним задачу: пруд, трюмо; тряпка, трава. А когда-то я стыдился произнести свою фамилию – Материнский. Самый главный согласный я в ней или проглатывал, или произносил с провинциальным прононсом. Так и принужден был по жизни говорить тихо. До звука, крепнущего день за днем после уроков у дефектолога, язык мой, своевольный и пещеристый, двигался недолго: одно лето, и, более всего борясь с сонорными гласными, продвинулся на четыре сантиметра, к верхнему небу, и я кончил - да ладно, что уж говорить – не грассировать, но картавить. Косноязычие хотел убрать сам, чтением русских сказок и античных ораторов. Тит Лукреций Кар, “орал, орал мужик и выорал”. Теперь я как все. Возвращаясь назад, на те самые четыре сантиметра, я, словно очнувшись от легко усвоенной агрессии, пробую небо заднее. И что я вижу? “Р” выходит теперь ненастоящим, утробным, поглощенным, но как он дорог мне!