Море было как море, белое, неизбежное, нежно касающееся берега, только что называемое - Эгейским, но в нем пряталась стихия Адриатики, а следовательно, пиратская хитрость в нем заключалась. Я осознал, что не вздрогнул от конфликта с ним. Ну зачем ты меня к этому берегу привела, Анна? Сезон еще не начался, пляж, пустынный и чистый, имел уныло-девственный, но соблазнительный оттенок, чудаковатые одиночки бродили по прибою в поисках что ли золотого руна – хрен его знает, бои расстилали по песку реечные дорожки. Я не восторга был полон, я был полон спокойствия. Песок был чистым, ряды шезлонгов лоснились слоновой костью в мягком сиянии расплавленного горизонта. Почти ненастье виделось в нашем пребывании здесь, ты спрашивала, ренессанс между нами, или агония, или увековечение?
Я отвечал: что так же, как ты, никому не хочу принадлежать – однажды я это от тебя услышал – но ты будь хотя бы вблизи меня, милая, - обопрись об меня и я об тебя обопрусь, и мы вместе пойдем рука об руку.

Прямо напротив нас, примерно в метрах в двухста, не слишком размашистые волны шевелились возле острова, на косогоре которого высилась византийская церковь – белая, высокая, с рындой в головной башне.

Черт подери, я боюсь всего и не боюсь ничего, - думал я. - Мне нужно ударить в этот колокол.

В тот момент я плохо видел Анну, античный горизонт урезонивал меня в моей буйности, я успокаивался.

Тем не менее я обнял ее и сказал: “Пошли в город”. И мы сразу в город пошли.