Есть шум кроны, есть шум ствола. Есть телесный шум. За всю зиму было очень мало настоящей очарованной грусти. Когда между лопатками поднимаются волоски. Я чувствую себя радиостанцией Судного дня. Время от времени выбрасываю в эфир что-то неясное. Нечленораздельное. Точнее, мои слова вырываются в эфир. Но в перерывах я усердно работаю. Моя работа - непрекращающееся пустое шипение. Белый шум.

Снова обрушились сны - горькие и захватывающие, плотные и бесплотные, взлётные, приземлённые, прямолинейные. И даже те, что называют влажными. Будет большое половодье. 

Мне приснился, наверное, 20-й сон о том, как она охладела ко мне. К ужасу таких снов я привык, как и к ощущению притопленности. Мне не хватает воздуха. Днём я рассказываю ей о пережитом, но мне кажется, я что-то недоговариваю. А если договорил бы, эта пытка подсознания, наверное, прекратилась бы. Нарочитое, а может, невротическое хождение по кругу сценария многолетней давности. Он проигрывается, как я уже сказал, наверное, в 20-й раз. Я в нём всё тот же, что и, скажем, 20 лет назад.

Помню признание в поезде одной пожившей грузной женщины, которое я подслушал с верхней полки. Она говорила своим попутчицам - трём сестрам из Воронежа, играющим в карты, - что в снах по-прежнему испытывает то, что испытывала 18-летней. Сёстры притихли. Моё присутствие никого не смущало. Но скоро я спустился вниз, чтобы составить с сестрами партию.

В снах, возможно, вообще не стареют. Не знаю почему. Может, из-за какой-нибудь защитной функции мозга. Не знаю случаев, чтобы кто-то снился себе стариком. Мы вообще снимся себе не во плоти. Нам снится наша душа. Поэтому совокупления во сне такие тихие. Непревзойдённые. 

Взять сегодняшнюю постельную сцену с ней. Она лежала на животе, приподнявшись на локтях. А я - спиной в её ногах, разведённых в стороны. При этом я, откинувшись назад, обеими руками ласкал её груди. И всё это было невообразимо хорошо. Разве может быть такое с телами?

Так герой романа "Америка" в разгаре грандиозного скандала на корабле играл чашечками почтовых весов на столе главного кассира.