После 30 становятся отталкивающими лица

застрахованной модельной внешности, но присматриваешься к другим:

без определённого места жительства,

в пачкающей одежде, просто лицам -

развивается инстинкт сострадания.

Больше времени удостаиваешь даче:

красишь яблони даже зная, что в лесу всех зайцев перестреляли,

проектируешь газовую систему отопления,

парковые розы на зиму укрываешь лапником.

Реже купаешься голышом, чаще целуешь жену и маму.

Становишься интернационалистом: всё равно, кто какой крови. Не одной с твоей.

Всенафобом.

Уже со снотворным ложишься спать, но

на улицу ещё выходишь без обезболивающего.

Не куришь тайно в гостиной:

знаешь: тайна становится явной. Не поможет ни "пихта", ни "ландыш".

То есть куришь уже в открытую. Иногда покупая то,

что очко играет провозить в метро.

Не заводишь друзей и любовниц: предадут за милую душу

или быстро прискучат и ссучатся.

Подумываешь уже определённо переезжать в Европу,

всё ещё боясь авиаперелётов и зная по-иностранному

только: либе дихь и гебен зи битте.

После 30 наконец говоришь "нет" мастурбации,

сексуальной находишь стыдливость,

говоришь про кого-то: "старый пердун",

чтоб не быть уличенным в метеоризме,

знаешь, какой роман хотел сжечь Набоков,

остаёшься поклонником механической коробки,

Pink Floyd, Dire Straits и Сида Вишеса,

реку Лету пишешь с большой буквы

и всё-таки вспоминаешь тот вокзал, тот похмельный перрон

и ту девочку из сюрреалистического города Витебска.