Ровно в 21.00 Шмидт начинает жевать жвачку. Я думаю о крайней справа в ряду своих ипомей, которая занемогла то ли от сквозняка, то ли от полива студёной водой, то ли от бани, которую я устроил ей, накрыв её конусом от потерявшего ножку фужера (подоконники деревянные, под ними вовсю шпарят батареи, потому что за окном от нуля до минуса). Потом Шмидт запирается в туалете и разговаривает по телефону с одной из своих многочисленных пассий, а я убегаю домой.