что бы ни было, важно сохранять намерение, не прилагая усилий и многих движений, это и будет плавное обретение целостности, в этом будут слиты и печаль, и радость, и страдание и надежда
Мой дед клал кирпичи,
Отец их делал
И я кладу кирпич и делаю его
Вот это кирпичи!
Их тысячи, десятки тысяч, горы
А у меня нет дома.
Я сделал башни и мосты, террасы,
Виллу для хозяина большую,
Которая все солнце поглотила
А у меня нет дома.
Однажды вечером кто-то опустил диктофон внутрь пещеры, погребенной под слоем нанесенной земли, где до 1940 года жил один отшельник. Этот святой человек находил, что наши размашистые жесты слишком театральны и исходят скорее от лукавого. Потому он ходил, скрестив руки на груди, не делая лишних движений. Умер он в пути, на проселочной дороге, и его пещера обрушилась во время дикой грозы.
Когда этот человек возвратился за диктофоном и стал прослушивать запись, то помимо тихого скрипа изъеденного дерева послышался тихий вздох: "Господь, спаси меня от красоты". Ему захотелось расшифровать слова этой тихой молитвы отшельника.
Однако на другой раз на пленке не оказалось ни слова. Отчего она размагнитилась? Обошел Трамареккью в поисках звуков, запечатанных в замкнутом пространстве. Не могли же они сами, без него, выбраться оттуда и рассыпаться в прах? Его уловом были только звуки распада. Даже не звуки, а запахи. Например, запах плесени. Он вызывает в памяти звуки, которые слышишь бог весть когда.
Один юноша, бывший узник немецкого концлагеря, через два года после окончания войны решил съездить в Бонн, чтобы своими глазами увидеть унижение своих мучителей. Рано утром он с удовлетворением глядел из окна гостиницы на руины, в которых еще лежал этот город.
Но вдруг вдалеке появился духовой оркестр, очень четко исполнявший военный марш. Откуда взялся этот оркестр и куда он следовал? В поведении оркестрантов было что-то вызывающее, что-то от извечного упрямства германской военщины.
И юноша не смог удержаться от рыданий.
Необходимо стать другом картин и преисполниться веры. До тех пор, пока я не пойму, что картина хочет, я оставляю ее в сторону. Потихоньку мы начинаем чувствовать друг друга. Когда я кистью дотрагиваюсь, наконец, до поврежденных, слабых мест и стараюсь укрепить их, у меня дрожат руки... Но позднее начинаю работать спокойно, потому что чувствую, что кто-то мне помогает. Но не знаю кто.
Слежу глазами за облачной плащаницей. Вода моей жизни в Мареккье - она повелевает сводом небес, уносит в море бренный прах, струится сквозь пальцы, плещется в неводе рыбой, колеблется подвенечной вуалью, сквозь нее проступают черты моего лица.
Может быть шум дождя, может быть листья на ветру, может быть запах травы после дождя, а может быть и ничего. Пустота. Человек может выбрать, что он хочет
Он был маленький сапожник. Чинил обувь крестьянам и в конце дня возвращался домой с небольшим количеством воды из колодца и вина — такова была его плата. Эту воду он продавал и умер в глубокой старости очень бедный. Но на его счету в банке осталась огромная сумма денег. Долгие годы правительство высылало пенсию за его сына, погибшего в первую мировую войну. Но он никогда не притронулся к тем деньгам, которые ему предложили за жизнь его сына. Вот такая история