В колонках играет - Господин горных дорог

Ох, ну когда же я наберу эти заветные двадцать постов, чтобы разделить, наконец, «весь род человеческий на просто хороших людей и музыкантов»? Трепещите в ожидании!
Меж тем погоды нынче, знаете ли, стоят… Морозец легкий, снежок похрустывает под рифленой подошвой, носовой платок бабочкой капустницей окуклился в кармане (кто не понял – уютно в первопрестольной, душевно). Даже небо и то, как по заказу, низкое, серое, одеяльное. Сейчас бы с бенгальскими огнями в глазах полночь царицынскую встречать – так не с кем. Эх, жизнь-жестянка! Подло это: хоть и много меня, хоть и через край, а на компанию все равно не хватает. Может, изменить одно желание из трех заветных? – Шут с ней, с богиней по образу и духу. Заиметь раздвоение личности (да чтобы не а-ля Джекил-Хайд, а в духе лемовского «Мира на Земле») – и в доме никогда больше не будет одиноко. И в Торжок есть с кем съездить, и с башни-руины зорким глазом Малую медведицу нащупать… Вот и Лето, как известно, тоже был немножко II.

Символом ЖЖ нужно сделать не сомнительного козла Фрэнка (к тому же почему Фрэнка? – Майкла, Майкла!), а Хромого беса. Может быть, даже и не символом, а вполне себе покровителем. Конечно, можно меня пинать и презирать, но Лесаж был мною дочитан в свое время лишь до знаменитой сцены с заглядыванием под крыши города (никогда не выносил этих европейских недороманов, да удлинится борода на портрете дедушки Бахтина). Возможно, не запомнилась бы и эта сцена, но сколько раз натыкался потом на ее упоминания – «цитаты, аллюзии и реминисценции» (реверанс, Юлия!) – даже присущий склероз позорно отступил.
Так вот. Как тыкнешь «на ленту», как попробуешь этого винегрета чужих «жизней и мнений», так невольно Лесаж и вспомнится.
И не только, кстати, он. Старая добрая игра в литературные воспоминания. Ну-ка? О, всегда: накхи сэра Макса, бессмертные «Степного волка» (Анастази, где фонтан восторга?), киркегоровские наблюдатели (тьфу на них!)…
Как раз накхов и бессмертных я понимаю. Последних за презрение к «копошенью», «дрязгам и толкам» (о, эти бесконечные сюсюканья розовых сердечек! Если кто забыл: «И черная земная кровь…», а не сиропная водица течет в наших скифских жилах), а сэра Макса – так ведь сам возвращаешься снова и снова пить чужие слова и взгляды. Гурманствуешь, ища себе подобных, а находишь по преимуществу все тот же паштет под крышами. Или органчик в черепушках – один на всех. И кто здесь после этого не сноб? – И кто здесь после этого не накх?

А все-таки в процессе охоты на медведя самое интересное – это сидеть дома (в кресле у камина, чтобы вечер, чтобы дрова потрескивали, а гравюры на стенах вперемешку с трофеями терялись в полутьме), любовно смазывать ружье и делить заветную шкуру легендарного бера. Может быть, мы так никуда и не пойдем – вон, посмотри в окно: там снег, вихри враждебные, разбойничья злая луна и воют волки. Но тут, в тепле, какой роскошной шубой ложится на наши ссутуленные плечи этот темный мех, каким уютным ковром по холодному деревянному полу расстилается он под босыми ногами…
Да, конечно, классический Лондон дез’Эссента («Триста-а-а лет тому назад...»)
Все так, как нужно: есть и полутьма, и ветер с колючим снегом за окном, и даже кресло (камин, правда, заменяет светящийся монитор и гудящий процессор). Есть и неубитый медведь – новый системный блок, который я предвкушаю, чуть не обнюхиваю мысленно со всех сторон: ух, какой он будет черненький, как будет помаргивать лампочками, как на нем будут летать игрушки… И пусть в ближайший месяц я так и не соберусь выйти на его добычу (вот кто сегодня хотел дойти до библиотеки, а?), но разве в этом прелесть?
Помнится, на заре туманной юности покупали мы калькулятор. Не такую таблетку, как сейчас продают на каждом углу, а солидный агрегат, работающий от сети, с зелененькими где-то в глубине экранчика дрожащими огоньками и кучей тумблеров-рычажков, назначение которых до сих пор недоступно моему филологическому уму. По временам начала девяностых, когда компьютеры были двух типов – либо суровый шкаф с перфокартами в закрытом НИИ (ладно, преувеличиваю, но не очень), либо что-то из области «да это ж бубль-гум!» – такой аппарат и вправду, вероятно, мог показаться лампой Аладдина. И показался! Пусть днем я мог выполнить на нем четыре нехитрых арифметических действия да радостно потыкать в таинственные кнопочки со знаками функции, числа пи и непонятного до сих пор радианта, зато ночью пластмассовый друг превращался в настоящий игровой автомат (мечта юного меня – верного адепта «Морского боя». Помнит ли кто-нибудь еще этот потрясающий артефакт, куда-то так быстро исчезнувший? Монетки по пятнадцать копеек, резиновый перископ и тени вражеских кораблей на горизонте.). Куда там автомат! – Волшебный жезл, дверь и ключ… (Кто тогда, на излете перестройки, слышал о Рейстлине в красных одеждах? До Гэндальфа было еще несколько лет!)
Да, а хорошо это, что ни говори, сидеть вот так, чинно поглаживая окладистую седую бороду, и на возню правнучат («Дедушка, дедушка, расскажи сказку, ну, дедушка!»), выбираясь из полудремы, начинать: «Давным-давно, в конце прошлого века…» <Просто идиллический архетип!>

Печаль моя светла: не идут на железном друге игрушки. «Fable» не пошла, «Магия крови» встала красным человечком на светофоре. Извечный вопрос: что делать? – Апгрейд, коллега, апгрейд. Как в рекламе кофе: «Ах, видеокарта! – Будешь счастливым…»
Да вот, буду! Вопреки и назло. Пусть кто-то пишет умные статьи и наизусть читает Унамуно (Мачадо?). Пусть кто-то достигает высшей власти. Пусть обретает личное счастье строго до конца квартала. Пусть! А мы – простой Великий Инквизитор. Самый обычный лорд Неревар. Заурядный Квисатц Хадерах.
И если каждый живет своим представлением о реальности – своей реальностью, как говорят умные дяди философы, если эти представления тасуются, как карты в руках умелого шулера, то Козырь Эмбера в моей стопке.

Скорее, всего Вам незачем жить

[показать] ведь вы исчерпали волю к жизни. Вас мало что связывает с этим миром. У вас нет желания жить. Вы уверены, что вам больше нечего ловить. Но, может это все ошибка, так что не стоит делать необдуманных ходов. Наверняка есть кто-то, кто очень расстроится. Кому будет плохо без вас.

Пройти тест

Если я когда-нибудь и сдохну (как могу уйти, возвратиться в прах, не насытив глаз, не смирив души?), то от этих чудесных тестов - под столом, скорчившись, с коликами в животе и слезами на глазах. Мрачная перспективка, м-да, что ни говори.

Вот как мы ходим по лезвию бритвы. Не обидеть ЛЮБИМОГО научного руководителя, жаждущего узнать, а что же Летум думает о скитаньях вечных и о Земле, да и самому душой не очень чтобы покривить…

Великому слову «ИМХО» посвящается…

Нет, «житием» я свои аспирантские будни и праздники называть все же бы не стал. И не только потому, что читать книжки и думать мысли – это не работа, а удовольствие (хотя книжки, конечно, и бывают разные), но еще и из-за того, что нет четкого ощущения «погруженности» в научный дискурс. То есть именно не в науку, а в чудесное слово «дискурс», этот своеобразный стиль жизни. Впрочем, оно и к лучшему.
Что ни говори, а исследования и теории в гуманитарных дисциплинах – это игра. Увлекательная, захватывающая, в бисер, по самым, может быть, трудным правилам, придуманным человеком, – но игра. Причем дело здесь не только в пошловатой l’utilit’е, пользе нашей неизбывной, которая вообще вопрос спорный (а какая польза от литературы, например? Не будем уподобляться кадавру Выбегало из «Понедельника» Стругацких.). Дело, скорее, в том, что на любое явление можно поглядеть так, так, а еще вот этак, ну и напоследок с другой стороны – и все эти грани будут вполне верны, отличаясь лишь яркостью и качеством шлифовки. На самом деле, натуральная «Игра в бисер» (не зря она меня в свое время так порадовала – но тс-с, признаваться в симпатиях к Гессе как-то нынче неоригинально…).
Когда знаешь, что теория происхождения языка, допустим, у Марра (пусть даже и у него!) ничуть не хуже известной антиномии Гумбольдта, то есть понимаешь, что «истина где-то рядом», но где – вопрос нерешаемый, остается лишь оценить качество огранки и насладиться блеском идеи. А потом и принять правила игры, не забывая, что истина – она все же того, чем-то напоминает древнегреческого дедушку Протея – пусть его никто и не видел, зато все знают, что он и лев, и огонь, и камень – выбирай на свой эстетический вкус.
Потому-то и столь близка нам остроумная мысль, кажется, Хайдеггера: философия – это, мол, философствование. Не результат, а процесс, не победа, а участие. Ведь когда садишься играть – что в шахматы, что в «Готику2» – пусть даже и срастаешься со своим протагонистом (королем ли белым, ГГ ли безымянным), но думаешь не о том, какими лаврами увенчают победителя (угу, фигурки в коробку, диск в ящик), а как бы поинтереснее развернуть действие самой игры. (Причем здесь чем лучше владеешь правилами, чем больше знаешь комбинаций – тем динамичней для тебя же процесс.)
Страшная, завлекательная все-таки это штука – постмодерн!
Мне не близка позиция, по которой есть «игры» правильные и неправильные. Скорее, как у Уайльда (о, сколько в свое время было расточено ему комплиментов и восторгов!), есть просто игры, придуманные хорошо, и игры, придуманные плохо – интересные и неинтересные. И гуманитарная наука в этом плане так близко, как это только возможно, приближается к искусству, которое ну «совершенно бесполезно».

Своего рода лекарство. О, круто! Я легок, йо! Я приятен! Утренним пастушьим рожком, тонким таким: "Не мужчина, облако в штанах!"

А вот это уже совсем не для внешних глазок.
Используя общеизвестное и совсем неверное для меня выражение, «мир пошатнулся под ногами». Понимаешь, Эл, я никогда не чувствовал вот так – чтобы земля ходила ходуном и солнце мигало новогодней гирляндой. Вместо этого во все, как кажется и казалось, роковые моменты «жизни и судьбы» происходило что-то внутри, будто рушилась какая-то стена, нет, будто «ветер странный» проносился внутри. Не знаю, как это можно описать, слова просто не подходят, как ключ к двери.
Да, только сейчас сообразил, что непонятно, «а к чему бы это было». Меж тем все очень просто. Аннет позвонила и после некоторых общих слов и незначащих приветов… Ну да, конечно – сказала, что выходит замуж.
Что ему Гекуба? Я ведь об этом знал? – Знал. Наперед? – Наперед. Верил? – Нет.
Рассыпается Опора Ближнего круга. Жить становится хуже.

К ЖЖ я сердце приневолю…

И все-таки это так дико, так неуютно – будто вышел из дому в пижаме, и все бы ничего, да окружающие (во-во, только вдуматься в словечко, форменная охота на волков) гогочут, гыгычут, тыкают пальцами, а ГГ весь такой сонный и наивный. Классическая ситуация «все вы на бабочку поэтиного сердца». И позлословить толком нельзя: кому интересно хаять абстрактных ***, когда есть такие конкретные *** - так ведь найдут, не дай бог, расстроятся. А на «Мое собранье насекомых», чай, не Пушкин, не хватит.
Кстати, я ведь, кажется, уже охватил все углы информацией, что не люблю «корпоративных вечеринок»? Что меня от них бросает в мелкожабчатую дрожь? Праздновать нужно, как известно, или в Ближнем Круге, или в бронированном (и с перерезанным телефоном) убежище, судорожно отстреливая тех, кто через окно нехорошей Геллой лезет па-а-аздравить. Так что восторг Летума был сегодня неописуем: с утра (и будь трижды благословенна «Белая Гвардия», успокаивавшая нас всю дорогу до школки, а то бы быть тому месту пусту) к нему с нехорошим блеском в глазах (а до рассвета еще далеко…) дробно подцокивает очередной министр-администратор и интересуется, а не хочет ли (хочет! хочет! спит и видит!) ли уважаемый… любезный… драгоценный Азъ поучаствовать в… ней самой! Крпртвнй вчрнк 8 мрт. (Спеть? Изобразить? Ах, она нэ танцует?) Уважаемый и драгоценный сильно в этот момент напоминал пластиковую бутылку из под кетчупа, которую явно уже выжали до конца, но все трясут и трясут, жмут и жмут, одержимые глупом чувством… Нет, все-таки я, видимо, что-то из себя выдавил, промямлил дежурное «да-да, конечно», глазом кося на дверь, и бочком-бочком – фюить (© Салтыков-Щедрин)!
Но это-то ладно, времени еще много, землеройные способности мальчика-на-паровом-ходу всем известны (выкопаем отнорочек и ищи нас свищи)… Но тут есть хотя бы время! А вот завтра… Никто мне не верит, что институтик языкознаньица впал в маразм – а зря. Когда академик за 80 лет решает отметить Татьянин день в масштабах сектора (где средний возраст, даже если по-коммунистически отнять и поделить, будет предметом черной зависти Мафусаила) – это уже просто-таки Марианская впадина в детство.
Я не люблю праздновать чужие праздники. Особенно – в чужих компаниях. А это-то и называется «корпоративная вечеринка». Хуже нее, как известно, может быть только корпоративный утренник.

Я памятник себе. И ограда.

П'разительно, просто п'разительно: наш мальчик Летум пишет в дневник-с. Твоими трудами и молитвами, Эл, между прочим. А что делать? Нет, не в смысле "фер-то ке", а просто - скучно и грустно.
Сегодня встали (угу, а такжи в меди и бронзе) с до безумия оптимистическим на устах:
Я, что мог быть лучшей из поэм,
Звонкой птицей или розой белою,
В этом мире сделался никем.
Вот живу и ничего не делаю.

Боюсь, что второе четверостишие еще как-нибудь воспоследует - за нами не заржавеет - сталь, как-никак.

Рубрика "Вести с полей". (Ах, ну не умею я вести ваших дневников - все в кучу, не в лад и невпопад. Но ведь нужно жить, "дыша и большевея"?) Был в аспрнтрке. Тупо поморгал лучезарными очами (азбука морзе получилась: три точки, три тире, три точки) от компаративистской задачки: а какая фонема должна быть реконструирована в протосемитском языке на месте современного арабского сибилянта? - Чур меня! Под экстатические выкрики увлекшегося процессом лектора ("Эмфаза! Эмфаза!") думал о вечном.
Кстати, а вообще, нужно запомнить - чем не запись в дневник: "32 мартобря. Думал о вечном"? Или даже "Вечном"?
Однако и оно как-то пережилось (дальше было легче: история письма, абстракция, понимашь) и улетучилось. Институтик рассеялся в морозной дымке (или наоборот - скукожился?), а мы, преисполнившись музЫкой, потанцевали в книжный и домой.
Вот кстати (тоже, чем не материал для отдельного поста?), на тему музЫки. Как известно, главный герой моей жизни обычно погружен либо в глубокий депресняк, либо в себя - либо и туда и туда одновременно. Но порой - под все ту же музЫку (что-нибудь типа "Колесо, вертись на стальных шипах, Страх сгорел на семи кострах...") вспоминается, кто здесь Последний Оставшийся Барлог, выше поминавшиеся уста раскалывает коварная улыбка, из груди высверкивает глазками змея (Козьма Прутков, ага, если кто не понял), звучит с небес громовое "В профиль - Демон!" и... Да, правильно, даже трех раз для отгадки не понадобилось: "Пиппа проходит мимо". Окружающие - случайно прохожие успокоенно переглядываются: "Ф-фух, пронесло", - и идут дальше.
Вот и сегодня так было на спринтерской дистанции между институтком и метро. "А в прошлый-то раз аж до Теплого Стана..."