«Стиль – это человек.» Надо надеяться, что, как большинство таких максим, и эта – противоположна истине. Иначе, осмотревшись вокруг себя, <…> можно впасть в меланхолию, самую черную. Но я не призываю впадать в меланхолию, напротив. Надо только условиться.
Стиль – вовсе не человек, даже не четверть человека. Стиль – одна из невинных человеческих слабостей.

Г.Иванов. «Китайские тени»

И еще одно посвящение - нашему фрикативному. Раз уж пошла такая пьянка...

О, сколько раз, глядя на эту спинку в пиджачке, слыша этот мерзкий - мерзкий-мерзкий-мерзкий голос, уже почти сжимая в руках нож (черная кожаная пористая рукоятка и странно иззубренное лезвие)... О, сколько раз!

Убийца из вас бесшумный

Подкрасться и заткнуть жертве дыхалку платком с хлороформом? Пистолет с глушителем прямо в спину? Может, ткнуть чем-то острым? Да вы же спец, не мне вас учить.

Пройти тест

Приходится вырезать и копировать посты - потому что глюки...

Есть такой правильный сайт: www.gumilev.ru. Полное (с некоторыми, правда, огрехами) собрание сочинений Гумилева (Николая Степановича, конечно) и прочей приятно-полезной информации куча. Хотел вот я было обрадовать читателей тамошнего форума сообщением о том, что новый – седьмой – том ПСС вышел (вся критика), так с добавлением тем какие-то глюки. Эх, хоть в жж вас, коллеги и соратники, осчастливлю. Поделюсь маленькой филологической радостью.
На том же, кстати, сайте, сделалось мне открытие чудное: я-то думал (недоверчивый, подозрительный тип), что путала Александра наша мечты мои с реальностью, фантастику с мэйнстримом, когда рассказывала, что своими глазами видела (слышала! включала!) записи голоса Гумилева, кроме «Канцоны» («Словно ветер страны счастливой…») – ан нет, ни ночь, ни вина-наливки (что у нас там было, Олег, помнишь сюжет?) не замутнили кристального рассудка (Сашенька, я вас люблю безумно!). Автор сайта (святой человек!) обещал выложить отрывок чтения «Мика», «Осень» и «Китайскую девушку»: выпустили, оказывается, диск «Живые голоса поэтов», на «Озоне» продают. Через недели две не дождусь – сам закажу. Так, небось, и будут у меня теперь связаны эти два сюжета: записи стихотворений и ночное шоссе, по которому бредет странная троица в ватниках, ведя разговоры за науку и жизнь. Романтиш, зензухт!
Эх, вообще, что за свинство? Все каникулы просидеть бездарно в городе, в селеньях наших бедных! А Торжок? А дача Катина хотя бы? Просидеть – и это сейчас, когда вовсю уже растворяются сумасшедшие одинокие вечера, снег сходит, солнце почти незакатным стало… Стыдитесь, соратники, вслед за мной!
Вообще, где вы, соратники, а? Еще немного, и выяснится, Эл, что не только Цехерит имеет удовольствие и честь быть порождением твоего, господи прости, солипсического сознания (это был не сизигий, слышите, не си-зи-гий!), но и сам хрупких Опор тоже придумал, воплотил и вочеловечил – да вот только не сэр Джуффин, увы мне: ненадолго хватило нашего Африкана. Соратники!!! Прочтите и устыдитесь!
К слову сказать, перечитывать «Книгу одиночеств» насквозь – это настоящее удовольствие, простое и незамутненное.

Посвящается Н***

Я, однако, хорошо разбираюсь в литературе. В последнее время Летум даже сам поражается тому, насколько хорошо (и не надо, не надо про скромность и «паче гордости»). Школка, знаете ли, помогла заметить, вскрыть этот чудненький маленький талантик: достаточно на уроке открыть книжку, задавшись целью что-нибудь сказать о выбранном наугад абзаце, – и вот уже полилась широко и свободно речь, заброшены в ее поток неводы смысла, ловятся большие и маленькие рыбки символов и аллюзий. Мне не составляет труда (я, правда, сам иногда бываю удивлен этим) показать, как сделан текст, разъять его, что твой Сальери труп, а потом собрать обратно, проорать «Разряд!» – и Иегова на тучке завидует ладно скроенному и крепко сшитому Франкенштейну. Невероятная легкость – вот те слова, которыми можно назвать мои интербредации. Правда, в последнее время становится немножко неуютно: все книжки (я не говорю об истории создания, мнении современников и прочих внешних обстоятельствах) оказываются как-то очевидны, да что книжки – сам мир читается с полпинка. В «тайнописи природы» за азом как-то безнадежно-очевидно идет ижица, и составляется из этих буковок одно лишь форменное «ку» во всей своей банальной символичности.
Лишь одно меня смущает, лишь одно меня тревожит, пишем мы теперь стихами – прям хорей четырехстопный! Люди, люди не читаются. Ходят черными кляксами по такой понятной прописи – и поди угадай, то ли иероглиф это, а то ли просто «прочерк, штрих». Понять соплеменников, вникнуть в мотивы их помыслов и дел, разобраться в психотравмах я не способен. Порой кажется – да неужели же все так легко, прав был дедушка Фрейд, а потом встанешь и разведешь руками – кто ж его знает… Не я.
И поэтому как приятно, когда люди, начитавшись книжек, начинают действовать по готовым схемам имени, допустим, хоть самого глючного Джойса – главное, что тексты я читать умею, а за «людями», себя в их прокрустово ложе укладывающими, доглядеть смогу и подавно. Логика сюжета и фабулы, классической аристотелевой композиции и интертекста, по которой начинает жить собрат, так проста, «куст так хочет быть сухим», что я просто не могу – ну никак не могу отказать ему в понимании. Хочешь быть Раскольниковым – будь им! Госпожой Бовари – всегда пожалуйста! Лето Вторым – извините, занято. И я вас, милые хомбры, пойму. Пойму и прочитаю. И сдам назад в библиотеку.

Отправить - не отправить? Запостить - не запостить? Все равно сейчас ничего не придумывается: Цехерит устал - а это сочинено в порыве тому дня два назад. Не пропадать же добру. Пусть будет.

Из меня, наверное, вышел бы плохой интриган. Не Летуму стоять за троном и нашептывать планы в волосатое королевское ухо, не ему вести переписку с сопредельными странами, разделяя этих бездарей, а потом закулисно властвуя над ними – никогда видел я тех шестеренок, которые крутятся в основе мира, за пыльным театральным занавесом, под грязным красным ковром…
И не его дело нестись в авангарде груды железа, размахивая дурацкой орифламмой (или чем там нужно размахивать), орать «Монджой!», изображать «грузовой вертолет на холостом ходу», судорожно оглядываясь, как бы не задеть кого-нибудь из соратников, всегда мечтающих если не ткнуть в спину холодным и заостренным, то уж оставить эту спину без прикрытия.
Не доверять. Доверяться, но не доверять. Извольте, откровения и страшные тайны – к услугам. Но я помню, кому их рассказываю.
Поэтому его – выйти одному (о, только одному!) против толпы этих идиотов, расфуфыренных регалиями, оседлавших космического базирования асфальтовые катки, лужей пролитых на поле перед Дворцом – выйти и одним словом, коротким взмахом руки в ярости и славе, сходящей на венчанную главу: «Мене! Текел!..»
Он один. Свой любовник и своя тюрьма, свой червь и свой бог.

Слава поэта меня не соблазняла, я хотел стать не Лермонтовым, а Демоном и кружить над Хамовниками.
(Эренбург, «Люди, годы, жизнь»)

Мои светлые друзья и френды! Нет ли у кого-нибудь вдруг, случайно, ненароком желания посетить концерт "Мельницы" в Туле вечером 27 числа (четверг)? Для этого, правда, еще нужно съездить и купить билеты - но когда нас останавливали препятствия? (И не надо говорить, что почти всегда, сам знаю.)

Тут в школке выбирают лучшего ученика, и кандидатам нужно себя, кгрхм, презентовать. Не смог удержаться.



Стал короной иней на челе…
«Мельница»

Уходит прочь недуг, приходит забытьё.
М.Щербаков

Почтеннейшая публика! Высокая комиссия! Вы собрались здесь, чтобы выбрать лучшего-из-людей. Правда, приятно? Оценивать, опрашивать, обмеривать, общупывать… Что? Вы протестуете? Не хотите общупывать? – Зря. Ах, тут выбирают не лучшего-из-людей, а всего лишь лучшего из учеников нашего славного …бного заведения? Это, право же, менее интересно и меня, признаюсь, тогда мало жжот. Прошу заметить, мало жжот именно через О. Как-то с некоторых пор, знаете ли, стало немножко равнофиолетово, кто из достойных коллег первым допрыгается до финишной черты. Вы не замечали, что там (по странному стечению обстоятельств) в конце концов оказываются все? Но вы не отстаете, вы настаиваете и просите рассказать о себе. Почему бы и нет? – Меня не убудет, да к тому же это один из столь уже немногих интересных для нас разговоров – о себе, своих привычках, своем круге… Начало романа, который, как известно, длится всю жизнь. Только вот не нужно кричать «фора» и «бис» или там кидаться несвежими помидорами: во-первых, все равно увернусь, во-вторых, самоутверждаться мне что-то в последние годы надоело… (А, я уже говорил об этом? – Ладно. Впрочем, боюсь, еще не раз повторю. Как оказывается, мыслей в мире вообще не так-то уж и много, приходиться повторяться.) Да и потом, кстати, кто вы такие, высокая комиссия, чтобы судить меня? – Нет-нет, никакой мании величия, зачем, так, просто толика гордости. И все же…
Вы таки хотите услышать: о мальчике, который вырос в бедной, но честной семье. Или, наоборот, в богатой и бесстыжей? А какая, право слово, разница? Главное, что вырос, с трудом смирился с этим фактом и сейчас развлекает здесь вас, отрабатывающих зарплату и веселящихся бесплатно. Поэтому не просите рассказа в палитре розовых слюней о розовом же детстве. Те, которые я, его помнят очень смутно, не отказались бы попробовать пару-тройку раз проиграть другие варианты (да-да, я тоже смотрел «День сурка», обижался на «Горячий камень» и примеривал «Дневник Никиты Воронцова»), но проходить, как «Готику 2», заново – «спасибо, нет». Там, в этом детстве, нет меня, там лишь росток, который мог проклюнуться ветвистым дубом, полезной пшеницей, ядовитой омелой или погибнуть, не распустившись, вообще. И, тем не менее, вырос (порой, это странно самому) и стал.
Я не ведала, кем я хотела быть,
Потому и сумела стать.
Хотя опять же – кем? Нет, правда, это даже удивляет, как равнодушен я сейчас к своему детству. Будто и не я там, с этим памятным кожаным портфелем, между этими плитами стройки, что заброшена неподалеку от школы (не этой, другой, ее уже нет), рядом со старой липой, смешно отставивший в сторону левую ногу – потому что так красивее и (он не знал этого слова) романтишнее. Нет, это не я, не мы.
Вы торопите. Вы хотите знать о лучшем-из-лю… Ах, да, из учеников школки. Где же он? Где же появляюсь я, тот, который смотрит сейчас в зал сквозь прорези глаз? Знаете, кажется, это начиналось где-то в районе «Копей царя Соломона». Тогда я почувствовал, только ощутил, чуть уловил и даже не понял что – сам называл это «презрением к миру». Когда где-то в груди (нет, не сердце, зачем) становилось так мучительно, нужно было уйти, вдруг проросшими когтями вскрыть ребра и взвыть от безысходности, безвыходности, потому что оно никуда бы не ушло, оно осталось бы со мной, внутри, в нутре меня, и возвращалось бы раз за разом… А потом стали наступать вечера. Эти летне-осенние вечера, которые охватывали голову тоской и мукой, когда некуда деться от себя, от мира, времени, слышите, вашего времени, когда знаешь, черт возьми, что
В мире есть иные области,
Луной мучительно томимы,
видишь их сквозь увядающий огонь больничных тополей, ищешь лестницу богов, зеленую дверь и не можешь, не можешь найти.
Пока вместо зеленой двери не открывается потайная калитка в Вечность (дура!), но сам ты уже слишком умен, чтобы пойти по этой дорожке, раз и навсегда уводящей из Сада расходящихся тропок, о которых я – вот теперь уже я – все равно еще не имел никакого понятия.
Но простите, опять простите, вы же ведь хотели биографию. А от нее умирают. У меня нет, вы не поверите, честное слово, самое честное из всех честных слов, нет биографии, и если вы заглянете в паспорт (биографии нет, а паспорт есть – чудеса, правда?), это последнее прибежище реальности, то найдете там – да, найдете, пару штампов (пошлых, литературных), но никак не меня. У меня нет биографии, у меня есть библиография. Представить? «Дюна» и «Наоборот», «Анахрон» и «Город и звезды», «Одиссей покидает Итаку» и «Бездна голодных глаз»… Мы всегда очень любили фантастику. И очень не любили действительность. Сколько роскошных эльфийских легкокрылых кораблей разбилось о ее базальтовый берег, сколько бледных подводных растений выросло под этими угрюмыми утесами. И не пересчитать.
Да, я вижу, вы смотрите на часы. И на Читать далее...

Ответ на вопрос администрации школки: "Как молодой специалист в моем лице борется с проблемами в педагогической деятельности?"

– У вас есть проблемы?
– У нас нет проблем! Проблемы есть у физики и энергетики.
«Физтех»

И право, ну какие у нас могут быть проблемы, или даже, как говорил тролль Кумле, «порблемы»? Сплошное счастье в работе и успехи в личной жизни. По суровому гамбургскому счету, трудности могут возникать из трех вопросов: что, с кем и как. Нет-нет, это не то, о чем вы подумали, а сугубый педагогический процесс. Так вот, значит, «что». – Литература, наше все и еще немножко. Чем мы занимались всю сознательную жизнь по велению сердца и еще пять лет по суровой, хотя и приятной необходимости? – Чтением – и только им! Это ж как в анекдоте: «А у вас еще и деньги платят?!» Не махать кайлом на заводе (такое вот у меня специфическое представление о физическом труде), не решать зубодробительные примеры-уравнения, тоскливо созерцая иксы с игреками, мечтая дописать к ним «и с птичкой», не резать животинок, вдыхая эйфорический аромат формалина – нет! Тихо-мирно, обложившись подушками и бутербродами, угнездиться на диване, раскрыть, скажем, Валерия нашего Яковлевича Брюсова – и наслаждаться… Вот вчера, к примеру, только нашел у него чудный образец пеона третьего – что может быть этого приятнее и веселее? – Разве что пеон первый.
Так ведь мало того, что нашел, прочитал, порадовался – еще и других можно осчастливить! Типа увлечь, типа зажечь, паучком пробежаться по текстам и образам, связывая их единой нитью смысла и метода… А потом целый день быть в восторге от собственного голоса, шить из него штаны всех возможных расцветок – нет, это положительно лучшее из возможных развлечений, а уж если «Игра в бисер» тебя в свое время очаровала – так и вовсе не нужно другого счастья. Поэтому вопрос «что?» даже и не стоит, нету его в помине и совсем.
Дальше должен следовать вопрос «с кем?» Фигня вопрос, прямо скажем. – Со старшеклассниками. Конечно, среди этих «юношей светлых» и девушек с «кудрями душными и взором призывным» встречаются – да, восплачем, други,– отдельные неправильные оппоненты, увлекающиеся физкультурой и журналом «Yes» (а никак не «Если»), но процент их исчезающе мал: даже в распоследнем Барыбе можно найти зерно разумного, доброго и вечного и, зажав его в уголке, прочитать с горящим взором всю «Войну и мир» вкупе с нетленным анализом ее редакций Эвелины Ефимовны Зайденшнур. Можно-можно, правда-правда! И еще открою страшную тайну (пробежав глазами по углам, издаю страшное шипящее «Тщ-щ-щ!»). Со многими коллегами-учениками разговаривать куда как интереснее, чем с доцентами и прохвессорами – у них по преимуществу такое косное мышление, такие окаменелости прячутся под черепной коробкой… Но это, как говорится, ладно, ламентации Муад’Диба, к делу не относящиеся. А здоровый цинизм, которого наши старшие товарищи лишены по определению! – Нет, право слово, с одним вьюношем, пусть и не читавшем эпохального труда Михал Михалыча Бахтина «Эпос и роман», общаться куда приятнее, чем с целым круглым столом научных сотрудников, этот труд законспектировавших.
Итак, остался вопрос «как?», извиняюсь за рифму. – Легко! Здесь, видимо, предполагается побиться головой об асфальт (16 см лобовой брони!) и зарыдать: «А-а, не знаю как, помогите-спасите, подарите методичку!» Это, возможно, невероятно, но я знаю! Шестым чувством, пятой точкой знаю, третьим глазом вижу – и провожу в жизнь. Не потому что пять лет изучал великую науку методику (молчание, друг мой, молчание), а просто знаю:
И птица летит по ветру, не зная о ветре,
И рыба плывет в океане, не зная воды…
Впрочем, если очень понадобится, Летум сможет даже воспроизвести про «знания-умения-навыки», только вот будет это напоминать бегуна, для стометровки запасающегося костылями. Но если нужно – всегда!
Подведем, значит, итоги. Mea culpa, mea maxima culpa, но проблем в педагогической, прости господи, деятельности молодому специалисту обнаружить не удалось – хотя искал честно, с фонарем и собакой. Рефлексия и интроспекция – это вообще наше хобби…

Цитата из выступления проф. И.О.Шайтанова, члена жюри премии Букер, на пленарном заседании XVIII Пуришевских чтений (стенограмма - Цехерит (c)): "Борис Рыжий - это самый поразительный поэт, появившийся за последние десять лет и уже успевший повеситься в свои двадцать шесть".

В колонках играет - "Инициалы" Щербаков

И вот тут-то и выяснились в знаниях Манюнчикова пробелы немалые, а точнее – один большой девственный пробел с редкими оазисами обрывочных и весьма куцых знаний. (Олди)

Сколько связей, которые еще находить и находить, сколько текстов и имен, которые еще узнавать и узнавать… Вот сегодня, например. Кто читал «Аэлиту», помнит, что элитой Марса были потомки атлантов, по какому поводу Толстой и делает длинное отступление об истории затонувшего острова. А я сегодня в седьмом томе Брюсова (бордовое советское издание – что имеем…) нашел курс лекций по истории крито-микенской культуры, причем добрая половина текста – гипотеза о влиянии Атлантиды на развитие мировой истории. Вот вам и корни «Аэлиты»! Совсем не «голый» Платон! Сюда же, кстати, и вся теософия конца века, в которой я полный ноль. А Геворкян, в «Темной горе», как оказывается, списал у Валерия Яковлевича далеко не только «Гору звезды». О, параллели и меридианы! И совсем уж между прочим, концепция Хейердала чуть ли не дословно повторяет еще дореволюционные мысли Брюсова о влиянии «пракультуры» на все очаги цивилизации древнего мира.
И никакой гениальный академик этого не расскажет: на все сто процентов уверен, что я увидел это первым. А дальше-то, дальше?
– «Бесполезно умрут…»

Я войду в дома просторные,
Сердце встречами обрадую…

На самом деле, сейчас у меня уже нет вчерашнего запала и трагического пафоса. Трезвый и расчетливый рассудок, любимый хладный ум, переварил все, что нужно было переварить, перемолол, и вышла, ровно по пословице, мука. Первого, заметим, сорта. Я тут, значить, в пенатах во вторник был, самых что ни на есть родных. Вошел под темные своды, свершил бедный обряд – в Приют, короче говоря, заглянул ненароком, на Пуришевские (ажно восемнадцатые!) чтения, на пленарное заседание. Да нет, ну, конечно, не дела ради, а потехи для, но… Что нужно делать, если чего-то боишься так, что только в зеркальном щите это что-то и готов рассматривать? – Правильно, прятаться под одеяло. А я вот не спрятался (не виноват!) и пошел навстречу, размахивая присущей ностальгией. Кто на ны?
И правда, Летум ведь боялся, целый год боялся снова зайти в институт – казалось, что все, вытащили злые люди из пенька глухой полночью заговоренный нож, и бегать мне теперь по лесу, репьи собирать до скончанья лет – но смотри-ка, вовсе и не так. Вот он ножик, вот пенек – прыгай не хочу. Вошел – будто и не выходил. Не веря себе, в зеркало вгляделся, куртку скинул, гардероб, лестница, двести девятая… Я это помню, я это видел, вскроем консервы марки «Deus». Только вот незадача…
Сколько раз читано (где вот только? – память, память…): не надо, мол, искать запасной вход в реку: там русалки сидят, защекочут до смерти, да и вода утекла, ищи ее теперь в море-окияне. Но мы, как настоящий фольклорный персонаж, все запреты нарушили, нам яблок молодильных подавай. ЩАЗ! Не был Летуму никто рад. Потому что никого и не было. Не удалось изобразить Фамусова, чтобы, разведя руками в стороны, пробасить: «Ба! Знакомые все лица!» Так, разве что пара-тройка харей – но в них мы, как известно, плевали… И сам Летум – поверите ли – тоже никому рад не был… Москвич в гарольдовом плаще, классический экземпляр.
Оно ведь, с одной стороны, обидно. Сик транзит и все такое. А с другой – ожидал я ли чего-то другого? Разве что неба, вполне уже традиционно рушащегося на плечи. Как всегда – не дождался. Что ж, синее пламя всегда было самым страшным оружием на Темной стороне. Гори, моя слабая память, гори-гори ясно!

Господи, мне же завтра в школку! И ведь это абсолютно нестрашно: все знаю, что нужно говорить, все взвешено и рассчитано, бомболюки полны, а руки дрожат, и в глазах двоится. Недопил я в детстве валерьянки, а теперь уже поздно. Только и остается спрятаться с утра в плеер, да сейчас в сон завернуться.
Как не хватает посоха, на который можно было бы опереться!

Хм, а ведь я и забыл, что два часа тому назад еще было первое апреля, за весь день не вспомнил ни разу. Дипломатические отношения с календарем разорваны в одностороннем порядке. А ведь позавчера даже отмечать хотел – не, не день дураков, он наш утонченный вкус смущает намеком, а вполне себе 32 мартобря. Почтить память «титулярного советника и короля Авксентия Ивановича Поприщина» (© В.Савченко).
Сейчас, сейчас будет комментарий, не волнуйтесь. Значит, во-первых. Был такой волшебный фильм «31 июня» по слабой (кому как, конечно) одноименной повести Пристли, Джона нашего Бойнтона. Так вот, в фильме (вдруг кто помнит?) не очень светлый волшебник Мальгрим (Этуш), прибыв из самых что ни на есть артуровских времен в современный трактир, присел за столик в уголке и в целях соблазнения главгероя произнес завораживающим, чарующим голосом: «Сегодня лунный день. 31 июня». («Каскадом рушатся вероятности…») Кроме главгероя был заворожен – раз и навсегда – и Летум. Сколько раз я пытался повторить эту интонацию, этот тембр – так, чтобы слегка вздрогнули, мелодично простонав, фужеры в буфете, чтобы глаза подернулись поволокой, и повеяло из-за дверцы серванта (той самой, на которой лицо из натурального шпона) свежестью и сыростью колдовского тумана. Не выходило, не вышло.
К заветным словам «31 июня» никогда, кстати, не был причастен горинский Мюнгхаузен – вот не люблю я его, не сложилось, зато когда Азъ узнал, что один из альбомов Хелависы так и назывался – «Лунный день», то радости узнавания, совпадения, а главное – ощущения – не было конца. И до сих пор, между прочим, нет. А лучше объяснить я не умею.
Авксентий же Иванович Поприщин – гоголевский сумасшедший со своими чудными датировками дневника – тем и хорош, что был (как, вы не знали?) испанским королем, оставаясь при этом титулярным советником. Ну, или не очень оставаясь. Знакомый сюжет, правда?

Там, где все сверканье, все движенье,
Пенье все – мы там с тобой живем.
Здесь же только наше отраженье
Полонил гниющий водоем.

Ну так… С 32 мартобря!

Брат мой, я вижу глаза твои тусклые…

Целый день бродишь бесцельно, ночью во сне думаешь (читаешь лекции, рассказываешь о проблемах литведа) на полных оборотах, так что встаешь уставшим и раздраженным – а время капля по капле уходит, и вот уже Собачья звезда падает в озеро. И снова школка-дом, школка-дом.
Если заняться привычным делом интроспекции, то выяснятся забавные подробности: какая любимая мысль бронепоездом разъезжает по туннелям головы. Это не рассуждения о том, «ах-как-плох-сей-мир» (как у Монморанси в «Трое в лодке»), не (да никто и не сомневался) то, чем я занимаюсь круглые ночи – разговоры об особенностях поэтики Есенина (вчера приснилось, очень стройненькая концепция), и даже не драматические поиски «с кем бы провести ближайшие n лет». Совсем не этим мы себя развлекаем. А вот и не угадали, а вот и не угадали!
В последнее время я полюбил фэнтези. С помощью ли игрушек, просто ли так – бог весть. Но это и неважно. Главное, что там есть герои (если хорошая книга, то и люди), которые… А что «которые»? Я ведь даже и не знаю, как это написать… Которые могут за версту кидаться огненными шарами? Сводить звезды с небосклона? Жить в башнях из слоновой кости, устраивая ночами фейерверки? Изменять свое тело по последней моде, закутываясь в невероятно стильные черные плащи (и не забудь о амулетах и перстнях!)? Не смущаться мнением «широких масс», а заставлять смущаться их самих?
Достойные коллеги не верят? Достойные коллеги смеются? А ведь это правда, самая правдивая из правд, добытая с ледяной глубины отвратительно голубых глаз. Когда идешь по улице, лавируя между прохожими, то из пальцев вылетают черные сполохи, расталкивающие их. Когда сидишь на очередном научном действе, то за окном мир вдруг выцветает в негатив, а ты выходишь на подиум (на кафедру, на постамент) и говоришь: «Извините, пришло время познакомиться…» Когда безвольно и бессильно жмешься в кресло и от тоски некуда – совсем! – деться, то ждешь, вцепившись руками в подлокотники, что сейчас, еще немного – и наступит Метаморфоз, за окном пробарражирует голубой грузовой вертолет (желтая подводная лодка!), а если может он, то почему не можешь и ты? – Каскадом рушатся вероятности, а на дне плененный Летум, наконец расправляющий плечи… А вы никогда – в надежде – не произносили «афро-аместигон»?
«Птичка в клетке», Эл. Джинн в бутылке, дракон на привязи, мандрагора в гербарии…

Цитата из поста сообщества «Одинокие»: «Заходите на мой днев. Там больше о моем депресняке».
И еще один шедевр из Лиры:
Я тебя целую, стиснув зубы.

А не плюнуть ли нам в харю дуры-Вечности?
– Смачно?
– Само собой!

Была, значит, у Владимира Фирсова повесть «Руки твои как ветер». Повесть про штуку-с-кнопкой. И про девушку. Про большую и чистую любовь хозяина штуки-с-кнопкой к прекрасной девушке. Любовь, как это всегда бывает, протекала без взаимности. Девушка любила ходить в лабораторию, где делали штуку, мило кокетничать и «эт сетера, эт сетера». А ведь кнопку нужно было только нажать. И глаза бы той, чьи руки как ветер, вспыхнули синим пламенем – и было бы главгерою счастье, потому что штука-с-кнопкой именно это и делала: настраивала девушку с главгероем в резонанс. Идеальный муж экс махина.
Но, конечно, нельзя без рефлексии. Тут же не просто микросхема на полупроводниках, тут чувство – сломать душу живую, через колено перегнуть, в сердце шелковый красный флажок вставить. Нельзя! Так кнопка и осталась нетронутой, а герой удовлетворенным своими морально-этическими качествами. Ура ему.
Я никогда не хотел переворачивать землю. Я только хотел нажать одну маленькую кнопку. И хочу. И совесть меня – не мучает.

И все-таки его призвание – это судьба Обломова. Редко-редко встречаться – лучше созваниваться – с Ильинской, а в остальное время читать, играть и спать (и видеть сны…). Разве что еще тревожными летне-осенними вечерами выскальзывать налегке из дому – и возвращаться обратно.
Да вот, это было написано вчера. А за ночь как раз успел присниться сон – и отнюдь не про Обломовку. Про школку. И это печально

Однако ведь взошла Собачья звезда! После «Катали мы ваше солнце» Лукина появление светила на небосклоне представляется не иначе как выстрелом из катапульты. Огромный тяжеленный металлический шар со стоном взмывает к облакам, чтобы рухнуть в озеро на закате. Вот и с Собачьей (эх, не Темной…) звездой такая же история.

В те дни, когда на нас созвездье Пса
Глядит угрюмо с высоты зенита,
И свод небес, как тяжесть, оперся…

И правда, с одной стороны, конечно, чудно, что вроде и работает Мальчик-на-паровом-ходу, пыхтит, а все у него заместо отпуска каникулы, а с другой… Снятся, будь они неладны, какие-то уроки, и, пребывая в объятьях Морфея, думаешь отнюдь не о побелке потолка, а о материале для следующего занятия. Спасите-помогите! И Пес хмурится с небес.

Кто бы мог подумать! Оказывается, в жизни так трудно быть пофигистом… Нет, то есть не так, быть-то им как раз легко. Грустно, безнадежно, сюицыдально, но легко. А вот со-су-щест-во-вать (ах, извините, здесь так тесно, а у вас так много любимых мозолей…) с увлеченными «работой и карьерой» как-то не выходит. Заржавленным ключом открываешь старый пиратский сундук, руку в него по плечо, шаришь, вытаскиваешь, наконец, потайной фонарь и вперед – мигать болотным огоньком, искать человека.
Нежный брат мой, вновь крылатый брат!..
Не-е-ет, путники нынче пошли правильные: они ходят только по торным дорожкам и по казенной надобности. Истоптали ее уж всю, надобность бедную, а все ходят и ходят. А! Ходи хата, ходи печь! Стоят, стоят проклятые.
Ну же, давай, заклинай их, их всех, ты же можешь, ты же настоящий шмаг! Обвяжи гримуаром, гневом сожги, пеплом развей, словом воплоти – НЕ ДОЖДЕТЕСЬ! Да, это верно, не дождутся. Да и не собирались они, собственно, ждать. Зачем? Да и ты не собирался ничего такого, правда? Посверкал в зеркало глазами, почитал на сон грядущий Гумилева – и будет. Покойной ночи.

Анекдот из сегодняшней жизни. Звоню в поликлинику вызвать маме врача. Диктую номер полиса (кто не знает, последние цифры в нем – дата рождения) и слышу, как медсестра в трубке комментирует коллеге: «Хоть и пожилой, а голос та-а-акой сексуальный».