Был Дарвин великий ученый,
Но он красоты не имел.

Правда, ведь горел, когда пост предыдущий писал. Да что там горел – пылал!
По капле, по капле, но методично заливаем жар холодных числ в нутре. Иногда еще взвиваются кострами синие ночи, дудит в свою дуду пионер души моей, всегда готовый (чем, как известно, и отличается от котлеты, которую еще нужно)… Но не те это костры, неправильные, и, вероятно, в них кладут неправильные дрова. Потому что цвет огня должен соответствовать, гармонировать с общим фоном. Синим ночам пристало только синее пламя. На худой конец – фиолетовое – (томно) «В крапинку!»
Кстати, когда в детстве меня спрашивали о любимом цвете (какими скорбными глазами смотрел на интересующихся тогда Летум), то я всегда терялся. Не было у меня такого. Я мог рассказать о любимой книжке, погоде – да и то с натяжкой – а вот цвет окончательно ставил меня в тупик. Да-да, уже в глубоком детстве живопись была мне глубоко пох. Но интересующиеся не уставали. Что ж, спрос рождает предложение. Самым коротким карандашом, какой только был в пенале (а пенал в ящике, а ящик в тумбочке, а тумбочка в маленькой комнате…) – так случилось – оказался фиолетовый. И ответ был готов. Впрочем, даже не знаю, может, общий оптимизм натуры уже тогда, дцать лет тому назад, проявил себя таким извращенным образом?
И до сих пор любимым цветом остается он – беззвездное ночное небо, чуть шершавый на ощупь бархат.
Принцип свободной ассоциации. Детство и ночь. Однажды на уроке русского языка его классу был задан сакраментальный вопрос: что бы вы сделали, если бы стали невидимкой? Увлеченный фантастикой Азъ промычал что-то про «про… пробрался бы в ракету и полетел на Луну». Не бейте его за это, ладно? Мне до сих пор стыдно. А честно ответила только одна девушка (несостоявшаяся любовь! Плачу.): «Я бы людей по ночам на улицах пугала». Конечно, все ржали. Свистели и улюлюкали, тыкали пальцем и презирали – как же, мы вот на Луну летим, а она людей! по ночам! на улицах! Хи-ха-хо-хы-хы!
Не помню, как тогда, а сейчас я точно предпочту униженному «Дядь космонавт, дай порулить!» крупный газетный заголовок «Дважды герой России до смерти запуган невидимым учеником шестого класса». А кто не с нами – может лететь на Луну.

Вот такой и должна быть настоящая наука: непринужденные заметки на полях, пустые, в принципе, разговоры, в которых случайно промелькнет фраза типа «А я вот вчера читал…», но на кухне свистит чайник – и мысль может продолжиться, а может и нет. Никаких библиографий, никаких вышоких штилей…
На мимолетную минутку
Дохнул, повеял, озарил…
Пояснюсь. Сегодня я таки прочитал «Переписку из двух углов» Иванова и Гершензона. Цехерит терпеть не может обоих – и записного символиста, и занудного «образованного человека», но раз уж нашлось в Сети, то почему бы и нет. Книжка, и правда, весьма скучная. Довольно стандартные и ожидаемые рассуждения на тему культуры-мультуры, бога-шмога и т.п., к тому же изложенные с таким воистину профессорским пафосом (цитата именно из письма!): «Дорогой друг мой, мы пребываем в одной культурной среде…» А письмо-то неофициальное, а приятели-то старинные…
Но ладно, не об этом речь. Глазки мои уже было слипались, как вдруг на тринадцатой странице раскрылись, будто прожекторы в ночи зажглись. Даже (честное слово!) сказал я «От так-так», поражен будучи безмерно. Опять цитата (Гершензон, «Переписка…»):
«Чего я хочу? Хочу свободы сознания и исканий, хочу первоначальной свежести духа, чтобы идти, где вздумается, неистоптанными дорогами, неисхоженными тропами, во-первых, потому, что это было бы весело, и, во-вторых, потому, что—кто знает?—может быть на новых путях мы больше найдем. Но нет: главное потому, что здесь скучно, как в нашей здравнице. Хочется в луга и леса. Я не только хочу—я твердо верю, что так будет; иначе, откуда во мне это чувство? Подлинность и сила моего чувства – порука мне в том, что так будет. Вы знаете: от пресмыкающихся произошли птицы; мое чувство—как некогда жжение и зуд в плечах у амфибии, когда впервые зарождались крылья».
Дальше не суть, дальше неинтересно, как и прежде. Первые строки (и весь смысл позиции Гершензона) – чистый акмеизм, классический "Новый Адам" – а второе, по Городецкому, название акмеизма – именно «адамизм» («Мне кажется: какое бы счастье кинуться в Лету, чтобы бесследно смылась с души память обо всех религиях и философских системах, обо всех знаниях, искусствах, поэзии, и выйти на берег нагим, как первый человек, нагим, легким и радостным, и вольно выпрямить и поднять к небу обнаженные руки, помня из прошлого только одно—как было тяжело и душно в тех одеждах, и как легко без них». Тот же Гершензон чуть выше.) Но даже если забыть об этом – мало ли совпадений, да и восемь лет уже прошло со времен акмеистических манифестов. Но образ, образ! «…жжение и зуд в плечах у амфибии, когда впервые зарождались крылья». «Шестое чувство» Гумилева!

Как некогда в разросшихся хвощах
Ревела от сознания бессилья
Тварь скользкая, почуя на плечах
Еще не появившиеся крылья,

Так век за веком – скоро ли, Господь? –
Под скальпелем природы и искусства
Кричит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган для шестого чувства.

Я, конечно, пулей в комментарии к четвертому тому стихотворений – нет! Ни слова. Дата написания («Огненный столп») – лето двадцатого. «Переписка»? – Самое начало июля того же года! Как? Откуда? Таких совпадений не бывает! Гумилев к этому времени с Ивановым уже разошелся (критикует его весьма нелицеприятно), письмо Гершензона выйдет в книге только год спустя. Но дословное сходство образов очевидно! (Впрочем, может я зря воюю? Просто не знаю какой умной книжки?)
Вот так. Сижу я обрадованный и удивленный – и не знаю, что делать. И не узнаю, скорей всего. А только сегодня в аспрнтрке слышал мнение одного вьюноша (коллеги, прости господи): всякое лыко да будет в строку. Придумал что-нибудь – статью ваяй срочно, а то помрешь, академиком стать не успеешь. На самом деле, как говорят наши арварохские друзья, «легче умереть».
Так что радуйтесь, друзья мои уже не арварохские, и если кто что может сообщить по волнующему поводу – порадуйте словечком, ладно?

А иногда в книжных я захожу в раздел, извините, эзотерики. С презрительной улыбкой (ну, вы же понимаете, что это я так, мимо проходил, развлечься решил, на глупость людскую полюбоваться) двумя пальчиками беру какую-нибудь «Практическую магию», перебираю брезгливо странички, натыкаюсь на рецепты по достижению просветления за пять уроков (два месяца, три года, четыре реинкарнации) и ставлю назад – небрежно так ставлю, неаккуратно.
Зачем? Зачем я, трезвый, как рама с выбитым стеклом, циник, скучающим взглядом просматриваю все эти Каббалы (сделайте мне комплимент: от «Разговоров с ангелом-хранителем» Цехерит все-таки воздерживается)? Зачем ржунимагу над милейшим Папюсом и покупаю все-таки (да вот!) Забылина (как же, фольклор, ага!)? А чего отвечать, все и так понятно: по пляжам я не хожу, коньячком не балуюсь, значит, с джинном мне не подружиться. В турпоходах по «аномальным местам Подмосковья» наш Мальчик тоже замечен не был – прости, урочище Шушмор, придется тебе светиться ночами без меня и впредь. Да и в собственную избранность верится как-то мало. Сам себя не изберешь, как известно… Эй, Инносы и Белиары всех мастей, никому тут Избранный не нужен? – Маг огня высшей категории, со справкой! – Нет ответа…
Вот и остается разыскивать на полках магазинов и библиотек книги песчинок, репринтные издания Некрономикона. Пентаграмку закрыть, свечку зажечь, афро-аместигон сказать. И будут тебе девятые врата, а за ними реки молочные, туман колдовской над озерами русалочьими.
Тогда и сбудется сон мой давний,
И я неслышно уйду отсюда.
Поигрушки все это, медь звенящая, кармы диагностика, а ведь иногда заходишь в книжном в раздел эзотерики…

P.S. Администрация дневника рассмотрит предложения по проведению спиритических сеансов, магических ритуалов и пр. Обращаться в комменты.

Спать хочется. Сейчас вот возьму и пойду. Зевок, еще зевок!

Сегодня каменное сердце дало трещину. Он стоял на берегу пруда и смотрел на воду, по который расходились круги от дождя. В воде плыла утка, перебирая своими красными перепончатыми лапами. И Летуму стало вдруг так спокойно, так тихо… Не нужно было никуда спешить, ничего делать, мучаться какой-то пустой суетой, беготней и маятой. Просто стоять на берегу пруда и смотреть на утку под дождем. Конечно, это скоро прошло, конечно, печальный вздох, вырвавшийся из его груди, быстро превратился в паровозный свисток Мальчика-на-паровом-ходу, но ведь было, было это «мгновение тишины». Значит, еще не все потеряно, еще могу я выскользнуть из брони центона, оставив ее на растерзание тем самым «врагам», а сам ящерицей прошуршать по берегу и замереть, глядя в воду, задремать «в священный вечер у ручья». Только бы не забыть об этом, только бы не забыть…

Как известно, сэр Кофа совершает глупости раз в сто лет. В подражание ему я где-то раз в два года забываю дома ключи. Устало подхожу к двери подъезда, сую руку в карман и с привычным, в принципе, проклятием вытаскиваю ее обратно – без ключей, но с кукишем. В колесо телеги жизни всунута палка: трык-крык, слезай, барин, чинить будем.
Ничего страшного, конечно, не происходит, нужно просто дождаться вечера, когда придет мама, произнесет волшебное «сим-сим», и можно будет вслед за нею переступить порог. А пока сколько-то часов свободы, ну вот то есть полного ничегонеделанья, якорь поднять, сходни убрать – как там дальше?
И все-таки неуют. Словно в любимых «утренних асфальтовых южных городках» (а что вечерних, деревянных и северных – так какая разница?), когда ключи от гостиницы уже сдал, поезда нужно еще часа четыре дожидаться – странно становится, пусто, прозрачно…
Вещи теряют свое ощущение места,
Улицы, площади не занимают пространства,
Город становится памятью, музыкой жеста,
Чем-то лишенным статичности и постоянства.
Не просто не знаешь, что сделать с телом в эти вдруг возникшие часы свободы («Швабода! Швабода!»), а еще и мучаешься им: нескладное ты у меня, неловкое. Полупустая сумка начинает вдруг немилосердно тянуть к земле, ботинки жмут, волосы и те лезут на лоб… Самое лучшее сейчас – сесть в первый попавшийся автобус и ехать, куда глядят глаза его водителя. А потом обратно. Так и время пройдет. Час за часом, год за годом.
Дешево, правда?

Не-е-ет, если вы думаете, что розовый ежик – милый и пушистый зверек, радостно похрюкивающий в грудах опавших яблок, то ошибаетесь. Сильно-сильно. Наш колючий друг розов по двум причинам. С одной стороны – иглы. Длинные, с зазубринами, чтобы труднее было врагам вынимать их из нежно-ранимых тел, ядовитые иглы, за версту кричащие: «ну, подходи, кто на новенького!» И конечно, на этих иглах сгустилась кровь тех самых врагов. Сгустилась, застыла и запеклась. А что кровь эта больше похожа на сиропную водицу – так то враги виноваты, а никак не ежик, извините.
Ну, и если уж рассказывать страшным шепотом все-все-все тайны, то (тс-с-с!) наш ежик – самая настоящая Закатная тварь, на иглах которой играют отблески умирающего солнца! Маленькая миленькая Закатная тварь!

Настроение сейчас - мерзкое

Вероятно, мне нужно стать старым, очень старым, может быть, даже встать из гроба каким-нибудь погожим вечером, талифа куми, встать и пойти, теряя по дороге куски плоти («Теперь, когда я сгнил, и черви обглодали…»), чтобы, наконец, перестать слышать обвинения в «юношеском максимализме». Хотя подозреваю («полагал и уверен был даже»), что и после того, как рука с обрывками сухожилий откинет крышку гроба, из соседнего склепа выберется, щурясь на луну, какой-нибудь зомбь и прохрипит: «Еще тоже! Разложиться толком не успел, а уже встает, хррр».
Мой кривой главный герой с детства, с самого раннего детства жил в стране слепых. Зажатый в единственном глазу «талант двойного зренья» (тесно!) позволял ему видеть суть вещей, а вокруг ходили слепые и рассуждали о невозможности, о всей абсурдности такого дара: ведь они-то сколько лет прожили на свете и не видели ни-че-го, что вообще за странный глагол: «видеть», что за юношеские фантазии? Я привык. Одно время перестал говорить о цветах мира, но все равно прослыл сказочником и забавником. Потом не выдержал, вошел в обличительный раж и «в устах» стал наглым скандалистом. И все время за спиной или в лицо шуршало слово: юнец!
На моих плечах груз Вечности! Время обходит Летума стороной, боясь столкнуться со своей старшей сестрой. Это над вами раскачивается дамоклов маятник, это вы осыпетесь прахом – и все равно ничего не поймете, не увидите, потому что не можете видеть. Блаженны нищие духом.

Ты — Розовый ЙОЖЫГ

Большой оригинал, полный маразмов и гениальных идей. Общается с подобными себе, поскольку остальные его недолюбливают или принимают за укуренного. Жывотное яркое и безбашенное.

Пройти тест

Искря огнем (из ноздрей!), сверкая блеском стали (на иглах!),
Пойдут ежи в последний свой поход.
И Рагнарек, я зуб даю, настанет,
И никакой Хеймдалль вас не спасет!

А вот это - мое. Видите, рифма со смыслом все заборы подпирают? - Точно мое!

Лучшее в мире лекарство
От реальности душного плена
Это концентрированная Франция,
Введенная внутривенно.

Когда жизнью шею пилит
И на улицу выйти страшно,
Вонзи себе в вену шпиль
Эйфелевой башни.

Вонзи. Надави немного.
Видишь, ползет по вене,
По нового русла дороге
Вялотекущая Сена.

Прекрасно. Еще немного.
Заканчивать пока рано.
Врываются в вену бодро
Ницца, Париж и Канны.

Зажгутся кострами тюльпаны,
Забродит в венах вино,
Во Франции искупаться
Судьбою тебе суждено.

Вуаль на тебя наденет,
Попросит отдаться ей.
Сегодня тобой владеет
Моя внутривенная Франция.

http://www.udaff.com/authors/deadm/22159.html О сайте: воистину, для каждого Горлума есть свой Ородруин.

И еще: вновь найденный лучший архив авторской песни рунета: http://mlmusic.38th.ru.

Кажется, в дневнике мало реализма. Сплошь цитаты да философские обобщения. Плоды, извините, интроспекции. Исправляюсь: сегодня покупали стол на кухню, позавчера новую сумку, а еще поперек пепельницы лежит гнутый красный стержень. Так выпьем за жизне-подобие!

И чего это меня вдруг понесло? Даже не Крученых, даже не ведьмовские песенки («Кумара!..»: да-да, сегодня я наконец купил бессмертный труд Забылина) – а самые обычные пальцы, опадающие на клавиатуру. Или все-таки упадающие? Не листьями, но кирпичами! И нажимаются кнопочки, и получается «лаушцгар». Нет, право, не мой стиль. «Был не прав» и дальше по тексту. Не повторится, Флобером клянусь!
Хотя ведь и в «доргшролр» можно найти бездну смысла. О, дайте, дайте мне символ и получите на выходе двадцать семь цветов радуги! Не мною (а Борхесом – так, на всякий случай) придуман «Аксаксаксас мле», сколько народу просидело штаны в Вавилонской библиотеке, пытаясь прочитать сквозь буквы неизреченную мудрость Паулы Коэльи (и почему он не Педро?). И с этим народом нам не по пути. Какая жалость, дорогой народ! Прости, так получилось. У нас с тобой какой-то странный мезальянс.
Подумалось в тему. Сокровенный смысл всех этих коэлий в конечном счете сводится к внимательному созерцанию своего омфалоса (с одним «л», на всякий случай). Какой-нибудь изученный сегодня «Нопэрапон» досточтимых Олди сводится к нему же (к созерцанию то есть). Ты, конечно, достигнешь вершин мастерства, непременно достигнешь вершин мастерства, станешь сильным и мудрым… Рубайят не удались. Но смысл не изменился: вершин мастерства ты, мальчик, достигнешь – это я тебе как Фауст ответственно заявляю. Иди-иди, гуляй, пока гуляется, а мне Мефистофеля вызывать надо.
Ну чем не обыкновенная история? Сначала такой «бедный Вагнер» (я несильный! Съест упырь меня совсем…) верит старому хрычу Фаусту (Коэлье, Олди…), монтирует стальную челюсть и начинает грызть гранит, потом однажды замечает исчезновение наставника и уже совсем потом, поседев и убелившись, начинает карябать на полу пентаграмму, удивляясь, как хорошо по камню (будто не в первый раз!) ложатся линии.
А я – невероятно, невозможно – хочу все и сразу. Неинтересно мне тридцать лет и три года медитировать и носить вместо шляпы сковороду (пусть даже и Григория), неинтересно махать кулаками и поедать глазами сэнсея (это в Олди плевок)… Гарсон, все и сразу!
Умные же дяди учат: нельзя, нельзя, (постепенно срываясь на визг) низ-зя! А я так не играю… Я играю на скрипке… На волшебной скрипке!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Пусть, пусть так! Но скрипка уже в руках, слово трепещет в уголках губ, и Эмпедокл стоит в шаге от жерла Этны! А когда бедные крестьяне толпой подбегают к нему, размахивая вилами и крича, что так неправильно, что еще не вышли сроки, пахота в самом разгаре и нужно подождать до конца квартала, тогда-то хитон вспухает крыльями и Эмпедокл делает шаг. Туда, вниз.
Гарсон, все и сразу!
Кстати, эта мысль с детства гвоздем сидит в киянке моей головы. Одна из серий славного мультика «Черный плащ» («Заклинаньице попроще» – вот, даже название помню! важный этап становления психики юного меня) как раз сводилась к нашему сюжету: племянница главгероя в каком-то магическом заведении одномоментно переплюнула всех тамошних архикудесников. Правда, ей помогал Дьявол: хорошие дети учатся, учатся и учатся! А нехороших Иозефов Берлингеров забирает аццкий сотона. «Черная курица» по-ихнему, «Подарок молодым педагогам» от Елены Молоховец. Но нас – уже тогда убежденных атеистов – никакой дьявол не смущал, если Летум в силе и славе, то кто на ны?!

А если нет – нам нечего терять…

Доргшролр! Ргодшщ лшшшног лоне ашолтро ак вентолш вяфй, орнгпгш равуен шнщ ауфу цжукл улжцвлд. Жцдлро шдлцу шдцур, шдукцужцуо лурк, дшфуокд шкоитпрог лкьоат оаол. Оакшд: дуцао – ш олцущж оа эш дужодр. Дшуалру оцушд – лцур! Жлалд – шр гддглп цолвар, аьпрлор лдрр. Длпролар ор зкг дрог прлдукпошдк, вдпошдпо, дрплж. Рьыви… Опдолпао? – Кдалдо…

Не унывай,
Садись в трамвай,
Такой пустой,
Такой восьмой...

Мандельштам

В прошлой жизни или в будущей – должно же чего-то стоить вИдение Летума – я перестал/перестану/перестаю быть именно теплым поздним вечером. Солнце уже закатилось, только облака подсвечены – так, слегка – и от этого похожи на старую дерюгу, за которой, там, наверху, прячется тревога, неизбежная гибель, от которой никуда не деться не только мне, но и всем, кто рядом, кто дорог. Прилетит ли из-за угла счастливая пуля, роскошным ли небесным огнем буду поражен, сгорая в столпе света, или просто нож под ребро – в спину, в сердце… Я чувствую, я знаю это каждый такой вечер и есть только одно спасенье, кажется, что есть: забиться в тот самый трамвай (обязательно! пустой), в поезд – неважно, лишь бы он увез отсюда. Увез отсюда – туда, где вершина горы разрастается огромным синим кристаллом с пустыми и длинными коридорами. Или далеко-далеко, за сто первый километр, где обязательно есть дом, ключ от которого лежит в кармане, маленькая круглая комната на верхнем этаже с нависающим низким потолком – три поворота в замке изнутри.
А потом вечер сменяется ночью – и нет страха, нет тревоги, только осталась досада. Моя неизбежность опять прошла мимо, хмуро взглянув из-под капюшона удобной кофты, проскрипела кроссовками по пыльному асфальту, хлопнула себя сумкой по бедру. Свернула за угол. Догнать – там уже никого.
Жди.

Четвертый!
На прошлой неделе после долгого перерыва была возобновлена плохая традиция вторничных стонов Летума в институтике языкознаньица. Я позволю себе не пересказывать причину страдальческих завываний (любителей лингвокультурологии здесь, надеюсь, нет?!), благо нужно было первое предложение (громоздкое, согласен) всего лишь для экспозиции. Сегодня – вторник, (да-да, спасибо, дорогой железный друг, именно 25 апреля 2006 года, и я обязательно нажму ВВОД для вставки, только вот допью…) с утра настроение вполне хорошее, а значит, можно было его малость и подпортить, до красной планки сюицыда еще далеко. Долго, конечно, вкушать плоды с древа познания я не смог – человек болезненный, нервический – но главное заметить все-таки успел: приказ. На стенке висел, бумажечка невинная, семьдесят седьмым нумером оприходованная. Поздравляли в нем какую-то научную светилу с тем, что вот уже много лет она светит (боюсь, правда, что не греет). Вообще-то, вру. Удивляла уже сама форма. В том-то и дело, что никого в приказе не поздравляли, а просто доводили до сведения, что служит, мол, такая-то по ведомству лингвистической науки, и биографию излагали. Поздравить, значит, как раз и забыли. Получилось просто, что теперь нужно считать биографию такой-то соответствующей тексту приказа – выдать ей справку в том, что она живая. Ну, и на том спасибо, как говорится. Радость моя все равно была не в этом.
А в чем – опять процитирую: такая-то «бессменный член оргкомитета одиннадцати симпозиумов». Нет-нет, не число их меняразвесилило, и даже не умение такой-то, а глаза собственные нервные, зрачки предательские. Что прочитал Летум, находящийся в весьма запутанных отношениях со временем, которое без боя, как известно, не сдается? –Конечно: «бессмертный член…»
И правда, только представить: те, кто перевалил за десять симпозиумов, входят в Вечность, пинком открывая ее дверь. Сдается мне, однако, что все тут не так просто, и какой-нибудь неправильный Свифт струльдбругов своих брал отнюдь не из головы, но если даже и так! А может, вовсе по-другому! Нет, не зря я все-таки в аспрнтрку пошел, нужно срочно начать набирать себе научные мероприятия. Кто знает: десять симпозиумов – бессмертие, десять конференций – неуязвимость, десять семинаров – карманный телепорт или там, допустим, левитация. Прокачка, прокачка и еще раз прокачка! Это тебе не файерболлами кидаться, это настоящая жесть!

Вот вам и кризис. Третья запись за день. (Почти четвертая!) Но не могу же я пройти мимо ТАКОЙ цитаты (все с той же дивной "ленты"): "привет всем! Хотелось бы познакомиться с замечательной девушкой для непродолжительных встреч и бесед".
Ладно, до кучи расправлюсь со всеми перлами в одном посте. У сэра Макса вышли очередные "Инородные сказки". Они мне обычно не нравятся, но две фразы проникли в хитросплетение нейронов: "Электронные часы - теперь время подкрадывается бесшумно. Часы с кукушкой - время без боя не сдается!"
Вот и все, ребята!

P.S. Замечательным девушкам - просьба писать в комменнты.
Администрация дневника

ПЕСОК

 

для посетителей кладбища

 

БЕСПЛАТНО

 

 

…прочитал я сегодня, идя мимо забора последнего Приюта. Крупный такой плакат, в землю с любовью вкопанный.

 

Кризис жанра. Было тут предложение отбить эту фразу раз двадцать и засим прекратиться, но мы его отмели с негодованием. Сейчас-сейчас, виски покрепче сожмем, глаза заведем горе, и на гора как раз что-нибудь и выдадим. Типа там тысячу тонн словесной руды.
…Ветер, завывая, играл последним обрывком цитаты в заброшенных гулких переходах Палаты Ума. Уже добрую сотню лет не раздавался здесь утробный гул сдвигаемых кубков с медом поэзии, не шипели, испаряясь на узорчатых каменных плитах, ядовитые плевки лучших острословов царства, даже светочи разума и те больше не чадили по медленно теперь крошащимся стенам. «Сто лет», – грустно отбили большие напольные часы. «Сто лет», – согласилась с ними легким колыханием паутина. «Сто л…» – только собралась было подтвердить заунывным скрипом рассыхающаяся скамья, как вдруг…
На мшистых улицах заслышат звери
Людскую поступь в ясной тишине,
В домах застонут, растворяясь, двери,
Ряд изваяний встанет при огне, –
вспыхнули золотом слова древнего пророчества, выложенного шрифтом «Monotype corsiva» над древним троном Мыслей о Смысле Жизни, и в заржавевшие двери Палаты послышался стук. Стук медленно нарастал, сквозь появившиеся трещины уже доносилось: «На абордаж!», «Ебутью мэмэ, как тут все заржавело-то, а!», раздался дружный рык: «Бьются в решетку стальных ворот пять океанов земного шара!» – после чего двери, оскорбившись такой неуместной цитатой, крякнули и распахнулись. «Ага, я же говорил, что жив Великий Пан!» «Встречайте нас, верные, мы вернулись домой!» «Но мы прорвемся, просочимся!» И вместе с криками, от которых на сводах Палаты, расписанных под грозовое небо, сами собой зажглись паникадила, в зал ворвался Цехерит, за ним быстрой (и никакой не кавалерийской, и вовсе не шаркающей, с чего вы взяли?), но до безумия элегантной походкой, в развевающемся без ветра золотистом плаще вошел Летум, а за остатками рухнувших створок уже разыгрывали вечное «только после вас» Африкан и Мальчик-на-паровом-ходу, загораживая спинами дорогу прочей шумной компании...

Сегодня и без того не слишком круглые черты моего лица особенно заострились, хищно изогнулся нос, угловато выступил подбородок, и в профиле начали легко угадываться черты демона.
Это мучительно – в мыслях звучит:

Без отдыха дни и недели,
Недели и дни без труда.
На синее небо глядели,
Влюблялись… И то не всегда.

И только. Но брезжил над нами
Какой-то божественный свет,
Какое-то легкое пламя,
Которому имени нет.

А ты идешь проверять диктанты и читаешь там о «Понтипелаге» (том самом, который пятый прокуратор Иудеи). Смешной трагический разрыв, правда?
А проснулся я – не поверите – с «беременным мужчиной» Бурлюка на устах:

Мне нравится беременный мужчина
Как он хорош у памятника Пушкина
Одетый серую тужурку
Ковыряя пальцем штукатурку
Не знает мальчик или девочка
Выйдет из злобного семечка?!

Мне нравится беременная башня
В ней так много живых солдат
И вешняя брюхатая пашня
Из коей листики зеленые торчат.

Я не выпендриваюсь (тем, кто выпендривается, рекомендуется цитировать Вяч. Иванова), я просто мучаюсь. На медленном огне, без органа для шестого чувства и даже без жилетки, в которую эти глицериновые слезы можно излить. И только «злобное семечко» внутри зреет и зреет.