Настроение сейчас - уже нормальное

Звезда Евгения хранила.

Я давно уже хотел написать пост про звезду – свою звезду, которая стоит высоко и светит ярко. Когда в жизни (внешней!) неприятности, в теле мандраж, а в голове смятенье, то стоит только поднять голову вверх, прошептать «Звездочка светлая, звездочка ранняя…» – и небо озарится вспышкой: «Джокер исполнит ваше желание».
Звезда стоит высоко. В столбе ее света, который как плащом одевает Летума, не страшны любые беды, всё пустяки и дело житейское, все проходит. Даже интересно порою: а что было бы, если б пожелал я чего-нибудь непривычного (не говорю – несбыточного). Власти и денег, любви и славы… Впрочем, лучше не рисковать Мы все читали «Опал» – не тот, который в центре узора, а другой, что в перстне. Ну а перстень, как известно, никому.
Звезда светит ярко. И как мучительно, как больно, когда видишь, что у других нет звезды – она то ли затерялась в туманности, то ли вспыхнула сверхновой (когда-нибудь и я…)… И ты ничем не можешь им помочь, кроме глупого сочувствия, пустых слов, мучительно-неловких взглядов. Я не виноват, что все у меня выходит и получается – да, пусть, может быть, скучно и бедно – но ведь выходит! И когда при прочих равных они – лучшие и близкие – плачут, то ты сам готов плакать вместе с ними: но твоя звезда стоит высоко, светит ярко – и повода для слез нет. «И бесился от бессилья…»
Ты пытаешься уничтожить эту несправедливость, помогаешь, как можешь, но ничего не выходит: звезда светит только для тебя.
Ты ненавидишь тех, кто не видит, что у твоих самых дорогих нет этой удачи, что не обведены они незримой чертой, за которую беды и горести не пройдут, растают в луче. «Мой доспех всегда со мной» – он прирос к телу, я не могу снять его, не могу никого прикрыть щитом. Так ли чувствует себя бессмертный, видя, как умирают его смертные дети?
Равнодушный и холодный, свет стекает с пальцев и тает серебряной капелью у ног. Ты никого не спасешь. Но и не пытаться не можешь. Чем дальше – тем реже.
[512x384]

Настроение сейчас - спокойное, слегка ироническое

А я сегодня два раза чуть не написал пост. Сначала хотел сотворить эпический рассказ о вчерашней поездке в Константиново, с цитатами сотворить, путевыми заметками, настоящим филологическим презрением к экскурсантам, которым Есенин лишь повод для культурного отдыха под водочку… Много должно было быть пунктов. Написал абзаца три – и понял, что дальше ну вот совсем ни капельки не хочется слова на шампуры предложений (имажинизм, ага) нанизывать. В конце концов, любое Константиново (страшно сказать, а также Поленово, Мураново, Спасское-Лутовиново и прочие Пушкинские горы) – это внешнее. Не для и не про нас. Благодарных лето- и бытописателей и без Цехерита хватает. Оставим им ихнее, а мне – мое.
И второй раз пост уже готов был многохвостой молнией с кончиков пальцев удариться в клавиатуру. Для одной из своих учениц я взялся писать реферат (а что делать? экзамен на носу, человек хороший, но, как говорится, не в дискурсе) по литературе. Ради такого случая два дня уже читаю все, что попадается под руку Северянина и о Северянине. И в частности нашлось его знаменитое:
– Друзья! Но если в день убийственный
Падет последний исполин,
Тогда ваш нежный, ваш единственный,
Я поведу вас на Берлин!
Вероятно, я в душе все-таки милитарист, который мечтает жахнуть. Раззудись плечо, размахнись рука (или наоборот?)… Ладони вывернуть к небу, пальцы расставить чашами, чтобы жег из них высь черный огонь («Но где-то опять некие грозные силы бьют по небесам из артиллерии земли»!), грудь изогнуть колесом, на лицо боевое безумие… Фотокарточка «Цехерит-берсерк» и на обратной стороне: «На добрую память».
Но и об этом, как видите, не написалось. Тут же нужно не отвлекаться, а то уйдет настроение, и самому себе придется напоминать, что бодрое «на абордаж» должно звучать куда как бодрее. А я, значит, отвлекся.
Так вот и не написались целых два поста.

Если пошаливают нервы или просто на душе неуют (дискомфортъ!), то есть много способов вылечиться: пойти поспать, залезть в Интернет, просто побегать по квартире, стукаясь головой о стенки,– но эти лекарства помогают плохо, все равно бьет озноб, и пальцы, скрученные в замок, ломают друг дружку.
Знаете, что успокаивает меня лучше всего? – Архитектурные фантазии. Нет, не «офорты кавалера Джамбаттисто Пиранези», эти циклопические сны разума, а спокойные тихие здания, в которых можно закрыться, спрятаться, забиться в самый дальний уголок самого верхнего этажа. Серый камень, истертые ступени, тяжелая дверь и окна со ставнями – стоит начать представлять себе это в деталях – и тревога уходит, остается снаружи, а ты – внутри.
Когда бесцельно бродишь по городу, то порой встречаешь такие уголки, что просто не можешь пройти мимо. Длинная стена вдруг прорывается скальпельным разрезом – а в нем лестница, за поворот которой нельзя не зайти. Именно так: узкая лестница с гладкими от времени ступенями, ведущая наверх меж двух давящих стен. Это моя персональная зеленая дверь, лучшая ловушка для Летума. И пусть одна такая лестница ведет в самый обычный дворик с детской площадкой и парой лавочек, другая кончается простой железной решеткой, третья упирается в гаражи, но все равно я каждый раз поднимаюсь до конца, не раздумывая, иду, не могу не идти.
Арки. Маленькие скособоченные двери или большие, тяжелые начала века створки подъездов – в них тоже нужно – обязательно – зайти. Постоять, дыша затхлым воздухом темного парадного, в котором плохо различимые перила обязательно украшены какой-нибудь финтифлюшкой стиля модерн. Проскользнуть, отогнув гвоздь и перепрыгнув лужу, в крохотный дворик-колодец, где на стене запыленное граффити, и пара слепых окон посмотрит вслед. Выходишь, пожимаешь плечами – «а я что, я ничего, примус починяю» (нехорошая квартира как раз в таком заповедном доме), мол, зашел не туда, ошибся. Ищу, знаете ли, важное место по нужному адресу.
Конечно, иногда фантазия вспухает пузырем, в котором смутно видны искаженные пропорции нездешних зданий, огромные высоты потолков, сталактиты контрфорсов, льдистое сияние длинных, пустых и гулких коридоров полупрозрачного синего кристалла – но и там в уголке всегда будет тяжелая бархатная портьера, за которой крутая узкая лесенка ведет в потайную комнатку, всю в коврах и с плотно закрытыми ставнями. Душный полумрак, красноватые отблески приглушенного света на стенах, ниша, в которой стоит резная кровать…
Так я успокаиваю себя. Помогает.

Это цитата сообщения smulik Оригинальное сообщение

Если верить в свою звезду, она непременно упадет.

Если выпил шампанского (предел моих алкогольных способностей), то его надо срочно заесть тортом, иначе гадостный привкус испортит и салат оливье, и маринованные грибочки, и даже восторг от блинов с икрой.
– Нет, я не выпил шампанского. До Нового года еще далече, да и там, будем надеяться, пронесет (не в том, между прочим, смысле, нефиг ржать). Все гораздо хуже: я писал научный (мощный зевок, и похлопывание по рту ладонью) текст. Типа отчет типа аспиранта о типа проделанной работе. Писал-то, главное, чуть, но привкус (самое интересное, что даже во рту!) как после хорошего бокала игристого. О, эти безличные предложения! О, эти «данные», «рассмотрим» и «в процессе анализа»..!
Только отпустить язык на волю – и он сам пустится в пляс, будет и «превед», и образы – черная зависть имажинистов, и инверсии любимые – так нет же! Одна опечатка глаз лишь и порадовала: «…внутренняя форма, анализу которой был посвящен яд работ Шпета». Но и от йада пришлось избавиться, заменив его «рядом». Есть, правда, слабое утешение: вдруг высоколобые мужи, которые типа отчет читать будут (хотя будут ли?), умрут-таки от скуки? «…а тому, кто дойдет до этого места, я поставлю бутылку «Ессентуков-17».
Так вот, возвращаясь к шампанскому: этот пост нужен был, чтобы заесть научный стиль. Вроде полегчало.

Память, память… Я всегда гордился ею – не лез на полку за нужной цитатой, а выдавал сходу, говорил тебе, Эл: «А помнишь…» – и радовался, что помню за тебя. Даже когда девизом стало «Память, ты слабее год от году» – то и тогда это была всего лишь поза, жесты гения светлой опять же памяти Тредиаковского. И только в последние несколько дней я стал удивляться, заметив вдруг, что вокруг как-то не так. Старые песни вдруг зазвучали по-новому, старые слова удивили свежестью, а в прошлом оказалось столько заросших травой дорожек, по которым так странно сейчас проходить вновь… Даже кажется иногда, что еще чуть-чуть, и они уведут отсюда, зачем иначе нужен этот красный сон?
Сначала я скачал «Аутодафе». И мелодия, казалось, до последней ноты затертая еще три года назад, сейчас не оставляет ни на минуту. Потом вдруг нашлись старые тетради – а в них столько записей на полях и последних страницах – мыслей, образов, о которых я совершенно забыл, – что стало даже страшно – неужели это было со мной? Но ведь я только потому и я, что помню себя. А если не себя? Не помню? Пришла Катя и стала спрашивать: а что это у тебя здесь, на столе? А это? И я опять вдруг понял, что и то, и то, и вон то – я не знаю что. Вещи, будто пустившие корни в пространство, вдруг вынули их и пошли. Цветы, занявшие весь подоконник? – Но ведь я не замечал их уже сколько лет – а когда-то сам покупал. На тумбе глобус – ты не прикасался к нему со времен… Каких? Былинных… Невероятно, невозможно, я будто скользил по жизни, по квартире, по улицам, не оставляя следов и не замечая этого. И вот вдруг земля заходила волнами, на поверхности появились обломки странных машин и зданий, а ты начал вспоминать, что когда-то ездил, жил в них, носил совсем другую одежду, да и звали тебя иначе.
Наконец сегодня Оля сказала, что закончила академию. Конечно, эта новость поначалу вызвала только обычный депресняк (корабль «Доктор Живаго», отдать концы!), но и здесь на тебя повеяло временем, «и даже месяц сдвинулся».
Будто несколько лет стоял на берегу реки над текущей водой (я вновь стал замечать ее, опять могу с моста смотреть на течение. «Я так давно родился…»), а сейчас спускаешься вниз с каменной набережной, скользишь и не можешь удержаться на ногах.
Из глубины времени – медленно, но с каждым часом все быстрее и быстрее поднимается Левиафан. Я вспоминаю.

Социальная реклама, каждая утро наблюдаемая мною из окна троллейбуса: "Красный крест: + еще одна НОВАЯ НАДЕЖДА".
«Впрочем, Ван Райк был не только машиной, перерабатывающей сведения и цифры. Он был еще знатоком легенд и великолепным рассказчиком, и, когда он принимался излагать в кают-компании очередную историю, все слушали его как зачарованные. Например, только от него можно было во всех подробностях услышать жуткую легенду о "Новой Надежде". Этот корабль, набитый беженцами, стартовал с Марса во время восстания и был замечен в космосе только столетие спустя. "Новая Надежда" вечно падает в пустоту, ее мертвые носовые огни зловещи и багровы, наглухо задраены аварийные люки... Никто не пытался подняться на борт "Новой Надежды", никто не пытался отвести ее в порт, потому что видели ее только те корабли, которые сами терпели бедствие, и выражение "увидеть "Новую Надежду" стало синонимом несчастья». Э.Нортон, «Саргассы в космосе»

Мы едем в Тифлис, а потом в Амстердам или в Баден…
Тебя вдруг пронзает поэзия, как бабочку пришпиливает к креслу, и сидишь, смятенный и ничтожный, кричащий внутри, потому что нет органа для шестого чувства. На глазах слезы, в голове громовое «За гремучую доблесть грядущих веков!» – и эта страшная немота…

Внешнее.
Что надо получать от игры? – Правильно, удовольствие! А если тебя там день ото дня бьют, обижают, громят, завоевывают – и опять бьют, бьют, бьют… Тогда это уже никакая не игра, а сплошное издевательство и мазохизм. Черт побери, мне этого добра и так хватает, чтобы еще в любимом компьютере да за свои же деньги. Деньги, нервы и время. Короче говоря, волевым решением мы удалили «Героев меча и магии 5» нафиг, и диск готовы отдать первому встречному. Медвежий такой презентик. Интересно только: это общая особенность постсоветских стратегий – их поистине невыносимая зубодробительность (от «Периметра» до сих пор мурашки по коже)? Если мне надо срочно почувствовать себя дураком, я и в шахматы могу сыграть – они спорт, они для того и сделаны, чтобы людей расстраивать. Нет, отныне и впредь только RPG. Готика навсегда!
Ушел читать книжки.
ЗЫ (хотя на эти ЗЫ никто обычно и не реагирует): так нужны кому-нибудь эти обиженные разработчиками «Герои»?

Целый день во всем ЖЖ пу-усто, одино-око, одна Pirra словечком порадовала, да и то маленьким, на полвздоха. Звонит телефон. Даже с раздражением подходишь: что, понадобился, вспомнили? Оказывается, что нет, насущный вопрос – только предлог, чтобы просто поговорить. Порешь какую-то нескладную чушь, весь такой радый, пытаешься телепатировать: не слушай, обогни слова, в них правды нет, только звуки, я же совсем не о том, не слушай, пожалуйста! Но мысли-то как раз тем от звуков и отличаются, что по телефону не передаются. Да и вообще не передаются. Так, промучившись, и вешаешь трубку: хай. – Ага, пока. И опять идешь цеплять буковку за буковку – вдруг таки сложишь хоть одно настоящее слово, ведь оно одно-то всего и нужно. Мгновенная боль, тонкий воздух и огонь, что сожжет наконец эту полупрозрачную пленку между тобой и миром. Что за ней? – Все краски, все запахи и вкусы, а пока – как вчера – идешь по траве в ботинках – и никакой разницы: что трава, что асфальт.

Наткнулся в чьем-то дневнике на результат теста: «Добро по средствам магии - вот твой главный девиз». Это просто для меня! Добро не только по средствам, но еще и по мере возможности. А возможности-то у нас маленькие, а средства-то скудные, так что не пошли бы вы с вашим добром… Ах, вы не о том добре, которое зло, а о том, которое имущество?! Так что же сразу не сказали! Архимаг к вашим услугам. Мана давно уже перевалила за пятьсот пунктов, огонек на конце посоха ярче электросварки сияет… Трах, одним словом, тибидох!

Странный все-таки народ эти боги. Ладно, допустим, хорошо, Иегове было грустно, все мы читали «Мифы народов мира». Страдал он без жены-подруги-невесты, ревнивый наш креатор. Так люди-то тут причем? Все равно как вместо семейной жизни (или там просто объявления на сайте знакомств) завести муравейник. Энтомофил?! Ведь что нормально и естественно? – Создай богиню, по образу и духу. Зеленоглазую, с душными черными волосами, с низким чуть хрипловатым голосом… Создай, чтобы на следующий день она ушла от тебя – к Бел-Мардуку или Гору, зачем ей нужен ты, занудный, культурный (не пьет, не курит, из интеллигентной семьи), целый день валяющийся на диване, вместо того чтобы подсиживать братьев-олимпийцев или там рэзать их на части. Может быть, Иегова так и поступил, а потом долго проливал слезы над темными водами (кто ж знал, что после для Потопа пригодится?). Однажды нашему богу это, видно, надоело. Он ведь хотел (всего-то!) любви немножечко да десятка два папирос. Так начиналось Творение. Людишки получались бедными и убогими – зачем им иначе нужен был бы Иегова? Уже через неделю ему было жутко скучно. Тогда он придумал стать одним из них – простым, смешным, глупым, чтобы любили его и он сам… Самому не удавалось, бог не сумел создать камень, который не смог бы поднять. Иегова стал противен сам себе, ехидно процитировал «на лесопилку таких…» и вознесся. Люди перестали его занимать. Еще с полгода он грустил, то жался в тени стен Асгарда, то вспоминал о своей зеленоглазой…
Наконец (он же был очень начитан), вспомнил, что последняя история – всегда – о самоубийстве бога, первый раз за эти полгода улыбнулся (прошептал: «Глупец, разве ты не знаешь, что бог умер?») и просто захотел не быть. Такие простые желания ему всегда удавались – все-таки богом он был талантливым.

Повторим зады, Митрофанушка?
Стон стоит по всей ЛирЕ: кто ел из моей миски, кто стер мой вчерашний пост?! – А фигли. Что нам стоит переписать, все гениально переписать, другим манером вылепить трагическую историю про Последнего учителя на Последнем звонке? «Приидут дни последних запустений…» К тому же, совсем честно и откровенно говоря, вчера у Летума совсем не было настроения. И голова гудела, как пивной котел великана Трюма, если по нему хорошенько вдарить Мьелльниром (вот! сколько лет я мечтал написать именно эти слова, чем-то мне уж очень образ полюбился), Пегас от бескормицы издыхал, а нынче – погляди в окно!
…Там показывают скучное серое небо, ржавую железную крышу и с десяток проводов. Здравствуй, вдохновение!
Был, значит, вчера у него последний звонок, был. Свадьба пела и плясала, неплохо, отметим, плясала, и неплохо весьма. Он в уголке мило улыбался, периодически сваливаясь под стул и выкарабкиваясь обратно. А что делать, коли в речи очередного праздравителя натыкаешься на фразу: «Сегодня вы, дети, выходите в самостоятельное плавание, в блеске плазменной струи с грохотом вырываетесь из скудных пределов в открытый космос, отправляетесь бороздить просторы вселенских морей, которых мы здесь слышим лишь шорох, когда они бьются о берег, очерченный Плутоном…» Нет, конечно, не так говорила праздравительница, это у нас нынче Пегас бьет копытом (хорошо еще ржать не начал). Но нам-то важна вот эта, вполне дословная цитата: «По-разному летают люди, с разной скоростью, с разной дальностью…» Ага, «Артиллеристы, Сталин дал приказ, // Артиллеристы, зовет отчизна нас…» В одном черном-черном городе, на черной-черной улице, в черном-черном доме, в черной-черной комнате на черном-черном столе лежит черный-черный чемоданчик. А в нем красная кнопочка. Так что будем считать, что вчерась я, наконец, жахнул. Yes!
А как жахнул, так сразу почувствовал себя чужим на этом празднике жизни, выцвел – и по стеночке, по стеночке незаметно стек к выходу. Оказывается, даже наш железный Мальчик может с кем-нибудь немножко сродниться. Впрочем, это ненадолго.
За сгорбленной спиной уходящего Летума окна полыхали голубым огнем пунша, и стекла дрожали в них от радостных криков и братаний.

Так что не спрашивай, дорогой читатель, по ком звонит последний звонок…

Ну вот, ага, теперь ты можешь увенчать свою главу венцом бессмертия: тебе об этом все сказали, да и сам ведь чувствуешь, всеми фибрррами ощущаешь. Демоны мои! В одно утро здать эгзамен (право, а я ведь перед такими мероприятиями когда-то волновался) и проводить детей, воспитанников, выкормышей (нет, это не нужно) в предпоследний путь – последний будет на выпускном. Ну чего тебе опять надо, почему не прыгаешь до небес (в смысле – до потолка), чего сидишь и ноешь, а, мой светлый? Если пропадает аппетит, то искать его нужно, как известно, под кроватью, тыкая палочкой. А если восторг?.. Такая вот турецкая задача.
О детях. У них типа была метафора (не, хорошо сделано, не спорю): каждый класс – космический корабль, уходящий в Рассеяние. Конечно, Рассеяние ты добавил уже от себя, фотонолеты на сцене постоянно (ну чистый Рабле!) превращались то в парусники, то в авиалайнеры – хреново у нас с НФ, но это уж culpa никак не mea. Короче, выходит какая-то родительница (боюсь я таких, очкастых да длинных), «типа ура», решает метафору раскрыть, образ, понимаешь, развернуть: «По-разному летают люди, с разной скоростью, с разной дальностью…» Никто ничего, все заливисто аплодируют, один я под стулом (хорошо хоть не на самом виду, а в уголке – оттуда, как известно, кругозор шире). Так что кручу теперь на спинжаке дырку для значка «Знатный артиллерист».
А вообще, грустно, вероятно, быть ракетой. Лететь, чтобы упасть – разве что с треском и блеском, все утешение.
Мы управляемы, как ракеты,
И, как ракеты, устремлены.

Чего нам как раз и не хватает. Устремленности. Ох, у некоторых двуногих перья все-таки растут (а мне летать охота!..), пробивается пушок, а я совсем-совсем человек – и ногти прямые, длинные.
Ах да, про детей. Еще они хором пели песню «Земля в иллюминаторе». Слезу из тебя, конечно, не вышибло (не дождетесь!), но на стуле как-то поровнее сесть захотелось, да глаза прикрыть, чтоб не очень сверкали. Его так просто заманить: спойте при нем громким хором что-нибудь этакое, эскапистское, чтоб земля от гула ракетных кораблей задрожала, и пришлось приставить руку к глазам, когда над головой на бреющем полете проносится эскадрилья Белых звезд. Спойте ему, он даже не будет заливать уши воском.

Ночью нужно отдыхать. Так я и пытаюсь это делать! Но ничего не выходит. Мозг мой Наутилусом опускается на дно черепа в надежде переждать шевеление волос, доносящееся с поверхности – но и на дне, среди тихо пульсирующих в сумраке сосудов, нет покоя. К иллюминаторам подплывает гэ (фрикативное) – «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!», завывает в перископ: «Отдай мою посадочную но-огу-у-у!» Плюнешь, пойдешь проверить, как люки задраены – а в них уже скребется научный руководитель с галушкой в зубах – хорошо хоть с галушкой: мычит только невнятно. И это называется «теплое местечко на холодном дне»? Мы так не договаривались. Приходится всплывать, пренебрегая рябью на поверхности (волосы все-таки чуть успокоились).
«Нет счастья на земли» – но и под водой тоже нет. Пора начать выращивать звездолет. Где там у деда Гаврилы фотонный отражатель был?..

Нет, сразу скажу, что это не письмо, которое решило стать постом. Просто в начале, дорогие телезрители, я пользуюсь случаем и сообщаю, что до тебя невозможно дозвониться. Это грустно и печально. Пойдем дальше.
На самом деле, речь пойдет о девушках. Вероятно, голубоглазых и, точно, с плохим стилем. Зеленоглазые, как понимаешь глядя в зеркало, редко бывают безнадежны. Пусть даже очи их и карие (коричневые!), серые, красные (что лечится фотошопом), в крапинку – глубина все равно таит зеленую искру. Вообще, цвет глаз определяется просто: нравится тебе человек – значит, зеленоглазый. Нет – какой-нибудь другой. И ниибет. Но я опять же не об этом.
О девушках. За последние несколько дней на жж Цехерита подписалось ажно целых четыре девушки. И все они
…на одно лицо
И умом не блещут.

Малыш, ты очень расстроился?
– Я – ничуть.

Полностью солидаризуясь с песней (БГв), Азъ, тем не менее, не мог не задаться вопросом: за что и почему? Впрочем, мой дорогой Ватсон, ответ лежал на поверхности, и найти его было элементарно просто: сам виноват, провокатор Клаус недоделанный. Стиль моих последних записей (и комментов) остается более или менее прежним (не пропьешь, скромно скажу я), а вот содержание… Такого дешевого романтизма…
Такого злого карнавала
За весь свой век не видел ты.

Что уж там не видел – не разыгрывал. Не придуривался "романтегом", как верно (хотя и не по поводу) было замечено неким ТуркинойКешиком. Вполне себе «музычка с ядом». Летум, на самом деле, сейчас не может пробиться сквозь скорлупу слов, а вот Мальчику-на-паровом-ходу это очень хорошо удается. И именно Мальчик и привлекает девочек. Липкая паутинка. Причем заметь, что порою привлекает даже сознательно, пишет такую дешевую (и пафосную) романтическую чушь, что кто из коллег бы увидел (коллег-то мы ведь отбираем и сортируем) – сгорел бы от стыда. Ниче, «ан масс», как говорил профессор Выбегало, в самый раз.
Непонятно только, а на фига нам все это надо. Теряюсь и не нахожу ответа. Так смешнее? – Нет. Демонишнее? – Нет. Нафиг?!
Самое смешное, что когда Летум и вправду хочет явиться в блеске и славе, то из щелей брони лишь вылезает пара-тройка цитат. Доспех безнадежно проржавел.

ЗЫ. И до кучи (ох, горе мое!) еще забыл сначала запись закрыть. Дурак, ваше величество.

Ну вот, надавали себе по мордасам. Царский офицер в белом кителе с аксельбантами (так бывает, да?) стянул с рук перчатки и ими ходит по физии денщика. А сам гримаску скорчил брезгливую-брезгливую. Размахивается, с оттяжкой – хлест-хлест: «Я тебе, сэ-эбака, что говорил?» «Сэ-эбака» (почему все царские офицеры в книжках вместо нормальных «а» или «о» тянут «э-э»?), конечно, ничего не помнит, с утра, сами понимаете, вашбродь, но стоит ровно, только жмурится. В общем, чистый Куприн.
Да, значит, по мордасам. Вы одергивайте, когда я увлекаюсь. Вбиваем на клавиатуре волшебное словечко «marvin» (Готика, Готика навсегда, а я аццкий читер), разворачиваемся угловатым денщиком лицо в лицо к офицеру и жмем кнопочку «о». Вот мы уже и он. Переселение душ ex mahina, и не надо никакого Баратынского. Для порядку еще пару раз съездив денщика по неумытой харе, пробуем прогундосить что-нибудь на «э-э» («г-э-эспэда!»), разворачиваемся и уходим…
…Так, что золото сыпется с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
(В харю Всеволода нашего Вишневского троекратное тьфу. Пли!)
Сапоги сверкают, офицерский Георгий покачивается в такт шагам, перчатки (запасные!) надеты, усы нафабрены… Орел-мужчина.

Настроение сейчас - ...похпохпохпохпохпох...

Ох, нет, я так больше не могу! Ну какой дешевый пафос, какая литературщина, какие цитаты! Плачет он, бедненький, рыдает он, несчастненький, бьется головой ап стену, униженненький и оскорбленненький, маточка моя! ТЬФУ! И да, и да, ни на подиум в нижнем (верхнем?) белье не выйдешь, ни устреми-(ми-ми-ми)-шься г звездам (чуть ближе, но все так же холодны. Я опять плачу.) – да и хули нам в них!
Нам все лениво и нам все пох – это единственное волшебное чувство, которое… Да, иногда надоедает, хочется, вах!, гореть и пылать, согреть костерком старые копыты (о темпера, о морес!) – так иди поспи – и все пройдет. А еще лучше (да-да, гораздо лучше – «Лучшее лекарство») пазвани обворожительным коллегам, пойми, что от них ты за мильон сто тысяч км (кг!) (кг/ам!) – и перестань наконец сопливиться, слюнявиться & рефлексировать. Достал, мой светлый друг, дооостал!

Настроение сейчас - Мне ложе стелет скука

Все надоело.
Фауст

Все утопить.
Он же

А вот я не нахожу в своих старых штанах монеток-талисманов. И если залезть под диван, то не лежит там рубль, которого не хватило в свое время на спиннинг (да и зачем мне спиннинг)? И в стенной шкаф, как снилось когда-то давно и неправда, не убрана супер-чудо-игрушка. Даже лифт и тот всегда возит только на первый этаж. Земля, по которой хожу, плотно утрамбована, след приходится в след – привычка вбила в нее отпечатки каблуков, и Мальчику уже не нужны рельсы. Он и так всегда прибывает по расписанию. Размеренные и техничные движения!
А глухие полустанки подмигивают болотным огнем семафоров. «Мальчик, по какому вопросу плачете?»

Так прощаемся мы с серебристою
Самою заветною мечтой.

Превед!