Дело близилось к вечеру, и мы, богатые отпускными, сняли роскошный двухместный номер в лучшей (первой из двух) гостинице города Т. Напомню, что был я с коллегой, тонкой и нервической девушкой, на досуге по долгу службы как раз перечитывавшей русских романтиков и к моему удовольствию никак не подкованной в сфере тайного. Согласитесь, всегда приятно ощущать себя защитником юных и невинных девушек от козней злых сил.
Уже сами поиски гостиницы наводили на некоторые мысли. Дело в том, что в ее главном здании, по уверениям администратора, не было мест, и нам были предложены номера в филиале, который оказался – прошу заметить – за рекой. Весь мой эзотерический опыт говорил, что это неспроста, а знание филолога активно подтверждало подозрения: переход через реку – даже не всплывало, а просто фонтаном бурлили в голове Цехерита заветы древних мифопоэтов – всегда символизировал нарушение границы царства мертвых и попадание в инобытие, причем далеко не всегда обратное пересечение реки выводило из него: как известно, в одну и ту же реку нельзя ступить дважды. Конечно, разрушенный монастырь гляделся в воду именно с того берега реки, где нам предстояло провести ночь…
Комнату, отведенную нам, мы искали долго. То есть даже не саму комнату, а здание, в котором она могла бы располагаться, так как его адрес таинственным образом выветрился из двух наших голов. Смутное воспоминание о какой-то «улице на букву… ах да, на букву Г!» не давало ничего, поскольку местные жители смотрели на нас с каким-то сочувственным удивлением и не могли припомнить, чтобы здесь была хоть одна гостиница – то есть, ну да, есть вон там, на том берегу, но ведь вы же оттуда и пришли? В конце концов, один добрый человек сжалился над уставшей парой и предложил поискать отдыха за высоким серым забором, потому что «здесь вроде больше негде». Улица была на Г – Конная.
Однако и высокий серый забор отвечал глухим молчанием, и лишь после четвертого, уже почти истеричного нажатия на кнопку звонка, глухая металлическая калитка отворилась и человек в черном, сперва производивший впечатление охранника, нехорошо осмотрев нас, пробурчал что-то вроде «сюда, гррх, с другой стороны, там дверка с замком, нажмете кнопку и войдете». Калитка захлопнулась с традиционным для малобюджетных фильмов ужасов лязгом. Мои ожидания оправдывались все в большей степени, и я радостно потирал руки.
Наконец-то мы обрели временный приют, который искали больше часа! Здание производило странное впечатление. Его вход до боли напоминал крыльцо какого-нибудь столь недавно еще радовавшего посетителей Мураново: скрипучие деревянные ступеньки, музейный коврик перед дверью – а вот внутренние помещения хотелось назвать в высоком стиле «залы», а то и совсем помпезно «своды». Высокий потолок терялся в полумраке, гулкие плиты пола будили долгое эхо в коридоре, из трех комнат которого – по странному замечанию консьержки – были свободны две. Оставшуюся занимали мы. Получив ключ, а вместе с ним приглашение располагаться в отведенном номере, мы (я – с нетерпением, коллега – с беспокойством) стали ждать наступающий вечер и уже крадущуюся за ним ночь…

Для очистки совести я предложил все-таки сходить посмотреть и на вторую, в этот раз проигнорированную нами гостиницу (мы останавливались в ней несколько лет назад). Лучше этого было не делать. Реку пришлось пересечь – обратно – во второй раз. И все случилось по моим ожиданиям: инобытие не хотело выпускать своих гостей (пленников?). На хорошо знакомых дверях, к которым мы подошли, полные ностальгии и тревоги одновременно, висел огромный плакат, на котором чем-то красным были выведены всего две буквы: «ПГ». «Что это?» – удивленно спросила коллега. Я быстро сочинил что-то глупое и веселое о «парижских гастрономах», у которых сегодня, вероятно, в городе Т. съезд, но истинный смысл был ясен слишком хорошо. В старой тайнописи некромантов ключевые слова всегда сокращались по первой и третьей буквам. Погост! Именно это сообщал сведущему человеку (а я имею некоторые основания считать себя таковым) этот на первый взгляд невинный лист бумаги. Решив больше не искушать судьбу, я предложил отправиться в снятый номер, благо день уже отчетливо клонился к вечеру и закатное солнце, по чьему-то удачному выражению, уже вытачивало ажурные колокольни монастыря, чтобы обрушить их на закате в речные пороги.
Когда мы вернулись на Конную улицу, ко всем очевидным странностям дня добавился еще один факт: сменилась консьержка, несколько раз настоятельно предложившая задержаться «хотя бы на три ночи» и проводившая нас по коридору тяжелым взглядом. Только в номере, повернув ключ в замке на два оборота, я не смог скрыть очевидного: «Ведь ты заметила, что под ногтями у нее была кровь?»
Весь вечер и всю ночь в холле гостиницы при выключенном свете и без звука работал телевизор. Мы предпочли не узнавать, каким фильмом соблазнял постояльцев подключенный к нему видеомагнитофон.

Заснуть не удавалось долго. За дверью (ключ я оставил в замке) постоянно раздавались шаги (хотя, как Читать далее...

Поздравляем! В фильме ужасов вы будете в целости и сохранности, не прилагая к этому ни ментальных, ни физических усилий!

Вы слишком рациональны и рассудительны, чтобы даже теоретически попасть в опасную ситуацию. Вы насмерть раскритикуете любой сюжетный поворот, противоречащий элементарной логике – т.е. практически 99% содержания среднестатистического фильма ужасов. Вы оперируете проверенными фактами и доподлинно знаете, что в теле человека при всём желании не может вместиться 20 литров крови, столь необходимых для предусмотренного сюжетом фонтана из оной, а если с потолка начинает капать вода, то разбираться нужно с соседями сверху, а не спускаться в поисках ответа в заброшенный резервуар или другие малосвязанные с коммунальными проблемами места. Для вас понятия «бред» и «фильм ужасов» синонимичны, независимо от контекста. О ваш скептицизм и здравый смысл разобьются все попытки втянуть вас в увлекательный, но увы, иррациональный процесс на экране.

Пройти тест

Про некромантов… Во мне все-таки не умер профессор Выбегало: нет, любознательные посетители фотоальбома знают, что у Летума нет бороды, хотя ты, Эл, конечно, можешь и возразить и напомнить. И самонадевающихся ботинок я, пожалуй, никогда не изобрету – меня даже мучит такая полная изобретательская несостоятельность. В сугубом детстве, помнится, вечером любил смотреть на часы и думать, что для перемещения во времени нужно просто вращать стрелки в обратную сторону – только к каким-нибудь хитрым шестеренкам их бы прикрутить, но главное концепция, а она уже есть. Однако фокус не удается до сих пор. Даже в Сухумском питомнике я не сделаю никаких любопытных наблюдений над речью обезьян: плохо у меня и с наблюдениями. Все в том же розовом-невозвратном Мальчик, озабоченный проблемами уфологии, положил себе за правило каждый день взбираться на горку (знаете, такую специальную, с крутящимися валиками, чтобы и летом можно было кататься) и обозревать небо в поисках НЛО – но проект, все как у взрослых, потерпел полный крах. Тарелки успешно маскировались под облака, а может быть, горка была низковата. И все-таки профессор Выбегало мне не чужд: как и он, я обожаю вырвать из текста (с кррровью!) цитату и потом бегать, радостно ею размахивая. Посудите сами, что может быть прекрасней, чем фраза «Вот какие богатства скрыты в наших болотах!», если она подкреплена авторитетом классика Пришвина? Или хрестоматийное «У Вронского была красная шея»… Да мало ли хороших фраз и замечательных контекстов!
Вот и в городе Т. на этот раз во мне проснулся профессор Выбегало. Коллега: «Ой, какая здесь оживленная улица!» Цехерит, ободряемый внутренним Амвросием Амбруазовичем: «Кем оживленная?» А дальше, как говорится, понеслась. Нужно было лишь только потянуть за ниточку, за самый ее хвостик, который торчал из под ковра – и вот, она, утолщаясь, все ползет и ползет, пока оттуда, с изнанки, не протягивается какой-то уж совсем корабельный канат, переливающийся, перламутровый, и далеко-далеко, на самом краю мирового диска и за ним Великий Полоз недоуменно раскрывает глаза: «Ташшут!»
Некроманты обменялись озабоченными взглядами из-под капюшонов.
А все начиналось так невинно… Еще в прошлом году он играл в глупую, в сущности компьютерную стратегию, в которой легионы добра (потому что мои) атаковали кладбища, погосты и склепы с ожившими мертвецами. И когда уже потом, отлученный от компьютера провинциальными вакациями, Цехерит узнал, что неподалеку от этой самой провинции есть Действующее Кладбище – ему стало не по себе. Но в прошлый раз все обошлось, я благоразумно не выходил из номера и даже уехал домой раньше предполагавшегося срока. Так было в прошлом году – но не на этот раз. Теоретически подготовленный гюисмансовским «Там, внизу», физически закаленный Обливионом, в этот раз я решил не уезжать из города Т. – это мой город! – но наблюдать. И верно, одной оживленной улицей дело не ограничилось.

Продолжение следует…
[525x700]

Что нужно сделать, чтобы, проснувшись с утра с ленью в пальцах и мыслях, с вялым воспоминанием, что хотел что-то вчера сочинить, все-таки преодолеть-превозмочь и взять себя в руки, а в руки – клавиатуру? – Почитать что-нибудь чужое, растолкать собственную зависть (ну ты, лежебока, вставай, пора им всем показать! Всем!! Показать!!!) – и таки показать. Сейчас будет (так неожиданно, слегка; Азраил взмахивает крылами) пост.
Вот только про что же? Про некромантию и мрачные тайны города Т? Про йадовитость, необходимую и достаточную? Или, может быть, про нашу любимую власть несбывшегося? – Не знаю… Честно говоря, склоняюсь к мрачным тайнам – посудите сами, на дворе яркое летнее утро, солнце-птички-ветерок, а у меня – ночь, летучие мыши и цепкий холод за дверью (лязг цепей по вкусу). Превосходный контраст! К тому же, если судить только по анонсам, – разве может на равных сражаться с некромантией какая-то рефлексия? Всхлипы и мычания против яркого, динамичного сюжета, впуклых образов, захватывающих приключений и страшных тайн – Кац всегда предлагал сдаться.
Итак, решено. Готовьте горячительное, чтобы разгонять леденеющую в жилах кровь, ложитесь на пол, чтобы не подвели ослабевшие ноги, запасайтесь верным телефоном, чтобы звонить лучшему другу и кричать: «Спасите!!!» Можно начинать?

Все-таки в душе Летум был и остается кондовым романтиком. Где-то там, на холодном каменистом дне, куда не доносятся отголоски бурь эмоций и растут одни только бледные водоросли, он отыскал себе теплое местечко, свернулся клубочком и грезит… ( – Про некромантов?!) …грезит о большой и чистой, о долгих прогулках при луне и возвращениях к потрескивающему камельку, о старине, которая дышит из проемов осыпающихся домов… Иногда-иногда, очень редко, можно даже проснуться, близоруко прищуриться с глубины, разглядеть наверху что-то нехорошее ( – Некроманты?!) и перевернуться на другой бок. Именно на нем и снится город Т. со своими – все, как нужно, – разрушенными церквями ( – Призраки, да?), порыжевшими от вековой непогоды и потому такими уютными особняками позапрошлого столетия, вечно засыпанными мелким речным песком дорогами и монастырем, нависшим над ними с древнего вала. Вечером его заброшенные колокольни ( – Да! Да!) ажурно вытачиваются заходящим солнцем и обрушиваются в речные пороги.

Продолжение следует..
[700x525]

Вы Сотона Анунах!

Скажите, у вас не было предков в Древнем Египте? Впрочем, это неважно, как неважно всё остальное. Мир для вас один большой диван. Вы стали прототипом для Ильи Ильича Обломова. Только вы уже ни о чём не мечтаете, просто тупо пялитесь в потолок. Когда вы являетесь людям, они впадают в тотальную апатию, сонливость и всё становится им всё равно. Ни одно дело не доведено вами до конца. Единственное, что может вас оживить – алкоголь. Но только для того, чтобы вы уснули ещё крепче. Весь Армагеддон вы проспите.

Пройти тест

Не быть, но казаться!

До чего же хороший фрукт нектарин! Съел - будто розовые очки примерил. Гломурные-гломурные. Ну и что, что завтра бяка - впереди еще целая ночь! Нам приснится лифт, нам приснится волшебный дальний остров!

Видимо, с самого раннего детства моя жизнь была бедна событиями - и правда, я не лазил по деревьям (во всяком случае, по солидным, наподобие липы или тополя), не скитался по крышам гаражей, не ездил на дачу по причине отсутствия таковой и даже не уходил в пираты. Это, впрочем, не мешало мне романтически размахивать воображаемой шпагой, играть в мяч с «царем небесным» (нет, это не добрый боженька, а именно царь небесный. У каждого свой Карлсон.) и прочим стандартным образом сублимировать. Иными словами, я не могу сказать, что сны занимали в жизни маленького меня такое уж большое место – в конце концов, на роль Избранного претендовать совсем не хочется, оставим Бездельников Эйхендорфу. Но, тем не менее, когда нужно представить место полного и абсолютного покоя, счастья и уюта, я вспоминаю именно сон. Совсем детский. Сколько мне было? – Ну, точно до десяти. Начинался сон так: мы всей семьей плывем на корабле. Мне уже давно говорили об этой поездке, но я принимаю ее довольно спокойно, знаю только, что это важно. Мы плывем на свой остров. Может быть, забавный дедушка Юнг нашел бы интересным, что корабль, скорее что-то типа глиссера, не плывет, а движется на подводных крыльях, почти летит над водой. Самой воды, кстати, не видно: передо мной только узкая полоска, прорезь, через которую с закрытой палубы можно видеть приближающуюся землю, всю залитую солнцем. Она только еще возникает на горизонте, но я уже знаю, что там невысокие холмы тонут в солнце, там тихо и спокойно.
Следующий отрывок сна (было ли что-то между?) – я с мамой и бабушкой на вершине холма, куда мы пришли по каменистой тропинке. Перед нами еще камни, какое-то сиденье (скамья в скале?), но главным остается все то же ощущение полного покоя, весь пейзаж будто растворяется в солнце, ни звука, ни шевеленья, лишь золотой всепронизывающий свет. Собственно, и весь сон. Единственное, чего я не сказал, о чем специально умолчал – так это о том, что остров – это наше фамильное кладбище, поэтому я еще сильнее чувствую атмосферу покоя и важность этого места.
Молчите, доктор Юнг. Про инициацию и прочая Летум может сказать и без вас. Но дело не в этом. Возможно, только в том сне я испытал единственный раз в жизни полный и абсолютный покой, счастье, растворенное в золоте солнца и каменистых холмов.

Ну я ненарочно, правда! Вместо "радостного перезвона" прочитал "радостное презрение". Запишите и запомните.

Ну вот, а теперь уже и вовсе не флуд, а совсем конкретика. Ведь нам же ее так – ах-ах-ах – не хватает, ведь дни у нас ни чем, кроме перестука кнопочек, не заполнены, и целого Обливиона мало для отправлений жизнедеятельности. Исполнились заветные мечты! Внешний мир делает предложение, от которого невозможно отказаться! Только завтра и только для вас, любезный Цехерит, – похороны! Увлекательное действо с прологом и эпилогом. Спешите занимать места. А то, что все эти церемонии для меня ложь и фальшь, что если не общался при жизни, то откуда такая страсть после смерти – так это все мерзкий цинизм и б-гохульство. Сотрудник усопшего? – Вот и исполняй гражданский долг, а иначе не поймут, иначе общественность (эй, правительство!) осудит, родные подвергнут остракизму (родные мои!), и потомки обматерят.
Меж тем взгляд Цехерита на любой ритуал прост до чрезвычайности: «Вольно тебе…» Хочешь – тарабань ногами в параде по случаю очередной годовщины Проверки Кольца Всевластья на Сопротивляемость Закону Всемирного Тяготенья, а не хочешь – смачно плюнь в голубой экран, по которому парад прямо из Раздола показывают, и иди цветущий бессмертник на подоконнике поливать. Хочешь – сглазь всех друзей и знакомых в очередной, скажем, День середины года: «Желаю… Да-да, именно большого и светлого…» А можешь просто пойти спать: кому надо, тот и так все уже знает, и про большое, и про светлое, и в моем исполнении. Причем наш выбор – именно второй пункт в этом «прикольном тесте». Но больше всего Цехерит терпеть ненавидит именно похороны – и свадьбы (четыре плюс один). С обязательными постными (лучащимися) лицами (ну, вы же знаете, какое слово должно быть вместо этого?), дежурными букетами с четным/нечетным количеством цветов (главное не перепутать!) и всеприсущей пьянкой по случаю. Я не люблю, да так не люблю, что уже помянутому нынче АВК и не снилось, чувствовать свои чувства на публике, потому что (страшная тайна!) обычно их не чувствую вовсе. Да, друзья мои, я, в сущности, равнодушен (грудным голосом: и демоничен!). Впрочем, обычно ведь и ждут только слов – а на них Цехерит мастер. И слезу может пустить, если Молоховец вовремя вспомнит.
Тонкий женский взвизг за кадром:– Чудовище! – Ага, о пяти хвостах. Я себя-то с трудом чувствую, а тут еще других надо… Икона в Храме Всемогущей Памяти – это одно, а слюни (любое светлое чувство можно сформулировать!) – это сопли. Жилеток же я в гардеробе уже давно не держу.

Что-то меня не радуют слова – молчу (зачем фонтан затыкать, когда он и сам иссяк?), цежу сквозь зубы «да-да-нет-да», целый день упорно, без особого интереса бью по клавишам: вызвать атронаха, закрыться щитом… Надоело. Пытаюсь читать Тэффи – знаю, что должно быть смешно. Знаю, но смеяться не получается. Слова – и все. Из них сделаны предложения, из предложений выходят страницы, страниц много, много читать – лень. Где ты, блаженная прокачка, чтобы с каждой книжкой повышался навык – и до небес, твердокаменных, о которые можно стукнуться головой, чтобы эта глупая луна и ее подруги на земле зашатались и рухнули нах?! С оттяжкой, с размаха, с легкостью, с удовольствием, черт возьми, бить пудовой гирей головы о некстати подвернувшиеся стены – свободу попугаям! Шея эластично, на зависть АВК растягивается – и на конце чугунный шар, с хрустом ломающий что у них там можно сломать. И никаких головокружений, даже от успехов.
Почти так и снилось: только не мячик на дрожащей резинке, а сам Азъ, раскачивающийся ванькой-встанькой (взад-вперед, бездумно, взад-вперед, каЧай каЧели!). Хороший был сон, с ощущением. Почувствуйте себя неваляшкой!

Эльга, Эльга, помнишь ли ты, где брат твой Авель? Он однажды случайно, почти не думая, пробурчал тебе «Предвечерний час объемлет окружающий орешник». Просто книжка открылась на красивой и ко времени подходившей строке. Давно это было, быльем поросло в глазах твоих, Эльга. Из глаз твоих пробился, Эльга, чертополох, в траве исчезло твое тело, Эльга, в землю вернулись кости твои, и в маленьком гробике так свободно и одиноко! И только в предвечерний час под крик пересмешника, когда можно неваляшкой раскачиваться на аллее (ну конечно, темной, конечно, липовой), он вспоминает тебя, имя твое, Эльга, лед пальцев, наст голоса. Вспоминает, Эльга. Для развлечения.
«Землю – эшлендерам, заводы – двемерам!»

Даже как-то обидно: я окончательно разучился плакать. Порой хочется вдребезги разрыдаться, расхлюпаться носом – и в подушку, в подушку кричать – вспомнить, одним словом, детство. Хочется-то оно хочется, да вот не можется совсем. Запереться бы в темной ванной, где больше всего эха, сесть на кафельный пол, обхватив колени руками, и жалеть себя, чутко прислушиваясь: а доносится ли до комнат? Впрочем, пусть бы даже и не доносилось, бог с ним, когда совсем одиноко, еще лучше.
Но нет, все бесполезно. Если слезы катятся, то лишь от смеха, а иначе только сурово хмуришь брови и делаешь страшные глаза – зря стараешься, ни капельки, ни капелюшечки. Вот такой я скупой мужчина.
Зато вчера… О, вчера! Вчера из шкафа была вытащена Елена Молоховец, любимый дореволюционный фолиант, при чтении которого понимаешь, что работаешь кем-то не тем. Ведь душа же рвется навстречу этим «биткам из филеев глухаря или тетерки», «жареным сырникам другим манером» или (право слово, это свыше моих сил!) «лейпцигскому горячему винегрету из разных разностей»! На что мне все эти романтизмы, пассеизмы, когда есть «котлеты с бешемелем из сметаны или молока»! Душа рвется – казалось бы сейчас, броситься на кухню, закатать рукава, растереть сахар добела – но где она, эта кухня, где она, «мелкая гатчинская форель», где хотя бы «один-два поросенка», которых обязательно следует при кухне держать? Где они, я вас спрашиваю?! И брызнули слезы. Даже теперь, когда я печатаю эти слова, они и то стоят в глазах и готовы скатиться вниз, стоит только чуть повернуть голову. А вчера…
– Что с тобой?
– Ах, оставь, ты ничего не понимаешь!

Нарочно, проверяя себя, он искал в образе матери или Долгорукова вульгарных и низменных черт, свойственных остальным людям, - и видел ясно: в них этих черт не было. Но тут же в голову приходила простая мысль, что вот почти каждый из числа тех именно вульгарных и низменных остальных людей считает свою мать святой, почти каждый имеет друга, или дочь, или любовницу и приписывает им особые, возвышающие их над другими свойства... При всей простоте этой мысли, из нее нельзя было сделать никакого вывода - она, как и всякая попытка заглянуть к себе в душу, вызывала лишь скользкое чувство одиночества и пустоты. Это было не только неприятно, это было хуже – бесплодно; было одним из кончиков того клубка, все перепутанные нити которого ведут к одному - к сознанию бессмысленности жизни и неизбежности смерти. Спокойнее всего в таких случаях было - меланхолично улыбнуться, закурить папиросу и перевести мысли на службу или балет.

Конечно, экзистенциальной радостью и экзистенциальным ужасом спектр наших вполне философских состояний не ограничивается. Сегодня знатный интроспект Цехерит выявил и зафиксировал экзистенциальное спокойствие. Но обо всем по порядку.
С экзистенциальным ужасом (в дальнейшем ЭУ) мы все знакомы с самого детства, особо же продвинутые – со времен прочтения многочисленных вариаций на тему ночи в г.Арзамас Льва Николаевича Толстого. Лично я бы отдал дань еще сэру Максу, который вполне четко сформулировал и определил понятие ЭУ в «Книге одиночеств», но это не так важно. Главное, что достойные коллеги знают, что это такое. «Все кончается, мой друг», «поглощение в ничто», общая бессмысленность и беспощадность бытия вкупе с полным равнодушием природы. Одним словом, «почувствуйте себя Настенькой». Давно известно и никому не интересно.
Пальму первенства по достижению высот экзистенциальной радости (ЭР) вполне можно отдать Ивану Сергеевичу Тургеневу, раз уж мы обратились к классикам. Помните его «Мы еще поборемся! Мы еще посражаемся!» Опять-таки я предпочитаю называть ЭР черной радостью, но это уже вопрос термина. Собственно говоря, ничего не изменилось: и ничто осталось ничем, и нива жизни колосится так же обреченно, но мы теперь не просто прозябаем на манер мыслящего тростника (или пшеницы), а, спрятавшись в овраге, возбужденно и злобно потираем руки, наблюдая, как комбайнер проклинает все и вся, напоровшись своей стальной дурой, в которой дышит интеграл, на нашу очень удачно и вовремя подложенную металлическую – сермяжную, без всякого интеграла – загогулину. То есть мы берем от жизни все, ищем покой в буре и показываем ничто фигу в кармане. Все просто.
И наконец экзистенциальное спокойствие (ЭС). Здесь на пальму первенства, с вашего разрешения, влезу уже я и швырнусь вниз бананом трактовки (в сторону: во мне не умер Шершеневич!). Все опять-таки по-прежнему. Вот мир, вот мы, вот Джаггернаутом надвигается комбайн, он же убийственный серп жнеца, только на этот раз не нужно прятаться в овраг, подкладывать гадам-красным своих белогвардейских загогулин и дрожать на ветру. Мы просто стоит и смотрим. Вперед. Насквозь. Чем дольше смотришь, тем правильнее видишь. И если в начале еще остаются какие-то сомнения, дергаешься вправо-влево, то в конце из взгляда уходит зеленый огонь, глаза становятся прозрачными, и таким же прозрачным становится все вокруг. Комбайну – полный превед. Происходит поглощение ничто в себя. Правда, ты – это уже не ты, но ЭС от этого только прочнее.
Сегодня я испытал ЭС на себе. Сначала, правда, был ЭУ, причины его своеобычны и неинтересны, потом, на секунду, когда в лицо бросился поезд метро, меня захватил поток ветра, эта дикая мощь (впрочем, могла быть и громкая музыка, и многие другие «свежие» ощущения) вдохнула в меня ЭР, но и исчезла вместе с нею мгновенно. А потом началось ЭС. Когда я шел домой по ночным трамвайным рельсам, не погас ни один фонарь. Это означало только одно: я нейтрален. Ведь вы же знаете, что надо мной всегда гаснут фонари, и это приводит Цехерита в восторг? Могём! Но нет, свет лился ровно, и так же ровно и мерно шагал я. И взгляд светлеющих глаз был страшен. Исподлобья, веки неестественно высоко подняты, зрачки слегка расширены… Скажи мне, кстати, кто, что я смотрю как-то не так, я бы сильно удивился в ответ. Ведь все нормально, как обычно. По приходе домой выявилась еще одна внешняя особенность ЭС: речь. Я не говорил, я диктовал. Безупречный, отточенный и взвешенный литературный язык мерно двигался во рту, отливая в готовые формы гладкие и безэмоциональные предложения. Грешным делом Цехерит был заподозрен в нарушении обета трезвости. Гнусная клевета! Я был трезв как стеклышко. Ум был холоден, мысли звонки и удивительно логичны. Только легкое раздражение этим глупым миром с его глупым ничем еще побуждало меня к каким-то действиям.
И все-таки, и все-таки… На этот раз Цехериту удалось удержаться на грани, расфокусировать взгляд, который еще бы чуть-чуть и превратился в бочку данаид, увлекательно сияющую пустоту. По субъективным ощущениям, будто айсберг, попав в теплое течение, начал медленный дрейф на юг, подтаивая и крошась, пока из его глубины на свет божий не показался окоченевший, но все-таки живой Фритьоф Нансен моей души.

А от цево? Никто не ведает притцыны.

Можно двадцать раз, дважды двадцать раз, четырежды дважды двадцать (4×2×20) раз спрашивать себя, почему дрожат руки, голова в огне, а слезы на глазах – все равно ответа не будет. «Нет ответа». Теперь его не будет вообще, потому что любая откровенность – даже с собой – имеет границы и пределы. А дальше – хаос причин и суета следствий. Из хаоса – суета. Ответов больше нет, ответы кончились, ты рассказал себе ответы до конца, выговорил, ура, пробил комок, застрявший в горле, и теперь вдруг оказалось, что дышать не умеешь. Ведь ты же хотел ясности, хотел дойти до самой сути? А ее похитили, выкрали из-под пальцев, есть такие специальные люди – похитители сутей, и вся психология теперь – бессмысленное и отвратительное голое поле фестиваля «Нашествие».
А утром ты проснешься как ни в чем ни бывало – мы знаем это, мы видели не раз и не два.
И входит гость в Коринф многоколонный,
Чтоб изнемочь в объятьях вожделенных,
сам не зная, хочет ли этих объятий.
А ведь помнишь, мой светлый, что у тебя было написано в блокнотике пятого курса? – Правильно, именно про гостя и именно про Коринф. Вошел? Понравилось? – Не зна-а-аешь?.. Заблудился в трех колоннах, заблудился в трех колоннах! И там флакончик потерял!

Волшебным мелком, заговоренным ножом прочертил вокруг себя круг, свежевспоротый дерн, – круг-вокруг, круг-вокруг, около! ОКОЛО! КОЛОЛОЛЕСО!
Не подходи, обведена волшебным очерком она! За кругом остались люди, понимание и причины, внутри – сплошная экзистенция. Экзистенциальный ужас и экзистенциальная радость. «СМЫСЛ?»

Заголовок мемуаров: "Пятьдесят лет в заднице".

"Я здесь сейчас раздвою чью-то личность" - сказал Роланд, замахиваясь Дюрандалем.

Автокомментарий к "Василий Розанов...":

Допустим, как поэт я не умру,
Зато как человек я умираю.
Г.Иванов

Я стал стесняться собственных слов. Все кажется, что они такие бедные, убогие. Метафоры будто толстой проволокой прикручены к тексту, а предложения то провисают, как придорожные провода без опорного столба, а то, наоборот, задыхаются сельдями в бочке, где каждая судорожно раскрывшая рот рыбья голова похожа на другую.
Вот такой головой – уже не селедочной, своей – побьешься о клавиатуру и пойдешь читать. Господи, как же легко пишет Хаецкая! Слово к слову, образ к образу, шелк течет сквозь пальцы, прохладный, гладкий. А я…
«Поэзия состоит из нигилизма и музыки». Вот музыки-то мне и не хватает, а на одном нигилизме далеко не уедешь – не обратишь в свою веру «друзей-Аркадиев» и сам не спасешься.
Еще в Тарусе, когда пытался записать сны – «на новом месте…» всегда нужно иметь с собой тетрадь, школьную, в двенадцать листов, куда в первые вечера, когда плачешь и все бы отдал, лишь бы только вернуться, судорожно втискиваешь маленькие-маленькие буквы, скорее, скорее, пока клятая тоска не съела – еще в Тарусе (а ведь с надрывом – ох уж этот наш надрыв) записал – из сна: «Встал и гордо и серебряно произнес: «Никогда, слышите, никогда Неревар не предавал своих верных!» Бог с ним, и с Нереваром, и с верными, которые, конечно, плагиат («Мельница»), но ведь до сих пор мучаюсь – а не пошло ли это, а не глупо ли, когда «гордо и серебряно»? Для себя решил все-таки – нет. Так-то для себя…
Поразительно, почему в девятнадцатом веке никто не додумался до простейшей вещи – до розановских отрывков? Не романтических натужных фрагментов, а именно отрывков, мыслей вслух, размышлений для себя (ну, это, конечно, немножко кокетничая, дневник может быть только он-лайн, иначе его замучаешься забывать на столе, текст «для себя» все равно пишешь для Вечности, хоть она и дура). Ведь это же так просто – и куда интереснее многоглавых эпопей. Да и после Розанова, впрочем… Письма – это слишком лично, то есть лично-для-двоих, с только им двоим понятными намеками и словами. Собственно дневник – неизбежный «камер-фурьерский журнал». А вот отрывки – совсем другое. В них человек жив для себя, а значит, для всех. И никто в моей семье никогда не писал ничего подобного. Как это страшно: исчезнуть, не оставив себя – не в зданиях, банках, общественных и прочих устройствах, даже не в романах, где сюжет и композиция убивают автора, – а в будто неважных, будто случайных абзацах. Пеши исчо, пеши, чтобы противостоять «поглощению себя в ничто».
Сфинкс из слов. Рядом с обломками твоей уничтоженной временем пирамиды, на самом берегу озера Мерида, будет красоваться сфинкс из слов.

«Антон Павлович рассказывал, что у него издавна было страшное искушение назвать какого-нибудь бедного захудалого чиновника «Матвей Сортирович».
Из воспоминаний А.В. Бахраха о Бунине

А еще в городе Брума мне поставили памятник. Даже всплакнуть хочется. Приятно...

Когда я еще бродил по Обливиону (а сегодня ночью его последние врата были закрыты раз и навсегда), то поражался тамошнему владыке Мехрун Дагону – не путать с финикийским или лавкрафтовским Дагоном. Мой ГГ глядел на кроваво-красные пейзажи под небом в нарывах дымных облаков, живописно увешанные полуразложившимися телами (к ним подходишь, а тебе пишут: «Тело», – и предлагают взять кости на память). Глядел на окровавленные (или просто покрашенные?) хищные когти, разрывающие иссушенную почву, болезненно-толстые перемычки между скал, напоминающие дряблую старческую кожу, наконец, просто на агрессивную флору, цепляющуюся за жизнь в лице прохожего. Поначалу к создателю этого мира подобралось слово «маньяк». Но потом, когда исхожены были многие и многие склоны над лавовыми озерами, оно заменилось на презрительное «эстет», а в последние разы (местность уже приелась, да и ГГ стал, считай, полубогом и мог игнорировать агрессивную среду) иного слова, кроме как «пошляк», Дагон и не заслуживал.
В кульминационный же момент в Имперском городе, когда этот бог районного разлива придумал устроить свое пришествие, вышло уж и совсем как-то неприлично. Громадная неповоротливая клыкастая четырехрукая (и это все о нем…) махина злобно скалилась с высоты четырехэтажного дома и неуклюже топталась краснокожими задубелыми ногами по брусчатке мостовой. Она была совсем не страшной, а именно пошлой. Удивительно ли, что локальный конец света провалился? (Мой ГГ такому финалу, правда, сильно поспособствовал.)
Это я все к чему? – А так, просто… Просто вспоминаются всевозможные недавние «Омены», черные мессы гюисмансовского «Без дна» и тэ дэ и тэ пэ – и как-то ни на грош не верится, что настоящее зло, знаете такое зло-зло, с большой, просто огромной буквы может существовать. Не верится ни в Жиля де Рэ, ни в какого-нибудь закадычного врага Бэтмена. В таком качественном отстоявшемся зле должны сосуществовать – да как органично! – три взаимоисключающих черты. Первая – феноменальная жестокость, за которой, впрочем, дело не постоит, и Мехрун Дагон в миниатюре вполне может отрывать хвосты всем соседским кошкам. Вторая – все- (ну, или почти все-) могущество, чтобы подняться от кошек на уровень хотя бы комет…
На хвост комете наступаем мы всегда,
Ведь все на свете суета и ерунда!
А третье условие «sine qua non» – это феноменальная, просто патологическая тупость. Потому как искренне и с любовью посвятить всю жизнь отрыванию хвостов – это, знаете ли, как-то даже с трудом представляется. Если же наш носитель Зла еще и бессмертен, то, как говорится, «па-а-азвольте не поверить». У бессмертных одна судьба – в компанию к эльфам Шимурэдского леса. Пожалуй, выход из этой неразрешимой ситуации (ну ведь должен же с кем-то сражаться идеальный ГГ, рефлексирующий Демон для него явно не объект) нашел только Брэм Стокер, который не зря у нас «гениальный писатель-фантаст». Его Дракула при относительном соблюдении всех трех условий (туп, злобен и могущ) был вполне жизнен, потому что, по Стокеру, вампиризм, давая всякие приятности и бонусы, сильно ограничивал интеллект. Но! Даже Дракула со временем мудел и хужал, пусть даже думая одну мысль и не минуты, а часы. Так что, сдается, мне, если бы не усилия доблестного Ван Хелсинга со товарищи, было бы у шимурэдских эльфов одним собутыльником больше. (Кстати, и Дракулу – в отличие от Омена – можно оправдать: он кушать хотел, так что, как няня Прокофьевна в «Недоросле», был вполне драматическим персонажем.)
И снова вернемся к Мехрун Дагону и Обливиону. Ну не верю я в божественную злобную обезьяну. Тут что-нибудь одно: либо божественность (а значит, ум, хотя бы и без чести и совести), либо злобность. Потому что настоящему богу она надоест уже в первые полсотни лет (да и то, если бог тормознутый попадется). За гранью добра и зла – вот это вполне реально, потому что карамельная доброта надоест еще быстрее. В конце концов, я остаюсь, Эл, при своем мнении, что рай на земле устроить довольно легко, и мироздание можно улучшить на раз. Улучшишь – а что делать дальше?
И напоследок. Проходить главную сюжетную линию Обливиона я по хорошей традиции закончил в четыре часа ночи (так мы заканчиваем все любимые РПГ). И несмотря на то, что обиженное «Не верю!» сорвалось с уст Летума при взгляде на воплощение мирового зла, он все-таки был очаровн нездешним. Понимаете, зло там, не зло, а спасать мир, видя, как он дрожит на твоих ладонях, чувствуя, что ты ему нужен (мотив еще не поднадоел?), что тебя любят и за тобой идут – и в болото ваше предназначение – ради этого стоит прокачивать свое нетренированное тело, без отдыха кастовать заклинания и ломать отмычки. Жалко вот только, что черненькими нас полюбить все равно никто не хочет, всем квесты подавай…