Имел царь Соломон кольцо (нет, не в том смысле, ну что ж вы так все сразу понимаете...). По кольцу этому шла гравировка: "Все проходит". Когда владыка злился, взгляд его невольно падал на колечко, и царь успокаивался. Но однажды волшебная фраза не помогла: "Все таки проходит, да? – ехидно произнес Соломон. - Что-то я глубоко сомневаюсь в этом утверждении!" И в припадке воистину царственного гнева сорвал кольцо с пальца, чтобы выбросить его в море (наивный, он еще не знал про Поликрата...). Но моря под рукой не оказалось, зато большой дворцовый камин как раз горел. "Так не доставайся ж ты никому!" - закричал Соломон, успев только подумать «а к чему бы это я?» и бросил кольцо в огонь. Попав туда, оно начало странным образом изменяться. "Эш назг дурбатулук, эш назг гимбатул, эш назг тхратулук, агх выфзым-иши кримпатул!" - прочитал Соломон появившуюся новую надпись. "Таки это же любой шлемазл переведет, - подумал царь-полиглот: "И это пройдет".
И это, на самом деле, прошло. Соломон успокоился, прошептал: «Моя прелесссть!» – и надел кольцо обратно.
Далеко-далеко, на мглистом Востоке, за долиной цветущих бессмертников, над руинами забытой крепости пронесся стон: «Поднимите мне веко…»

Уже несколько недель я хочу написать пост под названием «За что вы так не любите Родину?» Я ведь ее на самом деле жутко не люблю. Как посмотришь окрест, так душа не то что болью не преисполнится, а просто захочется – тьфу! – плюнуть и выйти, да вот некуда. Звездолет мне, звездолет! Полквартиры за звездолет!
У нас, правда, очень неудачный попался народ – нет, не у нас конкретно, а как-то в мире вообще. А хоть бы и у нас. Лысенькие анстисемитики, волосатенькие ортодоксики и в целокупности мерзенький электоратец. Ему сказали, что двадцать пятого числа покажут в телевизоре говорящую обезьянку – эй, задавайте ей свои вопросики! – и он уже пускает слюни оргазма. Ему доверили выбирать себе хозяина – о, ему можно доверить – и он выбирает, с прилежанием, усердием, энтузиазмом. А уж если какой гад попытается возразить, что, может, воли? – Так тому заткнут пасть, натянут что и куда надо – и все это на голом альтруизме. Ах, если бы только политика! Я видел на своем веку много людей, разных. И мне всегда казалось, что большинство из них нормальные, умные – но почему же тогда?.. Просто так проявлялся мой снобизм. Я интуитивно отворачивал глаза от настоящего большинства, ставил опорами Ближнего круга только гордые и высокие дольмены. А вокруг валялось полным-полно самых обычных орудий пролетариата. Они всегда с радостью поднимутся, взлетят – и кто сказал, что летать не могут? – чтобы прямо с размаху, в лоб врезаться грешнице, пророку – никто не уйдет обиженным, подставь другую! В последнее время я стал наблюдать начальство – о, это имаго народа. Его акме, венец творения. У них есть взаимопонимание. И от него мне опять хочется бежать. Звездолет, полквартиры за звездолет!

Неа, братцы, ни черта вы не поняли. Речь в предыдущем посте шла не о пьяных соседях. Они – лишь манифестация идеи, двести двадцать пятое значение символа. А главное-то – все та же старая и любимая мозоль, бессилие Летума. Как он общается с идиотами в школке: «Поясняю для прессы» и «Повторим зады, Митрофанушка». Повторим? Поясним?

То не иначе кровь царей…

Все люди ждут только одного, разве что называют это одно по-разному. Блок, вон, фонографом распевался – предчувствую, мол, тебя, года проходят мимо. Верные фанаты Героев меча и магии ждут, пока накопятся ресурсы и можно будет высидеть парочку черных драконов. Истый поп-толоконный лоб ждет Очень Страшного суда. Какая разница, как назвать? Это все интерпретации – а образ один. Образ – Проявление Летума. Когда мир за окном выцветает в негатив, когда каждый слышит шорох, отдающийся от скал черепа: «Великие пришли!», когда мне отмщение и Азъ воздам – это и есть Проявление. Вы не поверите, и я жду его тоже. И что с того, что Лето рассыпается песчаными форелями, Эмпедокл сосновым листом упадает прямо вниз, в Этну, а Цехерит забывает все цитаты? Зато теперь они становятся собой, я становлюсь собой – а не этой жалкой пародией на Гамлета.
Но это все мечтания, это все в волнах и в будущем – а сейчас, чтобы не забывался – есть соседи с караоке. Теперь вы меня понимаете?!

Хотите почувствовать всю степень своего ничтожества? Я расскажу вам, как это можно сделать. Ничего хитрого. Для начала простудитесь – так, слегка, но неприятно. Потом – унижайтесь целый день на работе, терпите, стиснув зубы, идиотизм окружающих, воинствующий маразм власть и вас имущих, терпите-терпите, да зубами скрежетать не забывайте. А под конец, ночью, когда дико будет хотеться спать, любая горизонтальная (да и вертикальная) поверхность начнет казаться подушкой – о, вот тут следует главная часть нашего маленького рецепта. Ведь в харю начальства можно плюнуть – она близко, замечательно различимы все ее подробности – жвалы, выступающие надбровные дуги, свиные глазки под ними. Простуду можно вылечить – жахнуть антибиотик: превед, микроб! Все можно – нельзя только одно. Вы ложитесь спать, ура, простыня, одеяло, подушка, она, заветная! И в это время… И в это время, в час ночи, пьяные вусмерть соседи начинают петь. Караоке, ебутью мэмэ. Хотите постучать в стену? Позвонить, страшным шепотом наугрожать милицию и родовое проклятие? – Ха-ха, да вы наивны, батенька! Вы еще верите в слова? Тогда мы поем для вас!
Обязательно нужны соседи с караоке. Иначе начинается головокружение от успехов, шапки, взлетая, становятся искусственными спутниками Земли, а уж о развевающемся плаще я и вовсе молчу. А так – ути-пуси, тварюшечка ты моя дрожащая, вспомнил, кто здесь ху? – Вот и молодец. Так и не забывай.

Это не дни, это старые заброшенные парки. Такие, как наш парк Мандельштама – конечно, поэта, а совсем никакого не революционера. Сумрачно и одновременно просторно. Почти липовые аллеи сводом смыкают кроны где-то очень высоко над головой, а под ногами – только утрамбованные земляные дорожки с выступающими полированными корнями и невысокой травой с краю. Идешь вперед – никого, ни шума поезда за стеной деревьев, ни позвякиванья – посторонись! – велосипедиста, только где-то далеко, почти на горизонте, стоит покосившаяся скамейка, на которой всегда сидят только на спинке, да, если зайти вглубь, лежит какой-нибудь замшелый камень с полустершейся надписью – то ли «мосводоканал», то ли «здесь почил…»

Возвращаясь под дождеснегом домой, замечаю объявление на подъезде. Белый лист сразу бросается в глаза: «Девушка 23 года. Сниму квартиру в вашем доме. Вежливая, аккуратная, плату буду вносить в срок. Посредникам просьба не беспокоиться». Конечно, в голове мгновенно складывается образ ангелического создания (там, в голове, есть специальный конструктор, из которого такие образы складываются: смуглая кожа, темные душные волосы, зеленый болотный огонь глаз…). Только представьте: беззащитная девушка, красавица, наверняка спортсменка… Вторая после ветряных мельниц любовь Дон Кихота! Уже отзываясь на звуки марша Мендельсона, уплывая под скрипки и дудочки, перечитываю: «Девушка 23 года…» Ах, будь проклята запятушная придирчивость, будь неладен острый ум и меткий глаз. Вы уже поняли? – А я вот сразу и до конца. Девушке как раз сравнялось восемьдесят три. В такие годы можно, и правда, стать вежливой, аккуратной – и прочая, и прочая… Любовная лодка разбилась в очередной раз…

Теплый желтый свет лампы слева и холодный белый справа – монитора. Посередине – чернота за окном. Утро.
Таким бы утром – ну да, я все об одном и том же – встать не для дела, с недовольным видом и восторгом внутри выйти в «роскошный холод» полупустой, почти без машин улицы, перейти дорогу, дождаться трамвая – и до метро, а там на Три вокзала. Последние недели я только и живу этим ощущением-ожиданием.
Все неизменно, и все изменилось
В утреннем холоде странной свободы…
Потому что какой же покой в Москве? Того и гляди раздастся телефонный звонок: «Вставай! Беда! Пожар! Враги!» Или завтрашняя надобность не даст сердцу биться замедленно и спокойно. Или, наконец, неловкий студент Ансельм стукнется об угол кровати, шкафа, уронит на пол тарелку, шарахнется от прохожего, который только и хотел, что дорогу узнать – нервы взведены, как струна арбалета перед выстрелом, того и гляди сердце стрелой вырвется на волю. А там, куда увозит поезд, все совсем не то, все совсем не так и иначе. Споткнулся – «неловкий ты мой, чебурашка», опаздывать – некуда, страшные дела стыдливо заползли назад в шкатулку Пандоры и закрылись на ключ с той стороны – стесняются даже на свет показаться. Ну, ничего, скоро, совсем-совсем скоро. Еще недели две – спасибо большевикам-борцам с польской интервенцией – и тик-так, тиииик-таааак, тиииииик…

Я не умею слушать ответственных задниц. Они заглушаются громким ржачем, затяжной зевотой, птичкой, чирикающей на ветке за окном, стихами, шепчущими мне на ухо рифмы, перестуком сердца, зубовным скрежетом – да мало ли чем! Вот и сегодня до меня долетел только обрывок фразы: «…аспирант должен иметь собственный журнал…» Какие неведомые смыслы остались скрыты за многоточиями, что за рациональные зерна просеялись мимо сада моего внимания (эвон как завернул!)?.. В любом случае я знаю, как должен называться мой журнал: «Летум и жизнь».

Для тех, кто не с нами: был в тридцатые годы в Союзе журнал «Культура и жизнь». А так как в нем перековавшиеся рапповские работники очень любили стучать на писателей и прочих художников, то молва переименовала его в «Культуру и смерть». А теперь включаем ассоциации.

Раньше, совсем раньше (где эти годы растаявшего снега?), когда мне приходилось вставать по утрам, я не проклинал человечество: я был добрым, глупым и наивным. Даже шестичасовой аларм! аларм!, сопровождавшийся просмотром мультиков в программе «Доброе утро» и неизбежной поездкой в пасмурном автобусе на далекую улицу дрожать под свист бормашины, и то оставался для человечества без последствий. Так, разве пара-тройка жалоб растворялась в пространстве. Но они были слабыми и не сотрясали даже воздух.
Чуть позже Летум стал осознавать себя. Это пришло не сразу, но как памятны утренние минуты в ванной, когда, прижимаясь спиной (чтобы труба приходилась под лопатки) к горячей батарее, я мечтал: «А если бы сейчас вдруг все это исчезло, «не стало бы ни Европы, ни Америки», и мне не нужно было бы идти ни в какую бессмысленную и беспощадную школку…» Но минуты кончались, на сутулые плечи приходилось взваливать ранец (бр-р, ну и словечко! Только вдумайтесь: «ранец»! «Рано», «раны»…) и по черной зимней ночи (кто обманул вас, люди, что таким бывает утро?!) в неудобных до слез специальных детских колготках (сейчас, кажется, такого счастья уже и нет) все-таки идти, хрустя отвратительно ровным, за ночь выпавшим белым снегом. Я искренне ненавидел школку за эти утра. Ну, впрочем, за дни тоже… (Хм, насколько же ярко сохранились эти ощущения.)
Потом все, впрочем, немного наладилось. Меня уже не будила по утрам неизбежная мелодия обзора прессы с «Эха», я вставал сам – причем вставал даже с энтузиазмом: школка была уже другая, я тоже был другим, и ранние утренние вылазки стали даже в радость: выйти на полчаса раньше нужного времени, неспешно плестись, загребая ногами пожухлые осенние листья… Помню, как-то однажды сердобольная прохожая даже подошла ко мне с озабоченным видом: «Мальчик, тебе плохо?» – Нет, я просто гуляю. Забавные были люди.
Ну и уж совсем все изменилось в институтике. Там каждый подъем был отнюдь не «подъем!’ом», когда веки разлепить труднее, чем… чем… Ну, в общем, просто труднее. В институтике утро начиналось с телефонных (увы, зачастую тщетных) звонков: «Доброе утро, Эл». А это вам совсем не рандеву с бормашиной.
Сейчас же все как-то немного возвращается на круги своя. То есть с действительностью я научился примиряться довольно хорошо и благоразумной временной форы мне хватает, чтобы убедить себя в неизбежности зла (обмануть, конечно). Но вот… Еще какой-то год назад было модно, проснувшись («очнувшись»), искать виноватых в таком трагическом событии, после чего придумывать им пытки и казни. Виноватые находились и штабелями складывались под колеса моего Джаггернаута. Это именно они портят жизнь хорошим людям, именно они распяли Христа… Короче говоря, пытки и казни получали свое оправдание: «потому что за дело».
Теперь же, нынче, я не ищу козлов отпущения, все, наконец, встало на свои места, и мозаика сложилась. Ведь в чем фокус? – Я один, а их много. Ну, тех самых их, которые все прочие. И это все то же право исключительности, о котором говорил еще наш любимый, наш хороший Лето Второй. Не нужно искать себе оправданий вроде «Ну вот встают же другие позже. В том, что тебе сейчас нехорошо, виноваты Минобр и лично, эй, слышишь (задирая голову к потолку) Господь Б.» Вовсе не нужно. Виноваты они, не виноваты – какая разница? Я один, а потому «закон мой – воля есть моя», и все, кто не я (а таких большинство) – виновны. Помните меч на картинке?

И снова об игрушках. Все-таки стратегии – это невероятно не мое, рпг форева. Казалось бы, что не так? Разве не я все детство возводил неприступные замки из конструкторов? Соединял воедино готику с романикой, упирал в стулья гордые башни с реющими на ветру флагами, запутывал врагов на подступах в извилистых лабиринтах-захапах и поливал греческим огнем со стен? Как же не мое, когда самое что ни на есть мое! А маги! Маги, повелевавшие стихиями, парящие над головами захватчиков, что твой ужас на крыльях ночи! Разве не я давал им силу и бесстрашие? Войска, выстроившиеся в боевом порядке перед воротами крепости или воины, спрятавшиеся в выемках древних стен – неприятель ни разу не шагнул в пределы моих твердынь! Так как же, так почему же не для Летума стратегии?! А ведь все очень просто. Что ни говори, а в душе я всегда был строителем, и не было никогда большего удовольствия, чем создать из хаоса деталей и обломков новый город. Любовно разместить в нем каждую деталь, чтобы и сверху, в плане, и изнутри, и снаружи, он казался пределом совершенства. Потом через подъемный мост прошли бы воины и встали в стройно-зыблемом строю, и я бы сказал, что это хорошо.
А теперь проза жизни: что такое стандартная стратегия? – Это гонка на выживание. Скорее, скорее, пока на твой любовно обустраиваемый лагерь не обрушились вражеские полчища (враг – он всегда читер), давай, лепи от балды попроще да побольше – и вперед, в атаку, уррря! Это ли высокое искусство, от этого ли получаешь удовольствие? Да я бы обошелся даже без ваших врагов, дайте мне только создать город мечты. Но нет, вы заваливаете меня бессмысленными юнитами – не качеством, а количеством. А если я все-таки справлюсь с этими хлипкими толпами, то победа неизбежно будет отдавать дегтем разрушенного порядка и красоты.
<Ушел за конструктором>

А еще я боюсь, что в один прекрасный день окончательно «остановлюсь в своем развитии». Типа будет совсем лениво узнавать новые новости из жизни Владимира Соловьева, читать что-нибудь классическое и отменно длинное, длинное, длинное… Останутся игрушки и сознание собственного априорного превосходства. И ведь, если разобраться, этот день уже не за горами. А если разобраться совсем хорошо, то ничего в этом страшного и нет. Передо мной все та же логическая цепочка, за которую только потянешь – и, глядь (блядь!), пробка, которая на ее конце, уже выскочила из затычки, вода утекает в неведомые глубины, на дне ванны показываются усы недовольного Ермунганда, но и того затягивает водоворот. Остаются одни честные эмалированные стены и то, что под ними. А что? – А вы не знаете? Была такая хорошая игрушка «Неверхуд», пожалуй, единственный из известных мне достойных квестов. Так там в море как раз обнаруживалась дырка, куда однажды и стекла вся вода. Рядом с дыркой – специально для героя, дочапавшего к ней по илу и грязи обнажившегося дна, – была вбита табличка «В дырку не прыгать!» Естественно, герой под моим чутким руководством прыгнул – ведь квест же, не Обливион, чай. Угадали с трех раз, чем все закончилось? – Ага, он долго-долго-долго-вечно летел в пустоту, которая совсем не была по-блоковски сияющей. Игра кончилась.
Или можно, продолжая играть в ассоциации, вспомнить «Катали мы ваше солнце» Лукина, в котором вы до самого конца не верите в наивную космогонию – земля, мол, стоит на трех рыбинах, а солнце каждое утро зафигачивают на небо из катапульты. Не верите, пока вдруг, завернув не в тот поворот пещер, не оказываетесь над дырой, один взгляд в которую немного лишает рассудка. Там, в этой дыре, на, как сказала бы Эл, невъебенной глубине, слышится плеск и взлетает хвост той самой рыбины. А дальше, конечно, бесконечные темные воды.
Это я все к тому, что, начав рассуждать о самых невинных предметах (да-да, Георгий Иванов, как же иначе), неизбежно приходишь только к одному – полной и вопиющей бессмыслице и, извините, абсурду. Например, та самая большая и чистая, которая так волнует и мучит достойных коллег. Сначала, чтобы обмануть природу, посмотрите порнофильм, зов плоти на некоторое время станет неактуален, потом прочитайте вслух и с выражением «Любить? – Но кого же?..» и завершите процесс рукопожатием с пустотой. «Закрой дверь, – сказала Бездна, – дует». Все-таки, эта фраза гениальна.
Вот и с развитием-прошибанием головой стен и потолков ситуация похожая. Прочтите пять книжек подряд, а потом честно спросите себя: «Ну что, жить стало лучше? Жить стало веселее?» Ощущаешь себя сверхчеловеком? – Нет? – То-то и оно.
А поэтому что? – А поэтому ждем «Готику-3».

После двух недель бассейна я уже умею тонуть брассом!

А сюжеты-то копятся… Наполняют кованые ветхозаветные расписные с музыкой сундуки. Наполняют, забивают, пока не сорвет крышку – и здравствуй, эпический рассказ, мое повествованье, третья история про пиджак.
Мальчику кажется, что в костюме он крут. В глаз – монокль, на пояс – брелоки, кожаный бумажник во внутренний карман и надушенный батистовый платок в наружный. В общем, лорд Дизраэли к вашим услугам.
Естественно, я сразу становлюсь неприятно-сухим, ледяным (сухой лед!), равнодушным и ядовито-вежливым. Убийственная ипостась. Ипостать! Честное слово, в кофте с капюшоном хотя и демоничнее, но симпатичней.
Да, так вот, я, значит, в пиджаке. После невкусной демьяновой ухи институтика брожу по книжному, лечусь, так сказать, ищу на полках поющую книгу, чтобы спеть хором, расслабиться… И вот тут – на самом лирическом месте – мне плюют в душу. Ну, конечно, промахиваются, а все равно обидно. Бабушка-божий одуванчик, такая классическая, что и в анекдотах не встретишь, шкандыбает ко мне…
Авторское отступление: я с глубоким уважением и искренней симпатией отношусь к людям преклонных годов (кто сказал «неграм»?!), но что делать, если она именно шкандыбала? Правда жизни vs политкорректность.
…ко мне через весь зал: «Милок, ты ведь продавец? Где у тебя тут Библия?» Оно конечно, в далеко запостбальзаковском возрасте давно пора интересоваться первоисточниками, но почему именно у меня?
Ведь вот же подлость! Мой бежевый, мой вельветовый пиджак, внутри которого дымится сухой лед – именно он-то и привлек внимание бабули. Какой нормальный вьюнош серед бела дня ходит в спинжаке по магазинам? – Очевидно, только продавец. Плебеи! Бесчувственные!
Теперь я из принципа хожу в кофте а-ля блуза, откидывая со лба артистическую прядь. Ловлю только странные взгляды, зато не обращаются с вопросом «а сколько стоит».
ЗЫ. А книжку, которую я видел в том магазине за двести рэ, потом на улице купил за сорок.

Дети мои! Сегодня вечером будет пост. И даже не один. Главное - не лениться, а, как мог бы сказать товарищ Ленин, "Т'гудиться, т'гудиться и еще г'аз т'гудиться". Предвкушайте.

И почему в последнее время стал так популярен этот стиль?
[301x336]

Мы говорим не кОмпас, а компАс... (Высоцкий)

Мы говорим не пОрнос, а ПарнАс! (Азъ)

И когда недуг сердечный
Вдруг сожмет тебя в горсти,
Не печалься, друг мой вечный,
Твой трамвай уже в пути.

На самом деле, у Щербакова немного не так. Не трамвай, конечно, а корабль. Но вчера я в очередной раз ошивался в булгаковском подъезде, читал и перечитывал любимое граффити (на предпоследней лестничной площадке) «У каждого есть свой трамвай. Аннушка» и просто не мог – соответствуя настроению – не переделать светлый эскапизм в черный юмор.
А потом, возвращаясь домой вдоль трамвайных рельсов, вдруг подумал, что вовсе ведь не обязательно трамвай – это Аннушка. Может же быть и сэр Макс («Майкл – козел!»), и даже Ника Босмит… И, скажу честно, я даже не знаю, какой трамвай мне сейчас нравится больше.
[300x400]

Здравствуй, дневничок.
Я не должен тебя бросать. В конце концов, Летум у тебя один, да и ты у него тоже. Мы с тобой оба понимаем и ценим это. Ты не позвонишь полгода (год, два…) спустя после холодного расставания с меркантильной просьбой. Ты не станешь вдруг пропадать (уезжать, улетать…) в никуда, очарованный «бутылочным блеском высокой цели». Ты всегда выслушаешь, поймешь… Только вот не ответишь – ну да это не беда, я подожду, скоро, уже совсем скоро мы с тобой начнем разговаривать, моя Галатея, которая никогда не уйдет к другому.
Сегодня я расскажу тебе историю про пиджак. История случалась со мной в течение недели, а вчера я понял, что нужно ее записать, ведь тебе же интересно, как там Летум. На самом деле, это не одна история, а целых три, но все они все равно про пиджак, так что выходит этакий цикл, «и моя маленькая трилогия». Слушай…
Я не буду, по мудрому совету Алисы, начинать с начала – это порой очень неудобно и неуютно, да и высшим соображениям сюжета соответствует не вполне. Я лучше начну с середины – ты сам поймешь почему. Значит, вторая история про пиджак.
У меня, как ты уже догадался, есть пиджак. Впрочем, есть даже целый костюм, бежевый и вельветовый, но главное в нем не брюки – брюки ведь на мне будут почти в любом случае (ну, брюки, штаны – не суть). А вот пиджак – это сурьезно, пиджак – это солидно, в пиджаке мы выглядываем в злой внешний мир, все равно как в тяжелом скафандре высшей защиты. Я, значит, в танк… в пиджаке – и кто на ны. Хотя, на самом деле, конечно, будь моя королевская воля (а ее еще нет…), ходил бы я в толстовках-кенгурушках и не мучался. Чем Цехерит хуже Смерти?
Вчера мне как раз нужно было выглянуть в злой внешний мир институтика. Там водятся хищные, хотя и глухие член-корры (слышишь, как это звучит: «корррры»! Не зря оно так звучит, правда), к которым главное не подходить близко, как к крокодилу на отмели. Еще встречаются тоже хищные, но уже подслеповатые академики – с ними ситуация такая же: не подходить. К сожалению, встречается и более активная, но не менее агрессивная фауна – от нее, однако, можно убежать. Некоторые плотоядные целыми вечерами лежат в засадах в дебрях телефонных проводов – и как же пожалеет тот путник, который откликнется на их обманный звонок!
Но вчера я шел в лапы жутких саблезубов сам. Как кролик – обреченно, медленно, но идет на взгляд удава. Запомни: никогда не смотри в глаза чудовищ и академиков! Пиджак был на мне, почищен, приведен в рабочее (боевое) состояние, сиял на солнце роговыми пуговицами и зиял карманами. Хотя меня ведь даже не хотели есть – наоборот, со мной хотели поделиться частью добычи (просто я хорошо мимикрирую под хищника).
Академик вальяжно раскинулся в кресле, порыкивал и терзал зубами остатки гранта, которые и предложил мне. А я отказался. Казалось бы, ну что стоило взять эту кучу денег и, пятясь этаким шакалом Табаки, отползти? Ну, во-первых, элементарная брезгливость. Да и во-вторых тоже. Переходя с эзопова языка на человеческий, в институтике срочно нужно было освоить (распилить) финансы. Причем не любые такие финансы, а специальные, на командировку. Мальчик, дорогой, ну что вам стоит куда-нибудь съездить, а? Деньги-то казенные, несчитанные. Хотите в Питер? Оформим как какую-нибудь экспедицию в библиотеку, а вы там уж зажигайте в свое удовольствие. Суточные, прогонные, а? Мы ж сами так – из Германий не вылезаем. Но Мальчик отнекивался. Он, конечно, на паровом ходу, ему чужды ненависть к расхитителям сосиськой собственности и альтруизм как таковой – но отнекивался: да нет, мол, пордон, работаю я, недосуг… В общем, с грехом пополам отнекался и сбежал. Пиджак на рукавах был в нескольких местах прокушен и дымился. (Да, слюна у них, академиков, тоже ядовитая.)
Ты спросишь: так почему же я отказался? И правда, съездил бы в Питер, Медный Всадник, рестораны-девочки, туда-сюда… Знаю. И смущало меня отнюдь не недельное одиночество, даже не взаимная наша с Питером неприязнь, а некое смутное ощущение, что так неправильно, полувоспоминание о сделках с рогатым и улыбчивым ангелом, от которых увязает коготок, а там уж и всему котенку Дашке фигец. Так что я остаюсь с тобою, дневничок.
Так кончается вторая история про пиджак.