Вполне себе бред в качестве образца сочинения по теме "Книга". Для школки, значить.

Бойтесь книг. Вы слышите шуршание в ночи? Когда сквозь сон пробивается тревога, беспокой, неуют – это они выбираются со своих полок и, взмахивая мертвенно белеющими в лунном свете страницами, нагромождаются в изголовье вашей кровати. Нашептывать свои мрачные тайны, гнилую мудрость забытых веков – мстить человеку за то, что пробудил их от небытия. Бойтесь книг. Противоестественная жизнь, которая проявляет себя за вашей спиной: слова перетекают друг в друга, со страницы на страницу, сливаются, содрогаются – черное на белом – и вот уже новые книги, новые корешки, отблескивающие призрачным золотом, прячутся на задних полках шкафа, за словарями – этой тяжелой кавалерией врага. Там они подрастут, наберутся букв – и однажды заставят прочитать себя. Зловещее похрустывание свежей бумаги, острые, как сталь, края листов, которые только и ждут неосторожную руку, чтобы порезать, напитаться кровью – о, особенно стихи. Ведь их нужно поливать не слезами, не водой, а кровью! Бойтесь книг!
Неприступные ряды собраний сочинений, скалящиеся глянцем альбомы – это злое волшебство прОклятой полиграфии.
Прячьтесь от книг. Уйдите на кухню – там они не достанут вас. Запритесь в ванной – они не доберутся до вас. Затаитесь на балконе – и спасетесь! Бегите от книг, пока не поздно, бегите!

Ой, да, я книги люблю. Они такие разные, такие смешные – тут одно написано, там другое – и все что-то непонятное. Разве не забавно? Честно говоря, самые лучшие книги – те, в которых страниц или очень много, или почти совсем нет. В которых совсем нет – так просто замечательно летают, даже особенно придумывать, как бросить, не нужно, просто подошел к окну, отпустил – лети, лети, лепесток, – смотришь – и уже летит, порхает на ветру, бьется изо всех своих книжных сил. Ан нет – все равно упадет. Жаль. Я всегда надеюсь, что хоть одна книга улетит за горизонт – к Матери всех книг, которая там их встречает, прямо за краешком.
А большие книги тоже хорошо отпускать на свободу: они честные, усталые, даже не пытаются лететь, а сразу – ууух – и вниз. Зато какой чудесный выходит шлеп! Такой шлеп, что всем шлепам шлеп, даже лучше, чем у пакета с водой, если с десятого этажа. А если кто в это время еще по улице идет – особенно такой, в очках да в шляпе – вот тогда совсем здорово! Он сначала шарахнется, портфель (обязательно старый, потертый) из рук выронит, потом опомнится, вежливо так выматерится, а потом книгу заберет с собой. Читать, значит, унесет. И мне радость, и ему польза. Говорят, что так тоже можно добраться до Матери всех книг – если попасть в руки этому в очках и с портфелем. Он всегда приходит прямо из-за горизонта, и в очках у него еще играет солнце, которое там рядом с Матерью живет.

И еще, раз уж сегодня такой вечер. – Какой? – Ну, такой. Разве не видно? Вдруг пишется. Всю неделю не писалось, а тут вдруг пишется. И в другие, и в свой жж смотрится, и к Готике вроде не тянет, и к подушке. В общем, если – то. Дум, значит, спиро – скрибо. Будем делать зарубки для памяти. Художественную резьбу топором будем делать.
Вот про скрибо, например. Сегодня я окончательно решил перестать ходить на древнегреческий. Да, так, оказывается, извращается с виду нормальный юноша. Он обогатил свои познания, кроме слова «афедрон», еще и предлогом «эйс», что означает «в». Теперь я не только могу характеризовать объекты и явления окружающей действительности, но и сообщать им, куда они могут пойти. Эйс, значит, афедрон. От древнегреческого я взял все, а парадигмы оставим людям.
А все почему? – А потому – ведь предупреждал же, что к языкам не склонен. Конечно, обидно проглатывать со стороны любезных друзей очередные по-аксаковски презрительные: «А ты что, в оригинале читал? Ты ж не умеешь!» Ну да и черт с ним – на то друзья и любезные. К высокой цели я уж дааавно не стремлюсь. Понадобится – сяду, обложусь словарем, словариком и словарищем – так ведь, дай бог, не понадобится. Это так тяжело – механистично, как сейчас из латыни помню – повторять в пустой комнате: ор-рис-тур-мур-мини-нтур! Ор-рис-тур… Глаголы, ебутью их мэмэ. Скучно, а главное – некрасиво. Когда просыпаешься, засыпаешь, просто идешь – и вдруг понимаешь, что вот уже который час в голове звучат строки – хоть «Летний вечер, прозрачный и грузный», хоть еще что-нибудь – так это рождается изнутри, само, глупое тело попадает в ритм, в музыку, и невозможно, просто нельзя не выучить. А слово «агуси» со всеми его корнями-флексиями музыкой не обладает, и не убеждайте. Поэтому еще раз что? – Правильно, древнегреческий – эйс афедрон.

Все это было, было, было,
Все это будет, будет, бу…
Г.Иванов

Все это не относится к тому, что происходит со мной.
БГв

Был день. Кругами по воде
Булыжник ухнул и пропал.
Был день. Ты где? – В Караганде.
– Я почему-то так и знал.

Был день, еще один былдень,
Еще один, еще другой.
Какая, право, дребедень.
Хотя и впрочем – не со мной.

А вы не подумали, как это хорошо звучит: «Был день?» Былдень-былдень-былдень…

И ка-а-алако-о-ольчик да-а-арвалда-а-а-ая…

А в жизни ничего не происходит. Придумываются какие-то фразы, сюжеты – но они как пузырьки в минералке – поднимаются на поверхность и лопаются с тихим «шпок». Вот и сегодня один такой был – сейчас мы его «шпок» воспроизведем, губами так по-хитрому сделаем – и будто настоящая история, а не гнусная под нее подделка.
Ехал на совещание. Приехал. Оказалось не туда. Обиделся на весь мир. Забился в истерике. В метро не сработала карточка. Несколько дней тому потерял перчатку (что может быть бессмысленнее одной перчатки, если ты не какой-нибудь чернушный маг?). Устал. Сидел в вагоне, проклиная людей: а вот кабы по ним сейчас – да молнией, да огненным шаром…Сочинял ламентацию: никто меня не любит. Любят во мне три кг отборных мозгов, язык, длинный и острый, руки, которые хоть и плохо, а могут поднять и унести какой-нибудь стол (зачем?! – потому что мужеский пол обязывает периодически носить столы). Ноги любят – они у меня на работу (тш-ш-ш! работу – слышите это слово?) ходят. А вот все это вместе, с главной потерявшейся у Осириса деталью, синестетично – не любят.
Сочинил ламентацию. Прочитал. Стошнился. Вспомнил:

Построили и разорили Трою,
Построили и разорят Париж.
Что нужно человеку – не герою –
На склоне?.. Элегическая тишь.

Понял, что не могу сейчас вынести одного – ответственности. Перед кем, чем бы ни было. Даже перед собой, даже перед гипотетическим эфирным созданием. А все думают, что ответственность – моя вторая натура. Зря. В жизни нужно ставить невозможные цели – приходить хотя бы за пятнадцать минут на места встреч. Где красавицы прошлых лет?
Психовал. Дико и беспричинно. Перечитал сэра Макса – успокаивался. Позвоните мне и наговорите в трубку глупостей – хоть о Фэйбл спросите. Я еще успокоюсь. Спасибо, до свиданья.

Посвящается Ци

Как известно, семейство Пятнистых Щасвирнусов отличается крайним разннобразием своих представителей. Самыми любопытными в нем, помимо самого Пятнистого Щасвирнуса, безусловно, являются агрессиный Щакаразвирнус Ивхарю – по фамилии француза-первооткрывателя, – и Ушнивирнус, безжалостно истребленный на заре двадцатого века.

На двери криво пришпиленный обрывок тетрадного листа: "Ушел в Миртану. Не беспокоить".

Вообще-то, конечно, предыдущую запись можно было и не закрывать: хотя я щедрой рукою рассыпаю ссылки на жж среди родственников и знакомых, хотя и убеждаю себя, что все они скучают и томятся без, но, по-честному-то, заходят сюда из них единицы. С одной стороны, это хорошо – наш Мальчик остается сейфом, таинственно хранящим в себе разный хлам, всегда есть тема для разговора – ой, а вы знаете, у меня тут такое случилось… А с другой стороны – грустно. Я всегда был уверен, что человека можно увидеть именно через написанный им текст, в котором важно все – вплоть до ошибок – и в этой своей уверенности я никогда не ошибался (коломбур!). Получается, что той самой половине знакомых (Опор!) нафиг не нужен Летум. Что ж, «за прекрасную ясность». Ты ведь сам писал «доверяться, но не доверять».
И здесь же логично будет продолжить: что-то у меня с мальчиками. Болезненное раздражение (как правило – чужое), скука (как правило – моя). Верно, видать, сегодня делала выводы наши мудрая Оля, что Летум – того, атипичный такой Летум. И не менее верно я сам подобрал про себя песенку: «Василий Розанов терпел большие муки…» Он, Василий Розанов, мне, кстати, очень нравится. Собрат по ЖЖизни, однако.

Ну вот, меня уже принимают за АВК. Сегодня на входе в институтик некий нервный молодой человек: «Простите, вы Андрей Викторович?»
– Нет, пока еще нет…

После поражения, понесенного в храме Юпитера Статора, «…Катилине оставалось, как будто, одно: захлебнуться в море уничтожающих цицеронских слов.
Но Катилина отряхнулся. Он довольно таскался по грязным притонам и достаточно огрубел; брань не повисла у него на вороту; ему помогло стряхнуть тяжесть и обуявшее его неистовство; он как бы подвергся метаморфозе, превращению. Ему стало легко, ибо он «отрекся от старого мира» и «отряс прах» Рима от ног своих.
Представьте себе теперь темные улицы большого города, в котором часть жителей развратничает, половина спит, немногие мужи совета бодрствуют, верные своим полицейским обязанностям, и большая часть обывателей, как всегда и везде, не подозревает о том, что в мире что-нибудь происходит. Большая часть людей всегда ведь просто не может себе представить, что _бывают события_. В этом заключается один из величайших соблазнов нашего здешнего существования. Мы можем спорить и расходиться друг с другом во взглядах до ярой ненависти, но нас все же объединяет одно: мы знаем, что существует религия, наука, искусство; что происходят события в жизни человечества: бывают мировые войны, бывают революции, рождается Христос. Все это, или хотя часть этого, для нас – аксиома; вопрос лишь в том, как относиться к этим событиям. Но те, кто так думает, всегда – в меньшинстве. Думает меньшинство и переживает меньшинство, а людская масса вне всего этого; для нее нет такой аксиомы; для нее – событий не происходит.
Вот на этом-то черном фоне ночного города <…> – представьте себе ватагу, впереди которой идет обезумевший от ярости человек, заставляя нести перед собой знаки консульского достоинства. Это – тот же Катилина, недавний баловень львиц римского света и полусвета, преступный предводитель развратной банды; он идет все той же своей – «то ленивой, то торопливой» походкой; но ярость и неистовство сообщили его походке музыкальный ритм; как будто это уже не тот – корыстный и развратный Катилина; в поступи этого человека – мятеж, восстание, фурии народного гнева».
Блок, «Катилина», 1918.

Этот отрывок расшевелил – или нет, слегка взолновал – какие-то глубинные «струны души», хотя лад их и оказался, конечно, расстроен. Для Блока Катилина – революционер, скифы – свежая кровь, которая вольется в мир дремлющей в смерть Европы, а для меня – это зеркало, туманное, обманно-волшебное, где в глубине, сквозь, можно увидеть себя – но вот колышется туман – и уже нет, стекло качнулось и отражает теперь пыльный антикварный диван, что в любом музее всегда стоит напротив.
А ведь и только что, и тогда, раньше – помнишь? Со страхом, на кончиках пальцев неслышно подкрасться к ночному окну, что выходит на магистраль – и там, по абсолютно пустому асфальту, без машин, без шагов, вихляющей походкой, от края до края, танцует воплощенная смерть, и если ждать, не испугаться, а впрочем, отшатываться уже все равно бесполезно, то либо умрешь, либо станешь ею.
Или. Или сидя среди людей, говорящих о чем-то своем, вдруг устаешь – так остро, так сразу – твой шепот морским прибоем прокатывается по их волосам:
И преосуществление придет…
И оно приходит, для этого даже не нужно вставать, идти вперед, в центр взглядов, сотрясая землю мягкими толчками шагов. Просто мир вдруг поворачивается вокруг своей оси и теперь ты – в центре, тот же самый ты, но уже преисполненный смыслом, волнами расходящимся в стороны. Сфера, до этого равномерная, аморфная, теперь получает свою срединную точку и наливается светом – «мир за окнами выцветает в негатив».
Или. Ничего не случилось, совсем ничего, просто свобода, прозрачная пьяным воздухом, вдруг достучалась в мысли, ей открыли – и идешь, хохоча, размахивая руками, а пространство вокруг расцветает розами и языками огня, и стихами, еще немного – и оторвешься от земли, потому что она – под уклон, а ты - прямо.

Вот это я на секунду увидел в Катилине – и пусть не он сам, пусть только через него, им, сквозит мятеж, какой-то ненужный народный гнев… (Ведь мы же знаем, что так, одевать человека, как перчатку, делать его-ее мощным и осмысленным, сжатым в кулак или властно поднимающим ладонь, может только Музыка:
С пышно развевающимся флагом,
Точно броненосец по волнам,
Точно робот, отвлеченным шагом,
Музыка пошла навстречу нам.

Неохотно, не спеша, не сразу,
Прозревая, но еще слепа, –
Повинуется ее приказу
Чинно разодетая толпа.

Все спокойно. Декольте и фраки
Сдержанно, как на большом балу,
Слушают в прозрачном полумраке
Смерти и бессмертию хвалу…)

Но это превращение – из обычного суетного политика, развратника, что там еще – в воплощенное божество, взрывающее изнутри сам мир – это главное, и ради него можно стерпеть «фурий народного гнева». Так! Сначала «отрясти прах от ног своих» (бешено: я еще вернусь!), «отречься от старого мира» (боже, пошлость: Летум поющий это про себя на каком-то выпускном!), чтобы потом в ярости и славе – что?..

Умереть. Ничего другого, совсем ничего другого. А что еще может дать _бессмертная_ музыка? Фродо в момент черного триумфа Читать далее...

Немного блеска и славы...

[700x525]

А ты меня уважаешь?!

Ну, ничего, есть еще уран в боеголовках! Таки я сделал эту статью. Про скучные вещи, про глупых людей. Теперь надо дождаться отзыва-с. Дрожать-бояться!
Нет, но ведь вы только подумайте – и правда, один вечер. Продраться через эти невозможные «дистинкции», нарыть цитат, не подавиться и переварить. А по ходу дела утешаться, глядя на портрет мужичка (благополучно и давно помре, за что и ценим), про которого в частности статейка – и представлять, как в эту лисью харю можно было бы плюнуть. Появляется здоровая ненависть, начинается слюноотделение, перо к бумаге..!
В общем, осталось пережить институтик – и я заслужил сегодняшний вечер:
Стихи и водка, водка и стихи!
Такой редкий вечер, когда над тобой ничего, даже дамоклова совесть, не висит. Ура нам.

Настала, я считаю, пора, просто-таки настоящий исторический момент написать пост. Проведем же в ЖЖизнь это решение!

Мое плохое счастье (не путать со злой удачей, о которой ниже) сегодня таки наградило меня большим седлом, ковром и телевизором. И вчера, и позавчера, припертый к стенке, я должен был отнекиваться от гнусного звания педагога, кричать: «Лингвист я, лингвист нах!» А сегодня пора пришла им наконец стать (смогу ли я написать за один вечер целую умную статью или нет, силы вы мои титанические…). И читать дурацкие книжки, и тщетно пытаться их понять… Зато я понял кое-что другое. У Летума нет одного таланта – да нет, даже не таланта, а так, способности – долго и неясно выражать свои мысли.
Раньше (ну, классическое раньше, которое не сейчас, а тогда, не очень чтобы совсем давно, но уже успело как-то подернуться дымкой) читал я умную очень научную книжку и думал – не, не дотянуть мне до уровня – тута вона скоко букафф, да и страниц, впрочем, немногим меньше. У меня и мыслей-то столько нету, сколько тут этих страниц. Оно ведь и правда – взглянуть страшно. Восемь, значит, томов Канта, господи прости, а главное – помилуй.
Но! Но… С годами (ах, чудно!) нигилизм все дальше и дальше проникал в поры кожи, процесс фоссилизации стал необратим, и я в качестве живого памятника смог «ледяным, давно спокойным взглядом» оценить те же буковки заново. Мне – цельнолитому памятнику – с такой плотной внутренней структурой, что каждый электрон на учете и на цепи, стало даже как-то странно: да ведь в этих кантах, точно по Мандельштаму, «все перепуталось»! И приходится поэтому из пустого в порожнее повторять, только вот, увы, не сладко оно совсем, и голос Лорелеи из-под обложки ну никак не раздается – одни мели-отмели, на которые какой же дурак полезет.
Так что будем считать, что сегодня я мучиться очередным глупым вопросом (а сколько их еще!) перестал: в больших книгах только многие печали. И больше ничего, совсем ничего, трам-пам-пам. А краткость – сестра таланта, а у нас есть жж с постами на пятнадцать килобайт. Кристально ясными, философскими завершенными, по форме совершенными. Кто не спрятался – я не виноват.

Н-да, а вот теперь, значит, о злой удаче. Я ведь говорил, что это с плохим счастьем вещи разные. Как старая карга с юной, но очень йадовитой девушкой. Кстати, отвлекаясь. Коллега Олег (Олег! Возгордись заслугой справедливой!) на днях затащил (занес…) тут меня на «Вассу Железнову», ажно во МХАТ. Такой знатный театрал, каким имею честь являться я, вряд ли бы понял всю крутость момента, если бы ему не объяснили (Вассу играла Доронина – вау! ух ты! врешь! не может быть!), но прелесть все равно была не в этом. Как раз Васса-то мне и не понравилась – не было того необходимого спокойствия, железного стержня, который она постоянно ощущает внутри, который мешает произносить слова, так, что приходится их цедить, заставляет двигаться прямо, высоко подняв голову… Не было и той удивительной легкости, быстроты, которая присуща тексту, даже ощущения уюта (да, именно так и именно в «Вассе»!) совсем не возникло на сцене, и не надо говорить, что из семнадцатого ряда плохо видно! В общем, много чего не было, зато было другое, что сделало вечер проведенным не зря. Старшая дочь, Наталья, – вот где я почувствовал стопроцентное попадание не только в образ, но и в мое нежное (ах!), ранимое (ах! ах!) и чувствительное (три раза ах!) сердце. По сюжету она – как раз «злая». Грубая, подкалывающая всех и каждого, мечтающая о мести (просто так) матери – в общем, не человек, а бомба замедленного действия. А я сидел и, как кролик на удава, смотрел, затая дыхание, жалея только об одном: почему Горький отпустил Наталье так мало слов.
Даже ведь самому розовому ежику понятно, что случись вдруг жизнь – и такая Наталья пройдет мимо меня, даже не поморщив носик, безупречный профиль останется мраморно-недвижим – именно так Галатея уходит к другому! – она не скажет ни слова, а ведь ради этого голоса… И злость – а что, разве можно верить чему-то еще, кроме йада? «Закрой рот, дура, я все сказал», бессмертное фэйбловское «па-айдем в кроватку», истерика с битием посуды и воплями о семье – разве же может это сравниться со злостью, этим роскошным презрением, и в то же время интересом, игрой-на-грани, примирением, счастьем, и снова скучающим «Герой, я не люблю тебя».
Злая удача снова выполнила мое желание. Как тот самый джинн, которого лучше не просить ни о чем, кроме как вернуться в самозапиральник. Цехерит в очередной раз решил пострадать. С надрывом, с осознанием того, что «все миновалось», поздно, поздно (бум-бум, стук головой об стену), поздно! На этот раз поздно было говорить речугу-талисман. И ведь на самом деле был такой сюжет: когда заканчивали Приют, когда сходились Ближним Кругом, когда – да мало ли когда! – я всегда хотел встать (с бокалом в руках, с огнем во взоре: «Вдруг молча мы встаем, // Бьет искрами, горя, // Древ русских сладкий сок // До подвенечных бревен…») и сказать на манер Джона Шеридана речугу-талисман. Про нас, про Читать далее...

Моя беда в том, что я не умею говорить простыми словами. Обязательно нужно вставить какую-нибудь стилистическую финтифлюшку, выдавить на уже готовый текст совершенно лишнюю кремовую розочку (будь я какой-нибудь Петрушевской, обязательно бы добавил «жирную, похожую на червяка») и прочим образом показать свою непростую натуру. Вот, скажем, возьмем предыдущий пост (как сказала наша мудрая Оля: «Что это за слово?! В русском языке такого нет!»). Что Летум хотел поведать миру? Ему плохо без Кати. Точка. Кто не понял – тчк. А что сказал? – Вот то-то и оно. Стилист хррренов, парррфюмеррр недоделанный (вашу гадость читайте сами), эстет вшивый. На лесопилку!
Но ведь натура-то беспокойная. Так что вот еще один глючный пост (как сказала мудрая Оля…).
Опустите свои глаза несколькими строчками ниже. Что вы видите? – Нет, неправильно, не угадали. Это не водосточная труба. Это символ, основное значение которого – я. Трактуем, да?
Первое. Ну, конечно, вы обратили внимание на откровенно фаллическую форму водостока? – Про нас, про нас! Если мальчик уже всерьез раздумывает о <вымарано внутренней цензурой>, то как же не про нас? Смысл, значит, и цель.
Второе. Бессмысленность. Сами понимаете, что труба явно не исполняет своей функции. Вот и я также. Знаю, что все суета сует и томленье духа, поэтому зачем? Ха, кстати. Подумал(!): уже сто лет не вспоминал о «Солнце духа». Тут все того (покачивая пальцем), неслучайно.
Третье. А когда становится совсем грустно, Оля напоминает о том, что нерусское это слово – пост, очередной попец, как сегодня в ИМЛЕ, взбирается на трибуну, по-тургеневски размахивая паникадилом, то наступает она, заветная, - беспощадность. А там и до тяги к размножению недалеко. Возбуждает. Утомляет. Озлобляет. Возбуждает…

– В этом мире любила ли что-нибудь ты?..
– Ты, должно быть, смеешься! Конечно, любила.
– Что? – Постой. Дай подумать! Духи и цветы,
И еще зеркала... Остальное забыла.

Г.Иванов и И.Одоевцева

Когда идешь по улице. Когда спишь. Когда бьешь от бессилия кулаком в медный лоб. Почти всегда. Легкий взгляд вполоборота. Заворачивает за угол. Смеется надо мной. Улыбается мне. Понимает меня.
– Тебе кажется это, мой светлый. Хорошо там, где нас нет. Ты же знаешь, что сделал все, что мог, что не виноват, даже твоя паранойя почти не при чем. Вы были просто разными: ты – недостаточно гибкий, достаточно серьезный и ленивый; она – игравший с клубком котенок. Клубок сам не ожидал, что пройдет совсем немного времени, и он окажется мышонком, и так будут сладко ныть царапины. Разве и котенок мог подумать об этом, когда выпускал когти?
Странно наблюдать за собой – будто со стороны. В тебе, оковавшем все думы метром, прошедшим, казалось, с фонарем и собакой каждую секретную локацию души, вдруг возникает что-то, совсем не подвластное разуму, хваленому рассудку – это как боль от ссадины – что ты с ней ни делай, а она все равно будет, чужеродная и одновременно твоя. Удивляешься ей, втягиваешься в пульсирующий ритм – сердце, тебе не хочется покоя – как непривычно, как странно.
А ведь все равно: Пастух (герой, царь, бог – нужное подчеркнуть), я не люблю тебя. – Да и я, Наина, как-то тоже…
Это хорошо.

Я жив... Если что.

Я пришел к тебе с Предметом!..

А что мне писать? Я (сейчас) не могу сказать ничего нового миру, как стрела Вильгельма Телля, которая вонзилась чуть пониже яблока – все старо, очевидно и вовсе не требует комментариев стрелка вроде «Ой!»
Или лучше сравним с бегуном? Он честно бежит все свои марафонские 42195 мэ (яндекс знает все, а я, может быть, кое-что могу даже запомнить), но на последних жалких дециметрах выдыхается. Не падает, с остекленевшими глазами (Марафон должен быть разрушен!) Голем идет вперед, но сил уже нет. Вот и мне осталось простоять завтрашний день (один, пуск!), а в субботу уже покрытый снегом город Т., а в субботу зимний вечер у неяркой лампы, с телефоном вне зоны доступа – но ведь нужно сделать шаг, еще шаг, и еще полшага. «Элементарно, коллега, – говорит Черепаха, – смотри!» И шаг, еще шаг, а Ахиллес уже воет от натуги, и на пятке мозоль, и весь он почему-то дрожит, ах, ну да, ведь я же и начал со стрелы…