«Если друзья давно не звонили, значит, у них все хорошо». И это радует.

Да, я все-таки купил себе ПСС Лермонтова в десяти томах (вопрос «Куда ставить-то?!» еще в магазине был отметен с негодованием) и теперь им любуюсь, как Кощей златом. Любуюсь-любуюсь – и вдруг прихожу в недоумение. Достойные коллеги, вероятно, наслышаны, что любой классик был далеко не таким белым и пушистым, как его проходят в школе. Если хорошенько покопаться, то выяснится, что даже Афанасий Фет говорил слово «пердеть» («Как тебе достало духу…»), от чего, согласитесь сами, не так уж далеко и до той самой легендарной «жопы» из «Разговора с критиком». Впрочем, я вовсе не собираюсь сейчас развивать эту тему – я о другом, о ПСС Лермонтова (Воскресение, 2000). Да-да, то самое «Воскресение», которому вечная моя благодарность за собрание сочинений Гумилева.
Итак, Лермонтов, «Ода нужнику» (т.2, с.211):
Когда ж Ласовского приходит грозный класс,
От поисков его ты вновь скрываешь нас,
Ш… скромная красавца молодого
Является тебе отважно без покрова!

Прочитав эти строки в первый раз я удивленно воскликнул: «Как же так?» Ясно, что речь здесь – на месте стыдливого отточия – идет о заднице. Не менее ясно, что ее эвфемизм должен быть трехсложным, что диктуется ритмикой шестистопного ямба. Но кто знает такое слово? Меня заело. Всевозможные афедроны явно не спасали. «Будь они неладны, эти академики, которые читают Лермонтова медленно!» Ведь может же то же «Воскресение» в ПСС Гумилева без всяких лакун и покраснений ланит печатать «Вдали от бранного огня…» (т.3, с.179):
На все мои вопросы: «Хуя!» –
Вы отвечаете, дразня,
Но я Вас, право, поцелую,
Коль пустят в Персию меня.

То есть предполагается, что читатели Гумилева более мужественны, чем читатели Лермонтова и от «хуя» в обморок уже не упадут? Конечно, логично, но…
Для прояснения возникшей лермонтоведческой загадки я полез в Интернет. Во все найденных списках (при иных явных искажениях текста) был обнаружен вариант «И жопа скромная красавца молодого…», которому трудно отказать в логичности.
Таким образом, получается два возможных вывода: либо академики во всей стыдливости своей печатали-таки «И ж…», а ошибка в книге возникла уже при наборе (лишнее подтверждение мысли о том, что скромность – порок), либо же мы имеем дело с каким-то новым (дефинитивным?) списком «Оды» и моей вопиющей безграмотностью в области ненормативной лексики русского языка. Рассудите нас, достойные коллеги.

ЗЫ. И под конец, как говорится, на радость текстологу, не могу не процитировать то же ПСС Лермонтова, но уже поэму «Гошпиталь» (т.3, с.332):
– Как быть? Вернуться? Страх и стыд.
А …-то! … так и …!

Если на месте первых двух отточий вполне очевидно слово «хуй», то вот пропущенный глагол опять-таки повергает меня в недоумение.

Вот несколько дней тому назад я было собрался отмечать юбилей жж. Да, целый юбилей – то есть целый год. Растрезвонил об историческом событии родственникам и знакомым – пользуйтесь, мол, возможностью поздравить классика при жизни, сами потом благодарить будете, мемуары писать, в телевизор кряхтеть: «Ась? А, да-да, я помню, кхе-кхе, как Летум начинал шестую страницу, у него тогда… (рассказчик заходится приступом кашля, камера деликатно показывает его тапочки) …так бишь о чем я? – Ну да, тогда он встретил Девушку Катю – об этом как раз в том знаменитом закрытом посте, по которому снята «Последняя и первая весна». Эх, золотое было времечко!..» <Заставка и закадровый голос: «В следующей программе «Его платиновый куб» мы расскажем вам историю создания не менее легендарного дневника «Издавайте звуки наслаждения». До новых встреч в эфире!»>
Так вот, столы уже были накрыты для отмечанья юбилея, стулья расставлены, восемь пирогов с одно свечкой готовились украсить собой белоснежные скатерти, как вдруг – о, это вдруг! – ну почему всегда случается такое вдруг, от которого самый замечательные идеи рассыпаются благими намерениями, тускнеют уже разгоревшиеся небесным светом перстни и слышится сдавленное «шьорт побьери»? В общем, вдруг мне захотелось освежить в памяти ту самую первую запись, спасительную ночь, лучшее лекарство… И вы знаете, какая подлость, какая ужасная гнусность? Фортуна не просто скрутила в кармане кукиш, но еще и, доставая его, «случайно» уронила на пол банановую кожуру, на которой Цехерит и не замедлил поскользнуться. Первая запись оказалась датированной (всадник с числом и мерой!) шестым декабря. Не двадцать шестым, а просто шестым. Прошу прощения за автоплагиат, но «я безнадежно опоздал».
Стулья вновь разбросали по всей комнате, гостям дали отбой, восемь пирогов с одной свечкой уныло сжевали на завтрак…
А я ведь говорил, я всегда предупреждал – Летум рассеян! Да! Мне не верят, когда я, уходя с кухни в полной уверенности, что поставил чайник, сам искренне удивляюсь: «Что это он полчаса не кипит?» А оказывается, что имение от воды вполне отдельно: чайник стоит на другой, выключенной конфорке. Я забываю снимать белье в ванной (хорошо еще не гасить свет в туалете – эту честь мы все же оставим Васисуалию Лоханкину), рассеянно путаю час встречи со временем, когда нужно выйти из дому, – да мало ли что можно еще забыть! Поверьте мне, пожалуйста! Я не со зла, не из вредности – а по рассеянности, только по ней.
Но – возвращаясь к заглавной теме – что с того, в конечном счете, что память Летой вытекает по извилинам? – Ведь на то и нужен жж, водохранилище исчезающих времен. Возьму – и самым наглым нечестным образом нарушу правила игры, покажу времени большой и длинный буратинов нос. Отмечаем юбилей нынче, сегодня, сейчас! Все танцуют!
Танцуют все!
Сим постановляется: с этого поста и до особого распоряжения считать нижеследующие записи сделанными в рамках рубрики «Праздник, который всегда с тобой». Чокнемся, мой светлый брат, прозит!

В колонках играет - дети тишины
Настроение сейчас - бывало и лучше

Злобное чудище-страшилище Казенная Надобность с молодецкого размаху и с богатырской удалью в картофель фри порубано гой-еси-свет богатырем ибн Мной. Теперь можно и отдохнуть: с корнями выдернуть из розетки телефон, на настойчивые предложения из-под окон «выйти поговорить» не откликаться, от звонков в дверь не дрожать, а через зрачок, как через платок, стрелять – осторожно, злой хозяин.
А что же ты, доблестный ибн-еси… Тьфу! Шо делать бушь? – Спать. Бездарно проматывать, бессовестно прожигать, бессмысленно тратить жалкие недели. «На тебе рупь, и ни в чем себе не отказывай!»
Спасибо! Спасибо! Спасибо!
через губу - Пжлст...

... и дрожащие пальцы. Истерика, судари мои, истерика.

Вечером вы приходите домой, падаете на диван и включаете телевизор, молясь, только бы не новости и всякая прочая фигня… А по телевизору, специально для Вас, показывают… Остров Сокровищ!

Вы — ДЖОН СИЛЬВЕР, старый пират. Ваш попугай умеет ругаться на 12 языках мира и командует кораблем не хуже капитана королевского британского флота. Вы потеряли ногу в битве с войсками ее Величества, но вы не потеряли Вашу честь. Вы — легенда, сам Флинт боялся Вас, а Вы не боялись никого и ничего. Вы можете быть жестоким ужасом, летящим на крыльях волн, но вы спокойны, мудры и умеете идти на компромисс. Вам не идет именование головорез или пират, но Флибустьер! Вы — морской волк, благородный и флегматичный, слуга моря и раб золота. Вы наверняка найдете свой клад, где бы он ни был. Хоть у морского дьявола на рогах! Ветер меняется… Это к удаче…

Пройти тест

Нет, конечно, можно было бы пожаловаться на жизнь – ведь это так здорово – жаловаться на жизнь, да еще получить с пяток комментов «не дрейфь», «мысленно с тобой», «а у меня еще хуже». И, право же, пожаловаться на жизнь можно было бы в до прелестного литературной форме – пошлятина из предыдущего поста бы отдыхала. Но! Когда это – пожаловаться – сделать действительно хотелось, то под рукой не было Интернета. Когда эмоции (кстати, кто, наконец, объяснит мне, что такое «эмо»?) переплескивали через край, в тот дивный миг желания расточать и курощать – ну вот совсем даже не сложилось подставить под перуны, слетавшие с уст, хоть какой-нибудь завалящий банковский чек. А потом, с высоты нескольких часов, все как обычно стало пофиг. Ведь посты должны рождаться от зуда в пальцах, который ну никак не удалось выговорить грешным языком. Вот обхамили тебя, скажем, в очереди – грубо и по-советски, а ты ни бе, ни ме, интеллигентно не нашелся, что сказать, и только потом, три часа и два квартала спустя, правильный ответ во всей его неотразимости и ядовитости пришел в сильную задним умом голову. Так на то же и есть жж! Все сестры получат по серьгам узорчатым и вдвое сложенным ремнем, а гордый Цехерит удовлетворит свое хваленое чувство справедливости.
Хорошо, что гордый Цехерит нынче гораздо более сдержан, а вот в годы милого босоногого детства дня не проходило, чтобы его мучители-враги не подвергались жесточайшим из возможных пыток («а теперь отрежем ножку…») – постфактум, конечно, подвергались и сами об этом не знали, но это были уже детали.
И вот беда нынче заключается как раз в том, что психологически я стал гораздо более уравновешенным. Ну, нахамили в очереди – извините, зайду в другой раз. Ну, нелестно высказались о светлом образе – все может быть, достойный коллега. Точка. И зачем нам жж? – Так, литературщиной баловаться, а таланты-то невеликие…
И все-таки. То, что происходит сейчас, почти не колышет, а вот некие старые занозы в сердце все еще ноют. Например, однажды лет в двенадцать мне не продали коробок спичек: мал еще мол, а уж курит! Да не курил я, и плита газовая не курила! Впрочем, нет худа без добра: сейчас я с пониманием отношусь к бедным десятиклассникам, у которых спички кончаются. Поделился вон тут даже на днях. И снова старая песня: да не курю я, просто случайно спички в кармане оказались, забыл выложить, еще с тех пор, как С. заходил.
А на днях враги все-таки задели за живое, плюнули и попали в самую душу, хотя наш мужественный я виду, конечно, не показал, смолчал, продолжал отстраненно улыбаться (а зубки-то ого-го-го!) и поддакивать. Вишь ты, сказала директриса (ох, плохая крыса!), что с того, что я чего-то там в прошлом году в школке делал – это все фигня, потому как что такое один год. Ну и так далее. Шел домой – хотел расточать и в дневник постить. Пришел – уже отлегло, миновала чаша сия. И правильно – гадости приходят и уходят, а дневник пребудет вовеки. Вот только о чем писать? – Об этом не надо, опусы скучны, а про любовь, как пройдет, самому читать тошно. Вот дилемка, всем аксиомам лемма. Как говорил Семен Семеныч? – Будем искать… И тренироваться – вон, на кошках, любезные вы мои френды.

Что было

Ходили, говорят, в старые годы по району лудильщики-старьевщики, повторяли «кому ножи точить! чайники паять!» Вот и мне как хочется выйти во двор да во всю ивановскую: «Кому мозги вправлять!»

Что стало

Говорят, в старые годы ходили по району лудильщики-старьевщики, повторяли как мантру «кому ножи точить! чайники паять!» Вот и я какой-нибудь стылой осенью сорвусь палым листом с места и пойду по дворам, призывным журавлиным клином крича «Ножи точить! Чайники паять!» Придите ко мне, уставшие и потерянные, сжимающие зубы и никогда-не-плачущие – придите ко мне. Загребая асфальт рваными кроссовками, шлепая по лужам, цепляясь за ржавые прутья заборов, – придите ко мне! Мы сядем с вами на детской площадке, чтобы горка закрывала от дождя, а качели поскрипывали под рукой, и будем смотреть друг на друга, – долго, все сближая и сближая руки, пока в ваших глазах не вспыхнет понимание, – и руки сойдутся, и мы уйдем. Выйдем за границу двора, которую очертили осыпающиеся столбы с гипсовыми шарами наверху, на узкий тротуар пустынной – одна машина проедет только за полчаса – улицы, и перед нами будет долгая-долгая осень, а потом наступит зима, на снегу вырастут белые цветы, мы ляжем рядом и будем смотреть, как с ночного неба в свете фонарей все падает, падает и падает снег…

ЗЫ. А все почему? – Потому что вдохновения нету, судари мои, так-то вот.

Через речку, через лес,
Автомат наперевес,
Убегал от партизанов
Немец Карл фон Абсцесс.

Ох, мешает лишний вес!

Бросил в речку автомат,
Сапогам уже не рад -
Что, не вышел дранг нах остен,
Паразит - фашистский гад?

Бравый фюрера зольдат!

Но не долго через лес
Драпал Карл фон Абсцесс.
Очень скоро партизаны
Завершили сей процесс.

Чтоб к нам больше враг не лез!

Настроение сейчас - Соединилось! Соединилось!

Страница дневника не грузится, так что работаю Флобером на полставки – пишу в стол до лучших времен. В самый что ни на есть рабочий стол…

Что-то тянет меня за душу. Божественный рыболов закинул в мир удочку и, почувствовав, что клюет, начал ее сматывать. Крючок застрял в самом сердце Летума, и оно теперь ноет и ноет не переставая. То рванется в голову – и тогда температура скачет мячиком от пинг-понга, а то уйдет в пятки – и тогда все сидишь и сидишь и тупо пялишься в монитор, только бы не перепутать его с окном.
Но вот уже подходит время, наступают сроки, рыбка – ну какая золотая, что вы, – начинает видеть все небывало четко и ясно, но сознание почти сразу расплывается, и красивой дугой она шмякается прямо на зеленую траву. Спокойной ночи.

Вот уже второй месяц в дневнике Олега Овчинникова висит одна и та же последняя запись: «Ничего, если я больше не буду писать? Ни в ЖЖ, ни вообще. Одни проблемы от этой писанины». После сегодняшнего душевного дня хочется сказать нечто подобное и уйти, прикрыв за собой дверь. «Ничего, если я больше не буду ни с кем разговаривать/ нигде работать… Одни проблемы от этой жизни». А если коротко, то «все заебали».
По пунктам, загибая пальцы. Дарагие пачетные начальнечги. Ежика им поперек шерсти родить. Не одного. Дорогие кромешные дети. Обратно им родиться. Жертвы абортов. Множественных. Любимые научные сотруднечги. Не рождаться им вообще. Витать им в мире идей до полного соединения в идеального научного сотруднечга.
Проблема в том, что я, кажется, трагически не на своем месте. Могу объяснять и рассказывать, но тем, кому это на самом деле надо. Могу писать, но о том, что мне интересно. И не могу выносить любого начальствующего взора и любых слов «вы должны». Никому! Ничего! По взаимности.
Сочувственных комментариев можно не оставлять. Слова пусты. Верьте только делам, как учил нас С.Доренко.

День на исходе. Исход на дне?

Летум находит особенное удовольствие в завершении работы. Если он дописал какую-нибудь бессмысленную статью – то почти со сладострастием добавит заголовок, распечатает, вонзит в левый уголок скрепку и уберет все это в папку. В давние годы, когда Дед Мороза уже точно не было, а подарки под елкой еще появлялись, самой большой радостью оказывалось не ставить елку (это тяжело и муторно: разбирать ветки по ранжиру, монтировать каркас, развешивать такие хрупкие игрушки), а в самом финале подойти к уже почти готовому дереву и рукой мастера, прищурившись на один глаз, отточенным движением набросить мишуру, чтобы она змейкой вилась все вниз и вниз, шелестела в руках, ускользая и выскальзывая… И наконец – последний штрих – отодвинувшись к дивану, побросать, как дротики, пластиковые снежинки, без которых ну какая же елка? Они повиснут, зацепившись за дождь, и картина станет безупречной.
Кстати, сейчас елка, как и многое-многое другое, превратилась в унылую обязанность. Надо поставить. Надо, ничего не поделаешь – для себя, прежде всего, надо. Потому что иначе – иначе настанет исполнение нежеланий. Сон мне однажды снился. Памятный. Будто вечером 31 декабря я узнаю, что Новый Год был позавчера. И становится так плохо-плохо. А если елку не поставишь – так и Новый Год можно не отмечать, потому что, когда задумаешься, сидеть ночь – бесполезно («мне шестериком карета ничего не привезет»), поесть я и так могу, а атмосфера – так она в елке, атмосфера, больше ей от меня и спрятаться негде. От пронзительного и острого меня…

А что за атмосфера, спросите вы? – А бог ее знает. С одной стороны, конечно, безнадежная:
Грустно. Трамвай уплывает по лужам в Черемушки,
Елку промокшую в дом новогодний везут.
Ну и погода зимою в знакомой сторонушке,
В доме знакомом гостей новогодних не ждут.

А по-другому посмотреть, так за окном все же хрустит снег, серебрится в свете пустынного фонаря – и кажется, что там, на этом снегу тебя ждет будущее, волшебная колдовская метель уже вьется, то приоткрывая, то вновь занавешивая заледеневшие русалочьи озера и потерявшийся в лесу дом, где в окне теплится огонек. Ну, стандартно: там ждут тебя, дверь подпирают магическим посохом, на вешалке лежит шапка-невидимка и, конечно, сама Василиса уже нарезала восемь пирогов с одной свечкой.

И все же вдруг срывающей голову музыкой налетает оттуда, из-за метели, бьет в окно: «Когда ты вернешься?» – Я пытаюсь.

Как говоривал Константин Аксаков, "Ы-ы-ы!"
[400x400]

Время флудить.

Наткнулся на один из бесконечных вариантов теста «Я знаю пять вещей…» (стук мяча об пол). Почему бы и нет?
Пять вещей, без которых на улицу – ни ногой. Ну, сначала сотовый. То есть, конечно, никто не умрет, если без, но как-то непривычно, неудобно. Особенно зимой. В нагрудном кармане куртки _должен_ лежать телефон, в правом кармане брюк – кошелек, в левом – ключи. Заведенный неизменный порядок, который помогает чувствовать себя спокойно. Еще, конечно, неплохо перчатки. Но вот уже неделю, как одну из них я потерял, до магазина дойти лень, да и погоды нынче стоят…
Хм, собственно, а ведь все – все остальное, вроде там сумки-папки, вполне можно оставить дома. Добавить, разве что, для ровного счета, штаны, без которых я не могу выйти на улицу? – Те самые штаны, в которых кошелек в правом кармане, а ключи – в левом. Ведь -- не обманывайте меня – кому не снился «Сон Попова»?
Пять предметов, которые валяются вокруг? – Диски. Игрушки, Мельница… Книги. Мандельштам. Не потому что люблю, а потому что надо для школки. Георгий Иванов – всегда на близком стуле/столе/тумбочке. Как же без «Дневника»? Ну, и что-нибудь еще, нейтральное. Вот, хотя бы бумага для записей. Что у нас здесь? – Телефоны завучей, академиков и прочей <…>, которыми грех вечность телефонной книги оскорблять. (Надо бы на досуге собраться, да хоть немного ее, книгу, а не вечность, обновить, а для этого сначала хоть найти.)
Ну, чего еще у нас пять? – Пальцев. Которые устали. Мы стреляли - мы стреляли…

А все-таки очень правильно писал Летум в анкете знакомств при второй бесплодной попытке организовать личную жизнь с помощью Лиру. Правильно писал он следующее: «Вот ведь даже и "Аз есмь сущий" не скажешь... Скорее, мы с Ктулху похожи – тоже хочется наконец пробудиться». И амулет Спящего из Готики не зря я так жаждал повесить на грудь-колесом – Спящий тоже так хотел пробудиться… И ему это так не удалось…
Целый день сегодня я честно пытался разлепить глаза, зевнуть на ширину плеч и встать, наконец, с кровати. Сначала я вставал с нее в час, потом в три, потом еще во сколько-то… В общем, не удалось. Магнитная буря, говорят. Меркурий не в том доме, говорят. Озоновая дыра сияет злым ультрафиолетом, говорят. А по-настоящему, не в том дело.
Я, пятница. Вечер. Слабенькая фэнтезюшка. Диван со сбившимся пледом. Задвинутые шторы, за которыми все равно темно. Размышления на тему «поспать» уже стучатся в голову, но еще неуверенно, жмутся на пороге. Звонок. Неожиданный и смелый женский голос в телефоне. Надо! Приезжай! – Да, но… Надо! – Еду. И никакого сна, ни в одном глазу, слабенькая фэнтезюшка отброшена на диван, где там мои штаны-ключи-сотовый, дверь хлопает и Летум вылетает. Дальше полтора часа бодрости, почти счастья, ощущения собственной полезности, ностальгии в квадрате. – Почему в квадрате? А когда я вот так – мигом – срывался и ехал – ну да, в лучшие семилетней давности дни. Сенека, Эл? Так почему в квадрате? – А чей резкий голос был в телефоне? – Конечно, лучшие тяжелые летние дни. И этих полутора часов мне хватило почти до сегодняшнего вечера, чтобы лежать и, как удаву, переваривать собственные мечты.
Дальше, как всегда, тишина да шум процессора.

Только музыка реет над нами
И рвет наши души на части

Видимо, паровозная труба нашего Мальчика была кривой уже на самых первых в его жизни рельсах, потому что песенку «Как весело, отчаянно» он всегда воспринимал с восторгом. И – отметьте – не за воспевание в ней битв (за работу, за семью, за урожай), а именно за момент. Спеть перед смертью – только так, не раньше и не позже. Спеть так, чтобы рыцарь Гай Гинсборн от ужаса спрятался в свой собственный шлем, доблестный шериф Н. убежал бы в самую дальнюю башню замка – да там под кроватью дрожал (дрожать, я сказал!), а потом из-за горизонта – ну точно «Янки при дворе» – долетит отблеск солнца: это оно играет на пике короля Артура, с которым все наши едут на велосипедах меня (ну, то есть Крошку Джона) спасать.
Бильбо вглядывается в зенит и кричит: «Орлы летят! Орлы!» Искря огнем, сверкая блеском стали, спускается с небес во всеоружии наконец прилетевший вовремя Громозека, а барин – тот самый барин, который вот приедет и рассудит, – приезжает и рассуждает, отделяет правых от виноватых, всевышний бог восстает и судит. Над всем этим – песня: «Как весело, отчаянно!»
И сам не выдерживаешь, не дождавшись ни бога, ни черта, ни орлов, ни кротов, останавливаешься у самого края виселицы – потому что все наши опоздали, никто не спасет – да и как это здорово – спасать самому! – разводишь руки в стороны и тихо-тихо – так, что у рыцаря Гая Гинсборна сносит ветром шлем – шепчешь: «И преосуществление придет!» И оно приходит.
Когда я был маленьким, оно приходило, одаряя правых и карая виноватых, всем сестрам по серьгам, а шерифам по ушам. Когда я вырос, то просто, продолжая танцевать и петь, железным вихрем проносился по площади перед замком – потому что виновны они все, кто не я, – и преосуществление приходило тоже. Сейчас же крошка Джон просто шепчет «Прощанье. Всепрощанье. Всепрощенье», последний раз пристально глядит в глаза дочери шерифа Н. и, сведя руки, исчезает. Песня тоже затихает со временем.

Вчерашнее сумбурное

Даже те, кто знает меня хорошо, или думает, что знает; видит с пеленок, с кофты «Траблед си», вельветовой кепки и вековечной липы – даже те не знают об одном. Они могли бы знать, но не обращают внимания, потому что это неинтересно, неважно, про- и преходяще, сиюминутно, быстротекуще, суетно… И хотя «это» есть в значительной степени игра на публику, но публика ждет совсем не того, потому оно, это самое это, становится игрой для себя – самой лучшей, хотя и самой безнадежной игрой.
Что вы говорите, когда раздражены? Шьорт побьери? Будь проклят тот день и час..? <…>? А я – другое. «Тасс и Ариосто». Почему? – «Неистовый Роланд», как и «Освобожденный Иерусалим» мной не только не читан, но и не виден в глаза – скажу по секрету – прочитан явно и не будет: я боюсь больших поэм. Так почему же тогда Тасс и Ариосто? – А подумайте, как хорошо раздраженно шипеть «Тасссссссс!» И яростно добавлять: «И Ариосто!», имея в мыслях того самого, неистового.
А еще, что еще говоришь ты – давай сыграем в катехизис? А еще говорю я «Шутт пруфф». Это из Асприна. Целый скучный цикл про капитана Шутта. Но причем? – А звучание, а шелест на конце: «пруфффф!»
А еще? – Ебутью мэмэ! Ну да это сэр Макс. Как хорошо встать перед какой-нибудь ответственной дверью и смачно, на всю улицу, не смущаясь детьми и беременными женщинами: Ебутью мэмэ! С укоризненной интонацией и неодобрением во взоре.
Много чего еще есть в запасниках Летума. И проклятья и доннерветтеры, и сатур вентур и «демоны мои и пророки»… Откуда что – не все ль равно. Зачем и как – не все ль равно опять же. Главное, что даже средь бурь гражданских и тревоги я не разбрасываю стулья и лишь постанываю в уголке. Если помогает – то пусть помогает. Тасс!

Как известно, еще Лившиц завещал: "Делиться надо!"

Качать и взвизгивать от восторга в процессе!

Настроение сейчас - На лесопилку!

Мой несчастный друг, господин NN,
Не попасть тебе на скрижаль.
Пролетит твой век, и забвенья тлен
Поглотит тебя, как ни жаль.

Не возник в тебе ни второй Вольтер,
Ни, тем более, Робеспьер...
А служил бы ты в юнкерах, мон шер, –
Офицер бы стал, например.

М.Щербаков

Видите вверху станицы баннер «Ярмарка Лиру»? Я как раз о нем.
К людям, которые пишут в сообществах «Самоделкины всех стран» или «Поварешка под рукой», Цехерит всегда испытывал некое снисходительное сочувствие: господи, какой же фигней!.. Ни стиля, ни смысла, один суп с бульоном. Чего и говорить, так, вероятно, смотрел Лев Толстой на все ту же Елену Молоховец, даже если забыть о том, что и она была ой как не чужда завиральным религиозным идеям. И правда, тут смысл жизни, а там сервировка стола. Но вот графу приходит черед обедать… Дальше ведь можно не продолжать, да: все уже понятно без слов. Типа на кой нам нужна пища духовная, если нет телесной; уже доносится из колонок стук тяжкого молота в стальную грудь, и зарей на горизонте встает огненное слово l’utilita.
На самом деле, я на редкость бесполезен. На той же ярмарке, к примеру, – какую дырку можно было бы заткнуть Цехеритом? В качестве «продавца сувенирной продукции» меня можно представить только в страшном сне, производителя – в очень страшном, потребителя – после такого не просыпаются. Зажигала-заводила-тамада? – С моим-то йадом… Даже декорировать стены-стулья у меня вряд ли выйдет – и руки кривые, и лень (дома обои какой уже год не клеены).
Вот и получается, что все, что я могу, – это писать почеркушки и о чем-нибудь там повествовать. Да и то ведь, прямо скажем, не сэр Макс.
Аффтар, убей себя апстену…

А все-таки с собой надо быть честным. Подойти к зеркалу, посмотреть пристально и сказать: «Ути, мое совершенство!» Впрочем, я не об этом.
Порой трудно решиться признаться себе, что какая-нибудь заветная мечта, на которую силы положены немереные, какая-нибудь придумка, на которую ночами молился, – медь звенящая и просто фигня. Помню, как в далеком году собирал крышечки от Кока-колы в надежде выиграть большое седло. Собирал, собирал, до конца ими конфетницу в серванте заполнил, как Кощей пересыпал-перебирал на досуге, пока одним чудесным вечером не посмотрел на артефакты «в упор» и не выкинул все и сразу. Жить стало лучше и веселее: якоря рубить!
А уж сколько раз себя убеждал в каких-нибудь чудных идеях… Отважные первопроходцы-старожилы меня еще помнят и «доктрину потенциальной возможности», и почти экстатические выкрики о «жизни как произведении искусства»… Так ведь с самого начала в голове мышкой шуршала мысль: «Врешь, мутсера, врешь!» Ну да, мысль-мысь-мышь прогрызлась к людям – и они согласились. «Вру». Прости, Эл.
И это уже не говоря о многочисленных (чуть-чуть не кончавшихся катастрофами) попытках убедить себя, что вот NN – предел твоих мечтаний и срочно нужно делать на абордаж. Спасибо циничной мышке, которая всегда прогрызалась вовремя – зубов не жалела, а прогрызалась. Один вот только раз не успела – ну да все обошлось, ффух. И сейчас, кстати, за стенкой моя защита и опора шуршит. Знаю-знаю, помню.
А все это я, собственно, к чему начал? А к тому, что пора сделать себе и людям еще одно признание. (Повисает страшная пауза.)
– Цехерит, вы девушка?..
Изящно уходя от ответа: хм, но я, собственно, не об этом. Я о другом. О Готике. Игрушка не удалась. Да, вот так. Полгода ожидания на пределе чувств – и пшик. То есть, конечно, не все так плохо и лечится патчами и аддонами, но… Чего нет во-первых и в-главных, за что Готике Второй вечная память и вечная любовь – это друзей, с которыми в огонь и в воду. Теперь не друзья, а какие-то статисты: квест сдал – квест принял. И ни спасибо тебе, ни до свиданья… Как мы раньше на драконов ходили – с энтузиазмом! Потому что вместе, потому что отступать некуда, за нами Хоринис. А теперь – да хоть полмира сгори в файербольном огне – не проймет. И слов-то у героев почти нет, и того самого «дружества»…
Хотите дешевого пафоса? А то, и правда, что же это – начинался пост так правильно, так психологично, а кончился какой-то игрушкой? Держите дешевый пафос: с Готикой – как с жизнью. «Где прошлогодний снег, скажите мне?»
Хотите пафоса дорогого? – Опять подставляйте карман: друг – это вам не компьютерный непись.
А не хотите пафоса вообще – тоже правильно, зачем нам пафос? Слова – они вообще того, лишние. Чувствовать надо.