Ну вот как оно все просто бывает – с вечера еще точно знаешь, что, скрипя несмазанным сердцем, пойдешь в институтик на очередные поминки, но все равно встаешь в 10 (а не в 11! Не в 12!), на скорую руку играешь, перекусываешь, одеваешься (а на улице-то – жидкий кислород с неба падает!) и последний финальный штрих к этой картине мучений св. Цехерита – скидываешь на дискету грешную статью. Скидываешь, скидываешь – блюм-блям! А дискета-то не отформатирована! А компьютер-то глючит! А другой-то дискеты и нет! С минуту тупо пялишься в монитор, думаешь, что вот если по нему постучать… Но, трезво все взвесив, машешь рукой в пространство – и в обратном порядке: раздеваешься, перекусываешь, играешь.
А как же поминки? – А мы некроманты, нам эта человеческая традиция чужда и непонятна. А как же статья? – А до вторника обождет. А как же псевдонаучный руководитель? – А любовнице сказал, что пошел к жене. «И время остановилось в обители счастья».
Вот видишь, Эл, история точно всегда повторяется на манер фарса. Красная дискета сменяется синей, диплом – статьей, божественный Феб – ах, где он, незапамятный АВК?!. И как психовали тогда, и как пофиг сейчас.

Где теперь крикуны и печальники? Где-где?

По Эху выступали молодые писатели (звучит-то как!), встречавшиеся с президентом. Рассказывали, как встречались, о чем говорили (про толстые литературные журналы, да, наболевшая, назревшая тема!). И ладно, что писателей я этих и в глаза не видел, и в уши не слышал – папа у Васи силен сугубо в математике, но как же мерзенько они звучали. Нужен ли госзаказ литературе? – Ну, – тянет один, – я это понимаю широко… Нет! – смело заявляет другой, - потому что книга, написанная без души – и дальше вагон слюнявостей (тут даже Цехерит не выдержал, разозленный позвонил и проголосовал, чего обычно не делает). Писятели! Писятели, которые разговаривают через «типа» и не могут привести ни одной литературной аналогии! Воля ваша, а мне сразу вспоминается Щедрин. Он тоже встречался, но так, что отвественная задница рядом с ним чувствовала себя неудобно. А эти – как подушка для булавок, что ты с ней ни делай – не шелохнется. «Кормилец, дай нам денежку!» О, любимцы Феба! Ганапольский не выдерживает: но зачем вы встречались, вы, черт возьми, инженеры человеческих душ! Писятели: то души, а то политика. Там президенту виднее.
А мы в школке проходим Некрасова, а мы в школке проходим Чернышевского.

Мне всегда хотелось отличаться. Быть только «гостем случайным» и здесь и там, заезжим туристом лорнировать туземную местность, с любопытством и не без брезгливости приподнимая полы легкого пальто при виде очередной лужи на плохо заасфальтированной дороге. Впрочем, подозреваю, что окажись я вдруг без лорнета и стоячего воротничка (о, он необходим, стоячий воротничок, без него голова бессильно рушится на впалую грудь и потухают глаза) в какой-нибудь унылой шеренге «песчаный карьер, два человека», то и тогда бы вышел вперед, «Я! Я! Я!», только чтобы не быть среди безнадежно уставившихся в землю собратьев-тунеядцев. Но хотеть сиять кометой на небосклоне – это одно, а вот на самом деле распушить павлиний хвост среди звезд – увы, другое. И беззаконная комета решила пойти на уступки, на переговоры. Давай, сказала она солнцу, я буду затмевать тебя не всегда, а только раз в семьдесят лет? Давай? Давай? И солнце согласилось.
Из воды выныривает золотая рыбка и на всю мощь своего мочевого, э-э, то есть рыбьего пузыря кричит: «А вот кому три желания! Три желания кому!»
Неудачливый волшебник судорожно пересчитывает миллион спичек.
Шагреневая кожа уменьшается на глазах.
Старик Хоттабыч побрился (Колобок повесился!) и удивленно ощупывает подбородок, считая редкие оставшиеся волосы.
Хорошо – я согласен. Пусть не Б-г, не царь и не герой, пусть счастье не для всех и не даром, но хоть что-то! Хоть песчаный карьер! Однако и его уже нет. Что остается? – Остается дальше соглашаться, приспосабливаться. Полюбите нас черненькими. Если на раздаче астральных регалий нимб отхватить не удалось, заберем оставшиеся с краешку на полке клыки и красные глаза. Не будет их – возьму что будет. Только родовые проклятия? – Хорошо, заверните, в конце концов, это романтично…
С другой стороны, не все так плохо. Разуверившись раз, расстроившись два, отчаявшись три, согласишься и на некроманта. Что ж, что скелеты побрякивают костями, а запах сырой земли – на любителя? Зато со смертью – уж точно на ты и можешь на самом деле помочь своим друзьям – хоть, конечно, и не совсем сейчас… Потому что ведь раньше – какая самая мучительная была головоломка? – Правильно, «Лачуга должника», как разделить эликсир бессмертия на пятерых, когда его должны выпить как минимум шестеро? Да еще и за два часа, чтобы не успел испортиться… Для некроманта это, слава богу не вопрос. Лунитари на взлете, несколько странно звучащих слов – и вот уже свежая могила раскрыта, рука со слегка посиневшими ногтями нащупывает заботливо спущенную тобой лестницу… Нет, это совсем не талифа куми, жизнь в тени и тоска – удел на ближайшую вечность – зато сколько в этих темных глазах злости: я все-таки победил судьбу! Хотя, конечно, она и не сдалась без боя. Впрочем, Пирр все же выиграл свою битву.

Ну, давай, лови слабосильненькое вдохновение, пока все не разбежалось на мелкие мыслишки «завтра в магазин, послезавтра в школку». Ап-па, двумя руками, эх-ма, широкой горстью! Ведь до чего дошел – стихмически уже хотел выражаться – думы оковывать метром – да были бы думы! Что бы такое воспеть, Ахиллеса, Пелеева сына?..
Влюбиться надо, да! Или напиться. И то хорошо, и это, и то невозможно, и другое. Напьешься-влюбишься – и здравствуй, подсознание, ворочается, с боку на бок переваливается, из ушей щупальцами размахивает – ух, сколько написать-то тогда можно! Анну Каренину на Грандисоне поженить – мульен ал/ч – авторских листов в час. А то живешь тут тише воды, скучней муравья ползучего. Живешь – и ни одной, самой завалящей высокой цели на горизонте. Ни вам встречи одноклассников, ни вам свидания с очередным эфирным созданьем, ни рандеву на узкой дорожке с двухголовым чудовищем, которому обязательно надо сказать «Здравствуйте» и «Здравствуйте». Живешь – как в автобусе едешь по сельской местности. Сначала вау, круто, в окне показывают заливные луга и буренок, мирно жрущих у межи, а потом начинаются столбы с провисшими проводами. Столб-столб-столб… Какое разнообразие форм! Как гладка полированная древесина! Как завораживающе отблескивают на солнце фарфоровые изоляторы! Просыпаешься три часа спустя перед пунктом назначения с ломотой во всем теле и головной болью.
Ах, ну проснуться бы уже скорей! Влюбиться, напиться – мечты, мечты…
А вот Дон-Аминадо сформулировал, чем отличается этот бесконечный автобус от заветного отъезда в ночь с Ленинградского вокзала. «Чувство железной дороги». Это не столбы за окном, это тыдым-тыдым, которое неспроста, это неверный мигающий свет, что тянет за душу любого автобусного пассажира, это граф Петр Андреич Клейнмихель, душечка, который в 3 часа ночи проходит по вагону, кланяясь спящим снятой головой.
Поразительно, друзья мои! Чувство у Летума есть, а железной дороги нет. Подарите мне железную дорогу!

Дитя мое, сколько раз тебе еще надо услышать «плюнь», чтобы наконец плюнуть? Плюнуть на (дальше по списку) прекрасных дам, массовые развлечения, карьеру и прочая, и прочая… Все равно ведь ни с одним сном все это не сравнится. Да, вот так вот. Когда было, чтобы после целого дня надежд и встреч ты хоть на удар сердца почувствовал тот уют и покой, послевкусием оседающий во всем расслабленном теле утром? Тем утром, которым выходить из дому в самую что ни на есть агрессивную среду (понедельник, четверг, субботу)? После какого дня, а не ночи, ты можешь сказать «мне все удалось!» – Ведь последнее время в снах все на самом деле удается, наконец-то заклинания перестали превращаться в бутерброды с сыром (знаете, как это бывало обидно?!), а враги дрожат от одного взмаха руки… Так что же еще нужно? – Ах, нужно взаправду?! Ну и запросы у вас, сударь мой, ну и желания, батенька. А давай, сон – в жизнь. Грезы ночи на четырнадцатое февраля – выполним!
…стройный девичий овал был строен как никогда. Она играла на скрипке, и звуки вдруг слились в такую старую-добрую знакомую мелодию «Аутодафе», что сразу стало хорошо и уютно… Она – убийца, мы в тюрьме, странной, больше похожей на больницу или санаторий (снится все чаще…), но я остаюсь здесь, хотя могу уйти, я должен защитить мою Смерть, потому что здесь так хорошо, с ней так спокойно. Не смотрит на меня, почти не замечает, лишь (ах, как хочется верить!) благодарно молчит в ответ – хотя, конечно, на самом деле ей все равно. Но такая хрупкая, такая беззащитная! Такая моя…
Проснись, суицидальный мой! А потом опять иди спать, авось получишь еще огрызок счастья, злой удачи, очнешься снова (спать – встать! спать – встать!), узнаешь, что сон – приснился, конечно, бабочке, ну кому еще может присниться такой бред, как философ Чжуан Цзы, как наш невозможный Летум…
Сжать зубы, закрыть глаза и лицом к стене!

Декабрь морозит в небе розовом,
Нетопленый темнеет дом,
И мы, как Меншиков в Березове,
Читаем Библию и ждем.
И ждем чего? Самим известно ли:
Какой спасительной руки?
Уж вспухнувшие пальцы треснули
И развалились башмаки.
Пошли нам крепкое терпение,
И твердый дух, и легкий сон,
И милых книг святое чтение,
И неизменный небосклон.
Но если ангел в небе склонится
И скажет – это навсегда,
Пускай померкнет беззаконница –
Меня водившая звезда.
Но только в ссылке, только в ссылке мы,
О, бедная моя любовь.
Струями нежными и пылкими
Родная согревает кровь.

Окрашивает щеки розово –
Но холоден минутный дом.
И мы, как Меншиков в Березове,
Читаем Библию и ждем.

Сон был похож на онлайновую игрушку. Догнать мысль, выделить, уничтожить. Мыслей было много, все они были мелкие, и проснулся разбитым на четыре конечности. Желание одно: выйти за дверь – и сразу войти обратно, как «счастливый человек, он был разбужен улыбкой». И спать, пока не приснится далекий тихий дом, или хотя бы лифт, остановившийся между этажами, отправившийся на самый верх, где никто не достанет. Во сне потерял шарф Мельницы и сражался с темными силами. Темные силы жили в подвале и в метро, а шарф слетел на рельсы.
Рухнуть на кровать, накрыться новым воздушным одеялом и спать, спать, спать. Пока не приснится далекий тихий дом…
Все остальное – после.

А сейчас будет очередная схема из тех, что я так хорошо умею составлять. Немножко прокрустово, немножко ложе, но суть передана верно.
Все писатели делятся на два типа. Одни – рассказчики историй. Хорошие рассказчики хороших историй с интригой, фабулой, композицией и всем, что еще должно быть у настоящих историй. Такие писатели никогда не иссякнут, потому что Борхес врет и сюжетов бесконечное множество и еще больше. Другие писатели – больше поэты. Они знают только себя, могут говорить только о себе, часто не знают и не хотят знать внешнего мира. Эти писатели – непревзойденные мастера формы. Каждый раз для разговора о себе они находят новый повод, новые слова и новые образы. Я похож на вторых, но я не писатель: у меня кончаются слова. Я выговорил, выжал себя до последней лимонной (апельсинной, всегда апельсинной!) корки и могу только повторяться, повторяться, повторяться. Иногда это спасает, но тем высоким призванием, на которое была претензия, конечно, называться не может. Оказывается, выговорить себя очень просто.
Это раз.
Сегодня была встреча одноклассников. После семи лет, через прищур узнаваемые (некоторые – с трудом) лица, надежды, поющие как трубы, а точнее – попытка убедить себя. Что есть надежды, которые поют, как трубы, хотя на самом деле, там, внутри, в гипоталамусе, доктор Фрейд знает, что надежда – глупое чувство, и что она – сирена (та, которая Одиссей, понимайте однозначно). Подтверждением тому сон. Спокойный крепкий сон в ночь с субботы на воскресенье, очень ласковый сон, с причмокиванием в подушку и блаженным вытягиванием под одеялом. Там что-то такое снилось… Это что-то вспомнилось днем, перед встречей, вспомнилось, как говорится, в руку, не без доктора Фрейда помощи, я думаю, я уверен. Представим (только на секунду), что Летум может томиться неким высоким чувством. Как Лето II к Хви Нори, так же высоко и так же бесполезно. И представим, что во сне он наконец решается об этом высоком чувстве сказать, потому что кажется (под пение труб!), что вдруг возьмет и удастся, и из известных четырех букв сложится на ледяном полу слово «Вечность». И представим дальше, что в ответ на это свое высокое чувство он услышит: ну ведь это же была шутка, ты ведь знаешь, что никогда. Тебе. Никогда. Н-е-т н-и с-ч-а-с-т-ь-я н-и п-о-к-о-я. Тебе нет. Представим после, что доктор Фрейд бархатной поступью входит в сон и, покачивая головой, говорит: «Да, нет. Ни счастья, ни покоя».
Потом Летум проснется, полезет в холодильник, найдет там пустынную зиму, узнает, что рано хоронить такую молодую жизнь, в ответ процитирует (иначе не умеет) наших арварохских друзей: «Легче умереть»…
Встреча одноклассников, да. Ничего общего. Ни-че-го. Воспоминания? Как минимум – разные. Или под разным резким светом. Интересы – так чувствуешь себя на двадцать две головы выше в трансцендентальном плане и безнадежным карликом в житейском. Не умея поддержать бытовой разговор, умея понять, что цитата не к месту, а разжечь в себе темное вдохновение – не получится. И весь вечер мучиться: нельзя уйти (ведь ты же хотел этого вечера) и невозможно оставаться.
Доктор Фрейд бархатной поступью спешит на помощь: ты осознанно стал изменять себя только в институте. Ты медленно выбирался из кокона Молотова, но так и не выбрался. И все фразы о «разбить горячий камень хоть головой» верны, ты готов, но бесполезны. Жизнь сурка – это фантастика, сынок.
Я, кстати, еще способен чувствовать Бег времени. Тоня-то, оказывается, была замужем, а ты думал, что смс «Я родила» исчерпала твой запас экзистенциального ужаса. Зря.
Мне, кстати, нужно очень немного, как Молотову. Помяловский – лучший автор.

Он спал, и Офелия снилась ему
В болотных огнях, в подвенечном дыму…

Вся одежда пропахла дымом, одноклассники много курят. Что костер, что сигареты – запах один.

Нет, в сущности, это правильно. Давно пора в муках родиться какому-нибудь светлому и оптимистическому посту. Поднатужимся…
Самое полезное, куда меня можно применить, как авиабомбу сбросить на противника с подавленной системой ПВО, – это высасывание из пальца общей идеи, теории всего, «интегративной схемы», как выражается наш Мальчик в целях придания себе научного вида. Иногда такие схемы генерируются сами собой, так сказать, в процессе. Скажем вот, рассуждаем мы о сатире. Ну, то есть вообще сатире – откуда есть пошла, нафиг нужна… На этот раз придумалось, что сатира тем сильнее, чем больше в обществе цензуры и всякой прочей гадости – ну, типа там Екатерины, Николаи и прочие «блестящие посредственности». Такой вот, мол, ответ гражданского общества на ультиматум власти. Придумалась схема – чудесно, ласточкой в клювике спешим донести ее до детишек (ведь мы же, Ци, Наставник!). А детишки-то так себе, третий сорт, поэтому нужна наглядность, и я судорожно начинаю искать цитату. И она находится! Летум, лучась сознанием собственной эрудированности: «В общем, как поет Тимур Шаов, «Нас ебут, а мы крепчаем». Стоп. Про «ебут» все-таки не соскользнуло с горки языка, а за варежку, благоразумно пришитую к воротнику, было утащено назад. «Что же, что же вместо?!», потому что процесс уже запущен и магическое слово «цитата» знамением судьбы сияет на пошедшем складками лбу. Ба! «Как поет Тимур Шаов, «Чем больше давят нас, тем крепче оборона»! Изящный пируэт – и да здравствуют синонимические конструкции. Только вот первый вариант мне все равно сильнее нравится, хотя детишкам, конечно, и пох.
Оптимистичный пост? Сойдет, как вы думаете? Что, не очень? А если так?..
Одна ученица Мальчика в третий раз сдает работу по Некрасову. В частности, ей нужно ответить на завальный вопрос, «так где же у НА в поэме «КнРЖХ» (правда, по-идиотски вот так сокращать?) образы народа?» Ответ мокрым мылом выскальзывает из рук. И первый раз выскользнул, и второй. И вот, наконец, специально для бестолкового меня, пишется открытым текстом: «Некрасов очень любил народ». И как-то непонятно, отчего же это Летум валится в истерике со стула, и что он там сквозь слезы пытается сказать про Льва Толстого и детей.
Что, опять не радует? Ну, товарищи, я даже и не знаю… Разве что открыть закрома да по сусекам поскрести. Вот, если и это не сойдет, то извиняйте.
Старая-старая сказка.
Поставьте перед собой вытянутый указательный (если сказка для взрослых, то можно и средний) палец. Гордо вытянутый! Поставьте и скажите: «Жил-был пальчик». А теперь его согните и скажите дальше: «Пока не загнулся». Спасибо за внимание.

Зы. Ой, да, чуть не забыл. А еще мы писали самостоятельную работу в день рождения Захер-Мазоха. Вот умора!

Ци.

Отвечать на вопрос «ну почему ты такой злой» – как пытаться честно объяснить, бросил ли уже пить коньяк по утрам. И так нехорошо, и так неславно… Поэтому изменим саму постановку проблемы. Я не злой, я равнодушный и местами раздражительный. Или, пользуясь терминологией Невервинтера, «хаотичный нейтральный». Очень многое мне, на самом деле, пофиг. Мимо такого я просто пройду (может, конечно, совесть на семидесяти семи цепях в глубоком подвале и дернется, ну да черт с ней). Старушки там, просящие подаяния, кровожадные кошки, охотящиеся на птичек, мальчик Сидоров Вова, рыдающий от несправедливости одноклассников. Все эти предметы не вызовут с моей стороны никаких волевых усилий, потому как опыт подсказывает: бесполезно. Прогонишь кошку сейчас – она вернется через минуту, слезы мальчика Сидорова Вовы утекут весенними ручьями, а что там за бабушка – так все мы читали «Осень Патриарха»…
Нет-нет, я знаю, что комсомольцы себя так не ведут. Знаю – ну и что с того. Мало ли, что я знаю? «Я знаю магию чисел», только вот не легче от этого ни на минуту. Летум не пытается «хранить» себя для будущих великих свершений, он точно знает, что, во-первых, они не про него, а во-вторых, не бывает этих свершений вовсе. Просто мне лениво ввязываться в новые квесты, от которых ни опыта, ни приза не получишь, а время убьешь. Время – это самое драгоценное, что у меня есть и чего мне так не хватает.
И, кроме того, здесь еще присутствует какое-то трудноуловимое ощущение брезгливости. «Мы на ваши склоки, дрязги, толки, на земное ваше копошенье как на звезд глядим коловращенье…» Вот и в том же самом жж я всячески избегаю любой темы, не связанной только и непосредственно со мной – скорчив гримаску, пытаюсь обогнуть, не вступить, так сказать. Это о том, почему же Одно Место в посте осталось только Одним Местом, не превратившись в конкретный Дом Даля (нет, там не было конференции, просто презентация) – меня это не касается. Оставим эту тему людям. Не «сегодня в Одном Месте происходила презентация», а «сегодня я пошел в Одно Место на презентацию».
Да, я, хоть и немного свысока отношусь, но уважаю тех, кто ратует за демократию, гласность и гражданские свободы. Однако чтобы сам Летум где-нибудь, кроме чрезвычайно маленькой кухни и не менее маленького числа соратников стал вообще говорить об этом – невероятно, невозможно. Это внешнее. И опять же да, бывает, внешнее стучится в дверь посильнее внутреннего, что рвется толчками из груди. Ну, вот тогда уже можно взять в правую руку меч, в левую хлыст и с ледяной яростью, инеем вымораживающей мозг, прошептать «Кто на новенького». Но это случай крайний, обычно мы с внешним до смешного параллельны.
Несколько иначе дело обстоит с параметром «раздражительный» (он же «хаотичный»). Между безусловно чуждыми мне окружающими (теми самыми, которые окружают и улюлюкают) и каменными, на километры врытыми в душу Опорами Ближнего Круга существует, хоть и не огромного размера, дистанция, где теснятся Знакомые. В огонь и в воду за них не пойдешь, ценишь по сотне за пятак, но они есть. И вот на этих-то Знакомых я и раздражаюсь. Они смогли завоевать внимание Летума – а позже он разочаровался в них. Но сила привычки такова, что взять и уйти я не могу, поэтому Знакомые и тянутся за мной по жизни, как плохо сваренные макароны, да еще и под сыром. И на вкус гадость, и выкинуть нельзя. Объединяет ли меня и этих самых Знакомых память, какая-то общая черта характера – этого слишком мало, чтобы их ценить, но одновременно и слишком много для того, чтобы быть к ним равнодушным.
Поэтому и «злой».
ЗЫ. Ах да, и, конечно же, я – Наставник. Да, безусловно. Летум, видите ли, слишком Летум, чтобы всерьез интересоваться еще кем-то там. А получать деньги он может хоть от Министерства тяжелой промышленности Альфы Центавра.

Он спал, и Офелия снилась ему
В болотных огнях, в подвенечном дыму.

Она музыкальной спиралью плыла,
Как сон, отражали ее зеркала.

Как нимб, окружали ее светляки,
Как лес, вырастали за ней васильки…

…Как просто страдать. Можно душу отдать
И все-таки сна не уметь передать.
И зная, что гибель стоит за плечом,
Грустить ни о ком, мечтать ни о чем…

Оказавшись в укрытии, заглядываете в зеркало и видите, что вы — зомби

Вы мертвы? А нежить ли вы? Весьма не исключён вариант, что вы простой человек, душа которого отмерла, а тело ещё ходит. Называется зомби. Вы делаете всё автоматически, как робот, вы мало думаете, и поддаётесь потоку событий. Возможно, никто даже не догадывается, что вы — нежить. Зомби очень трудно отличить от человека.

Пройти тест

Допустим, про отмершую бессмертную душу - это гнусный пасквиль, а вот про «поддаетесь потоку событий» и «мало думаете» – это очень хорошо замечено, верно. Ведь та граница, которая отделяет грешное спокойствие от полного равнодушия и такого же полного доверия к автопилоту (помните пост про путеводную звезду?), очень размыта. И нету ее вовсе, этой границы. А может, и бессмертной души тоже нет? Вот приду с утра в школку – и буду монотонно (не знаю, как это выглядит со стороны, а изнутри – так скучно, механистично), безупречным литературным слогом излагать. А глаза тусклые-тусклые, даже плеер с утра не спасает… А ведь когда-то Юлиньке писали, хоть и стебались, про те же самые глаза – но лазеры, про тот же самый голос – но сиренный (понимайте как хотите)…
Вот и с Олегом (ты заметил, Олег?) я сегодня по телефону говорил равнодушно (по-хорошему, это слово надо было бы курсивом). Вроде как и говоришь, а самому кажется, что молчишь. Интересно, правда, неужели такой зомби незаметен окружающим? Вот уж точно «Живые спят…» Не-не, точно спят. И то, что в жж стиль не тот («в пивных конфеты и цветы, их переделали в бистро»), нет запала и бранного огня – всем все равно. Потому что невидно.
Ну подумайте сами – как же я могу иначе? Когда, ну когда у Летума хватало сил, чтобы низвергать и расточать? Были дни, да, когда на унылых лекциях с пятого ряда амфитеатра вдруг поднималась хромированная дура Шрайка, а за спиной испугавшейся кривоногой тети-лектора с хрустом вырастало из скукоживающегося пространства Древо Боли. Ну так мало ли что было, где прошлогодний снег, скажите мне. Нынче не то что Древо – и кустик-то жалкий шипов не раскинет. Потухаю я, с тихим-тихим шипением. «Умирая в себе», так у Силвеберга? Вот и плыву по течению, не надеясь на Б-га и плошая сам.
Бедный усталый зомби…

Не спать по ночам становится традицией. Сначала жаль было нажимать «выход» в Невервинтере, в следующие недели глаза уже упорно не закрывались – хоть ты час лежи и убеждай себя, что надо-надо-надо. А теперь не спать просто удобно. Жалко терять драгоценное время, которого не хватает, – и не спишь. Конечно, днем, вернувшись домой из очередного крестового похода за Зарплатой, все равно ляжешь – ну так ведь это будет днем, сейчас в это с трудом верится, а оставшиеся до «побудки» в семь утра часы – вот они, в правом нижнем углу монитора. Синица, так сказать, в руках. А ружье на журавля в кладовке.
Самое интересное, что эти ночные бдения дают какую-то странную уверенность в себе, грешное спокойствие, к которому только и стремишься. С одной стороны, еще год назад, когда я начал откладывать все на самый последний момент (раньше откладывал только на последний), можно было угадать, что кончится все бдениями при лампе-змейке, ну да футуролог из меня всегда был аховый. А с другой стороны – так даже и когда ничего не нужно срочно к утру, все равно лучше досидеть до рассвета и, щурясь от первых солнечных лучей, придумать себе какое-нибудь дневное занятие. Я стал на редкость инициативен. Конечно, инициативы эти ни к чему не приводят, но ведь многого стоит уже одно только желание куда-нибудь сходить, кому-нибудь брякнуть, взять да и сказать Антуанетте «а пойдем на концерт Шаова, мне пара нужна, чтобы урби эт орби показать расчудесную личную жизнь Летума».
Кстати, вчера я все-таки дошел до одного места (Одного Места) и в очередной раз убедился, что дез’Эссент всегда прав. Потому как расставь дома стулья полукругом, включи «Эхо Москвы» и открой справочник Розенталя – это будет гораздо лучше, чем если ты на самом деле попадешь на презентацию нового орфографического свода. Чем лучше? – А шизофреников, кроме тебя, не будет. А в Одном Месте были. Плевались (слюной, не ядом) сквозь покосившиеся от старости зубы, крестились на портреты Даля и рассуждали о сакральности азбуки и жидомасонах, отменяющих букву «ё». А бедная тетя-докладчица, которая пришла про книжку рассказать, жалась в уголке и только каждый раз при криках «Ё-моё!» и «Ёпрст!» устало-равнодушно вздыхала. Хорошая была тетя. Летум сидел, скрипел зубами, но в драку не лез. Потому что зачем? Это наша наивная Ани думает, что может кому-то что-то доказать и оттачивает на мне свои аргументы. А Летума Эл научила – сказать «Да, конечно» и уйти. Получается куда как лучше. забавнее, видишь на лице борца за правое дело детскую обиду: «Ну ведь ты же не согласен! Я же тебя не доубедил, не довел до белого каления!» Ну, батенька, это уже твои личные проблемы. К психиатррру, то есть к психоаналитику. К слову сказать, вчера на моей, то есть добра и истины стороне все-таки нашелся один хороший человек, который мозги окружающим попытался вправить – но куда там. Впрочем, кажется, хороший человек потом своего порыва даже устыдился («Не спорь с Владимиром Стасовым!») и ушел вместе с Летумом в морозный сумрак Красной Пресни.
Очень мне этот хороший человек, кстати, понравился. Знаете, бывает такой типаж – стервы. С безупречным маникюром длинных узких холеных пальцев, со светлыми, отливающими металлом волосами и ледяным язвительным голосом. Когда такая стерва направлена против тебя, то сразу хочется сдаться на милость победителя (то есть подставить нежную шею под мизерикорд), зато когда она с тобой – это даже круче, чем «с нами Б-г». Потому что Б-г – он только Б-г, а это – Стерва. В блеске и яде. Обидно, впрочем, что такое везение, когда Стерва на твоей стороне, случается очень редко. Вообще, когда кто-то на твоей стороне – это редко. Даже сегодня в финале Невервинтера меня предали трое друзей. Поэтому строку из «На Север» Мельницы я всегда пою не без внутреннего сомнения и замирания: «Встречайте нас, верные, мы вернулись домой!» А верных-то и нет…
Ну вот, на сегодня выговорился.

Скачал "Вставайте, граф..."
Ха. Ха. Ха.

В колонках играет - Редкая птица: Дом поднебесный
Настроение сейчас - спокойное

В жизни нужно ставить себе цели. Невысокие, невеликие, так, недельки на две. Чтобы не Московский вокзал с толпами народа и приветственными кумачовыми транспарантами, а тихий полустанок (в степи? почему в степи?) с осыпающейся бетонной платформой перрона и ларьком «кооп. Продукты». Дорожка уходит за ближайший пригорок и раз в два часа проезжает замызганная «Газель».
А без таких полустанков жить грустно. Равномерное ночное чу-чух-чу-чух и нервный свет в окно слишком ярких фонарей – от этого устаешь. Совсем другое дело, когда поезд вдруг затормозит, почти стесняясь спустит пары, а ты радуешься, что один только знаешь об этом, потому что весь вагон храпит на разные лады, а еще лучше, конечно, когда вообще пусто в нем, и можно слоняться без дела по проходу взад-вперед. Тот же полустанок днем – совсем не то, на нем появятся люди, вместо фонарей зажгут солнце, начнут скорее-скорее, в спешке допивая, доедая, договаривая, долузгивая, грузиться в поезд. Станет шумно и никакой радости. А ночью если кто и войдет, то какая-нибудь одинокая усталая женщина, тихо притулится на нижней полке и задремлет оставшиеся до рассвета часы, а ты пока придумаешь ей историю – или сказку, по настроению.
Вообще, вагон ночного поезда – одно из самых спокойных мест моей жизни. В нем уезжаешь от суеты в город Т., впереди дни, занятые только мыслями, проступающими на потолке гостиницы, да книжкой, если не забыл, конечно, взять. В таком вагоне чувствуешь себя как никогда отделенным от мира. Радио и свет выключаются, ни слова не звучит об «осторожно открывающихся дверях» и «следующих станциях», кажется, будто с каждым новым бликом в окне оказываешься от людей дальше, дальше и дальше и еще дальше…
Захотите сделать мне приятное – увезите меня так, а? Можно будет раз в полчаса перешептываться, а в промежутках, по-турецки угнездившись над спрятанными под сиденье сумками, зачарованно в такт ритму поезда раскачиваться, отгоняя подступающий сон.

Скоро будет очередной полустанок – не видевшие друг друга семь лет, мы решили встретиться. Уже чувствуется легкая терпкость и прозрачность будущего вечера, ветер доносит тихие отголоски еще несказанных фраз…И со своей всегдашней глупой-глупой надеждой загадываешь: а что, если я вдруг здесь сойду? Тихо выйду в открытые на две минуты двери и зайду за вон тот пригорок, где, конечно, дом, в котором не спят и ждут… Полускрытый туманом, с облупившейся деревянной дверью и старомодным, накрытым клеенкой, столом, на котором стоит самовар и не похожие друг на друга чашки. Здравствуй...

Который день уже не пишется.
Черкнем просто пару глупостей для равномерного распределения флуда по дням.

В одиннадцатом классе олимпиада по математике. Называется «Кенгуру». Почему кенгуру? – Ну так, а этимология? Старый-старый анекдот про аборигенов, впоследствии съевших Кука: «Что это за хрен с хвостом?» – спросил отважный капитан. «Кен гуру», не понимаю, – ответил ему проходивший мимо абориген. Вот и я ни черта в этой математике кен гуру.

Основы православной культуры в школе. Резюме оценок на уроке: «Каждой твари – по паре». Ной, библейский патриарх, очень приятно.

Снова читаю книжки. Нравится.

Продолжая раскрывать тему Юлии.
Какие же все-таки скучные вы люди, господа! Вас радуешь, вам звонишь весь такой улыбающийся, лучащийся смехом, пышущий радостью и оптимизмом, а вы… А вы угрюмо бурчите и огрызаетесь. Ну и что, что дело происходит в три часа ночи (а порою в два или в четыре)? Ведь главное, что о вас помнят, что вам рады – да настолько, что сами не спят (и хватит, хватит ворчать «другим не дают!»), лишь бы этой радостью поделиться. Вы (о, лицемеры!) гнушаетесь Летумом, вы говорите, что он пьян – он! нетрезв! – говорите, зная его мужественный абстинентный характер уже не первую пятилетку. По-вашему, кристальные мои, ночью можно звонить только пьяным, да? По-вашему, одиноко и неуютно должно быть только днем в строго отведенное для этого время обеденного перерыва? И, конечно, совсем не может быть так, что вдруг просто захотелось услышать в телефоне голос: «Ну, здравствуй, это я…» Безумства по графику, любовь по календарю, дружба по часам – спите спокойно, друзья. Я больше не буду вас тревожить. Баю-бай.

Наплевать в одну чашу и забыть про другую.
К исполнению.