Трурль: у вас с ней роман?
Клапауций (раздраженно): повесть!
Трурль: тогда уж лучше эссе.

Тут додумал про кино: а ведь могут возразить – Терабайтия, мол, не фэнтези, а про жизнь. Про настоящую жизнь, сынок. Но на это мы ответим: кино про жизнь для подростков – за такое вешать и жечь надо одновременно. Крылышки-то мы тебе подрежем…
«А крылышки-то мы тебе подрежем, сынок, - сказал Дедал Икару. И прожил Икар счастливо семьдесят лет, и нарожал кучу детей, и утопился под юбилей».
Или: «Уж (он всегда импонировал мне, этот циник) полетал - и ему не понравилось. А Сокол был дурак. И выпендрежник. Только вот... только вот... Уж до конца жизни после своего первого и последнего полета томился нездешним, зная, что оно - ну совсем не для него, потому что летать он на самом деле никак не может.
Томился и молился Кетцалькоатлю».

Я все-таки сделал это: с раннего утра зашел в игрушку, добежал до почтового ящика и почти недрогнувшей рукой набил в меру сентиментальное прощание согильдейцам. Заголовок: «Даже некромант может устать от жизни». Эпиграф: «Мне снилось, что теперь в притонах Сан-Франциско лиловый негр вам подает манто». Набил, отправил, вышел – и удалил игру. Потому что мосты нужно сжигать, а то будет соблазн по ним вернуться в Аркадию и увидеть собственный могильный камень. Как в Невервинтере, когда захочешь поиграть с фамильяром, он радостно откликнется: «Давай угадывать дату твоей смерти?» Бездна уютно свернулась во ржи, никого никуда не зовет, а просто лежит и глядит в небо. Проходи, виатор, проходи.
Да, мне нравится порой превращаться в князя Нехлюдова: нажимать кнопочку «обновить» и все такое. Перетаскивать в корзину вещи, мысли. А в нижнем углу левого глаза светится надпись «Сюицыд, бета-версия».
Моего ГГ я не уничтожил, нет – на предательство Летум еще не способен. Он передал знакомому пароль – ГГ умер, да здравствует ГГ.

А вот сейчас – непривычно! – Цехерит напишет про кино.
Меня обидели. Пообещали фэнтези вроде еще неиспорченной тенденцией «Нарнии», а выдали заунывный сюжет о проблемах взросления подростков – педагоги радуются и рукоплещут. «Мост в Терабитию», кажется, собрал все штампы, которые можно почерпнуть из двухсотлетней выдержки романтизма – тут вам и двоемирие с назидательной ухмылочкой: «Победил тролля? – А теперь надавай по ушам однокласснику!», и главный герой-музыкант (художник), непонятый злыми взрослыми и отвратительными сверстниками. А что он напоминает аутиста – так то не беда, зато духовно развит и на предложение представить волшебную страну отвечает гениальным: «А это как? Я не знаю…» Тон при этом – ну точно АВК, рассказывавший анекдот про сына-дебила.
Тут даже и прекрасноглазое юное создание-муза, все из себя в фенечках и кроссовках (эмо?), вдохновляющее нашего аутитста на подвиги. Аутист, конечно, тормозит и поддается с трудом.
Но к финалу до него все-таки доходит, двоемирие рулит, и аутист открывает волшебную страну Терабайтию младшей сестре: «Трям, здравствуйте!»

А теперь претензии по пунктам в духе «дядя сценарист, дай порулить!» В-нулевых – кто читал «Порог» Ле Гуин, тот печально вздохнет. А во-первых… Все эти «бесконечные книги» и прочие пулманы грешат одним и главным, за что костер им без отпущения грехов. Герой уходит в другой мир, становится там всемогущим спасителем (а слабо сделать его Антихристом?) и… возвращается обратно! Что ты забыл тут, убогий мой? Папу-маму? Любимую школу? Вот сэр Макс правильно отвечает: «Свои видеокассеты». Взял – и ушел обратно. Но так это сэр Макс. А наш героический аутист лишь мычит в ответ и рвется слиться с реальностью в жарких объятьях – не нужен ему берег турецкий, Африка ему пофиг…
Почтеннейшие авторы, которым высокая цель воспитания заменила и фабулу, и сюжет! А вы на месте подростка тоже сняли бы корону и пошли мыть посуду на кухню в американскую провинцию? Или вам не дает спать образ пионера Васи, который еще должен сдать Мариванне контрольную? Молчат почтеннейшие авторы.
Представляете Фродо, который не уплыл с эльфами, а остался жить в Хоббитании, обзавелся детьми и внуками, по вечерам в таверне пьяно хвалился, как зарубил назгула? – А они вот представляют, ништяк.
Или помните «Эрика, сына человека»? Меня всегда смущало, почему в книге такой странный конец – хороший мальчик Эрик из благополучной скандинавской семьи, которому родители дарят новые кроссовки, победив всех великанов Етунхейма и став запанибрата с Тором, не просится обратно в Мидгард. С чего бы это?!
Во-вторых. После «Мио, мой Мио» уж точно неприлично мотивировать уход героя в другой мир недостатками этого. «Злые враги» должны остаться в районе студента Ансельма. На самом-то деле, Гофман всех опередил на много-много сюжетов вперед – Сартр отдыхает – перечитайте «Повелителя блох» и вам все станет ясно: один черт, что тот мир, что этот – блохи, блохи, и нет смысла. Но наивному подростку мы можем простить детскую очарованность драконом и волшебной палочкой. Ему можем. Автору, который для подростка пишет, можем. Но вот извинить им же очарованность школой и школьной любовью – дурой с косичками – за это уже надо вешать. Хотя да, мы же хотели жечь…
И наконец, в-третьих. Ну нельзя же, нельзя же так тупо, так бездарно описывать сам момент перехода: было дерево – стал замок, была белка – стала стрелка. Конечно, юные поклонницы Коэльо все съедят, а вот прочий, не столь восторженный люд попросит поделиться гербарием. Когда пишешь книгу с чудесами неплохо хоть самую малость их прорабатывать, а то термин «фантастический реализм» приобретает уж слишком ернический оттенок.
Дети мои, не смотрите «Мост в Терабитию». Трава смешнее.

А вот так, плохо и механистично, мы утешаем себя. Зато помогает.

Иногда в «Готике» бывало так, что хилый герой какого-нибудь раннего уровня забредал, счастливо миновав троллей и ящеров, в области, для него пока явно непредназначенные. Телепорта в инвентаре еще не было, идти назад представлялось самоубийством, и оставалось только бежать вперед, просто посмотреть, чего тут показывают – а там скоро находился какой-нибудь голем, который и прекращал этот кривой отросток неудачного прохождения. Загрузить…
Но самое главное было, конечно, в те минуты, когда ты вот так шел вперед, скорее-скорее, увидеть, куда ведет дорога, зная, что сейчас забытый храм в ее конце для тебя абсолютно бесполезен, ибо «съедят». Но терять уже нечего.

Где-то в тридцать пять для ровного счета лет такое ощущение и накатило. На какой-то развилке я повернул не туда – ну точь-в-точь дорога в Хоринис от фермы Онара: не заметишь развилки (а ночью-то оно легко) – и уже скелеты, варги, элитный орк… Вот куда-то я не туда и зашел. Честолюбивые мечты (слава, императорские троны…) – а вот когда я буду, Эл, президентом, то тебя, конечно, назначу главой администрации – давно уже развеялись как сон, как утренний туман, от друзей осталось несколько звонков на Новый год да немногим больше номеров в сотовом. Их страшно набрать, потому что сразу, в ответ на «алло», потеряются все слова и накатит невыразимая скука. От романтических грез сохранилась лишь риторическое «Когда ты вернешься?» – третий коренной вопрос русской интеллигенции, бесполезный и в пустоту. Было бы кому возвращаться. Короче говоря, в такие тридцать пять лет можно уже было садиться за перо и писать бестселлер «Жизнь утекает сквозь пальцы. Пособие начинающим». Да, счастья в работе тоже не наблюдалось – это так, на всякий случай.
И вот в очередной вечерний час, занятый размышлениями – что все-таки лучше: взорвать Опера или взять отпуск, в этот очередной час случилось чудо. Прогремел по огненной дорожке вдоль Миусского кладбища трамвай (кто еще помнит, что он там когда-то ходил?), раковина на кухне булькнула засором – золотая рыбка застряла в трубе, да не все ль равно? Хоть лично Мефистофель (уж простите за плагиат) с заточенными по последней моде рогами. Короче говоря, жизнь имени Никиты Воронцова на блюдечке оставлена под дверью. Камень был горяч и, взяв его в руки, я обжегся, но не бросил – он не должен разбиться раньше времени.
Теперь стало понятно, чего ждать и к чему стремиться, время понеслось вперед и его даже стало немного не хватать. Я оборвал последние контакты, ушел с работы, взял кредит под залог квартиры (ха-ха!) и стал готовиться. Это называется «почувствуйте себя студентом». Совсем забыл, как здорово – систематически заниматься, а не лениво перелистывать Интернет в поисках развлечения. Составил план – что необходимо помнить, заново очутившись в 84 году, что нужно просто выучить с чистого листа, а о чем можно подумать и в новой жизни (научусь наконец играть на гитаре, ездить на велосипеде, вызубрю весь какой ни есть английский – времени-то куча, уйду сразу на домашнее обучение и для виду буду приходить, поражая всех углубленным знанием гуманитарных предметов, бу-га-га!). На первом плане, конечно, оказывались медицина и история. Спасти семью от рака и инсульта, разобраться, как их избежать – и это все свалилось на меня, последний раз бравшего в руки книгу по химии в 11 классе. Но ничего, основные принципы, как оказалось, изложены достаточно популярно, а тонкости можно будет заново доработать самому – хоть где-то пригодилась любовь к схемам. С историей все оказалось куда как проще – тут нужно было просто посмотреть на те годы отстраненно – не современник, а потомок. Понять, как лавировать внутри всех приватизаций, перестроек… В течение месяцев, пока я пытался запомнить все эти даты и имена, на лбу пульсировала практическая жилка – больше не будет той нищеты, в которой мы оказались в девяностых, это не должно повториться.
Пять лет, до сорока, я провел как ГГ из Готики, просто мчась вперед, зная, что ничего вокруг мне уже не пригодится. О, а это сияние Высокой Цели!.. Параллельно я пытался спланировать личную жизнь (правда, смешно звучит?). Искал адреса старых знакомых, с которыми «не сложилось», всех тех, кого мы «в этой жизни любили», чтобы уже не терять времени, не изображать юношу бледного со взором горящим, а сразу, вдруг, подойти (как давным-давно еще мечтал тебе, Эл): «Здравствуй, меня зовут… Предадимся Гименею!»
Вообще, я сам не ожидал от себя такого – такой вдруг проснувшейся энергии, воли, черт возьми! Оставалась единственная опасность, как новый, усовершенствованный я буду воспринят в семье – ведь они же ждали ребенка, а появится всеведущий вундеркинд с памятью прошлой жизни. Но уж для этого и был бы мне дан язык, жало мудрыя змеи: убедить, рассказать, спасти!
И вот, наконец, кажется все. Больше ждать нет сил, деньги подходят к концу, память ломится от фактов и фактиков, сердце бьется набатом. Пять лет не прошли даром. Пентаграмму на полу, сам в центр, Читать далее...

Я думал, я спасусь, если на каждом углу раструблю, в каждую минуту подумаю – не вышло, совсем как обычно не вышло, а наоборот. Корни в глаза, крона в голову… Я чувствую так, так и так: http://www.svenlib.sandy.ru/pugovichki/fignya/stories/12.htm. Это последний угол, на котором еще можно раструбить. Все проходит.

Что-то любопытное происходит. Раньше как было: если я чего-то сразу не понимал, то, значит, и понимать там было нечего. А теперь вдруг, по прошествии некоторых времен, доходишь острым умом до тайного смысла вещей. Тупеем?
Например. Читали давно статью Щедрина про нечаевское дело и удивлялись – чего ему, Щедрину, в этом деле не нравилось? Чего он язвил про судей, которые говорят заключенным «вы», про газеты, осуждающие убийц?.. А потом я сам написал пост о мастерах культуры-ходоках, пошумел в комментариях и, наконец, сформулировал: писатель всегда – оппозиционер по определению. Тем и отличается от прочих пером-к-бумаге. Потому-то Щедрин и язвил над вполне правильным процессом – потому что оппозиционер. Похвалят – другие. Твое дело – критиковать. Разрушать, если угодно. Всегда и везде. Через сто лет критика станет, может, неправильной, но сейчас – она необходима просто потому, что ты – писатель.
Или вот еще до чего мы дошли собственным умом. Сюзанна Кларк (не зря ее сэр Макс хвалил!), «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл». Там в самом начале заседает общество волшебников-теоретиков, которые ни разу в жизни не прочитали ни одного заклинания, а только их классифицировали, обсуждали достижения предшественников… Образ как образ – нужный для развития сюжета и не очень, как казалось, жизненный. А сегодня, когда я в очередной раз полюбовался на исихастов, до меня все-таки дошло: куда как жизненный, не в бровь, а в глаз. Кто такие исихасты – это такие смешные (трава смешнее) люди, которые точно знают, что бог есть, и еще точно знают, что с ним можно соединиться при жизни путем «умного делания» – типа медитация. В общих чертах это похоже на клирика из Невервинтера: помолился – а врага-то молнией и шарахнуло. «Всем пристегнуть ремни, месса начинается». Но! Точно зная, что низведения молний с небес можно достигнуть здесь и сейчас, исихасты для этого не делают ничего. Кроме… кроме бесконечных рассуждений на тему «как круто быть исихастом, что об этом писал Лосский, и как на него повлиял Неоплатон». Да я бы волком выгрыз у бога эту молнию, если бы имел хоть крупицу их убежденности… (Впрочем, мои крупицы убежденности лежат в несколько другой плоскости, ну да об этом не сейчас – мы холодны и объективны). Типичные «нежизненные» английские волшебники-теоретики.
Отсюда вопрос: почему Мальчик стал думать медленнее? Отсюда же промежуточный ответ: спасите нашего Мальчика.

Когда я читал «Душеньку» Богдановича (всегда при ее упоминании приходится думать – «Душенька» или «Душечка»? вспоминать графа Петра Андреича Клейнмихеля, Алину, профессора Травникова, большой рыжий том, маленькую красную книжечку…), так вот, когда я читал все же «Душеньку», то она меня не радовала. Вообще, из всей поэзии классицизма, кроме Державина, по-настоящему жжот один только Дмитриев своим «Планом трагедии с хорами», да так жжот, что на днях поймал себя на напевании оттуда мотива: тарам-пам-пам пам-пам-тарарари // тарам-пам-пам тарам-тарарарарам… Дмитриев, значит, радует, а «Душенька» нет, хотя, конечно, «оракул бредит» это и круто. Но все прочие стихи какие-то вялые, сюжет затянутый, а Апулея (грешен я, грешен я, грешен!) в свое время асилил только в сильном сокращении. Ну не было у меня твоей, Эл, любви к большим древним текстам навроде «Необычайных приключений итальянца в Аду».
И тем не менее, «Душеньку» приходится время от времени вспоминать. Например – ее главную сюжетную коллизию, когда Психея, бедная, нашаривала в темноте своего Амура. Сразу, конечно, хочется съязвить, что порой они друг друга искали всю ночь, порой кого-то из них в комнате не оказывалось и поиски были тщетными – но это не надо. Главное, что душка Психея все мучалась – кого же любит так искренне и нежно, я бы даже сказал, кто отвечает ей взаимностью?
Вы таки уже догадались, к чему я клоню? – Правильно, проницательные мои, к анонимным симпатиям. Получить оргазм в темноте, конечно, приятно, но еще приятней это сделать у костра, в палатке, под гитару. Подписывайтесь, судари мои, корябайте Вечность гвоздем! Щадите нашу Душу!

Стела на братской могиле. Против одной из фамилий приписка маркером: «Стучать три раза».

Мне в руки попал любопытнейший документ – «Эталоны оценивания зачетных работ. Русский язык», а попросту – правила проверки ЕГЭ. Среди прочего бла-бла о баллах, выставляемых за сочинения («точность и выразительность речи», «соблюдение орфографических норм»…), находим следующую рубрику: «Соблюдение этических норм». И пояснение: этические ошибки в работе отсутствуют – 1 балл. Допущены этические ошибки (1 и более) – 0 баллов.
Я в восторге, дети мои.

Как известно, кроме ежиков есть еще зайчики. Я должен писать на эту тему.
Про зайчиков с батарейкой знают все. Идущая вдоль позвоночного столба энергия зарождается в районе тазобедренного сустава, пробуждая все семь чакр, змей Кундалини вьется по батарейке вверх, обвивая мозг и волнующе шевеля опилки. Такие зайчики останавливают на ходу коней, ломают им крестцы – не со зла, а просто не замечая ничего вокруг: они заворожены идущим изнутри взглядом Кундалини, чувствуют, как удав шуршит мимо их сердца. В такие моменты зайчик на батарейке замирает, ощутив вдруг невероятную, беспричинную тоску…
Однако есть и другие зайчики – те, которых природа обделила батарейкой. Кундалини у них лениво свернулся гордиевым узлом, а чакры увяли и пожухли. Но зато природа наделила этих, вторых, двигателем внутреннего сгорания. Таким зайчикам не нужно менять батарейки, стоять в очередях, нервно рассчитывая, хватит ли на них Энерджайзера, или придется ограничиться Вартой… Такие зайчики всегда на ходу, и ход у них – лихорадочный, прыжки порывистые, а все потому что они чувствуют, как сгорают опилки внутри. Шерсть выпадает рано, кожа становится шагреневой, глаза краснеют и начинают светиться – через бусины пробивается Внутреннее Сгорание. Окружающие боятся и уважают их.
Есть еще и третья разновидность зайчиков: с протекшей батарейкой или кончившимися опилками. Эти, застыв, сидят у своих нор и равнодушно смотрят на пробегающих мимо собратьев, так равнодушно, будто знают какую-то тайну, не доступную даже змею Кундалини, выползшему из сердцевины седьмой чакры…

Я знаю, что ничего не писать нехорошо. Это даже очень плохо – ничего не писать. Но что ж поделать, если просто не получается, нет желания. Говоришь себе – ну давай, придумай что-нибудь, потому как ты же творческая натура, да и вообще. А творческая натура издевательски смотрит в сторону и покачивает ножкой, якобы совсем она здесь ни при чем, вроде и не к ней взываешь. Так что придется пробовать без ее помощи, своими слабыми руками цепляясь за веревочную лестницу Иакова, карабкаться ввысь, к небожителям на пир. А высоко-то как! А боязнь-то этой самой высоты! Снимите меня!
С детства не доверял рукам – то есть не пальцам, проворным, гибким, ловко складывающимся в кукиш, а именно рукам: турник там беспощадно-высокий (до него еще допрыгнуть надо!), гантеля черно-чугунная, планирующая на плюсну и предплюсну…
Однако о чем это я? – А вот и не знаю, о чем. Творческая-то натура устранилась, и приходится теперь притворяться, будто умеешь что-нибудь такое красиво излагать – это как холодильник последней модели, весь из себя аэродинамических форм – хоть сейчас прямо в космос, только стоит он в магазине и пуст до невероятия. Повапленный такой холодильник…

А в общем, все, конечно, сводится к бессмертному «дайте этой дуре лесипед, и пусть катится».

«На его месте должен был быть я!» – кричал бы сейчас всеми своими буквами предыдущий пост, когда б рука-владыка его жестоко не удалила за слюнявость (-ю) и вторичность (-ю). Так что возьмем из прошлого лучшее и радостно с ним пойдем в будущее, этим самым им размахивая, как пустой корзинкой, которой у меня никогда не было, или черным зонтиком-тростью, который у меня когда-то был, а сейчас истлевает на дне реки Яуза – заместительная жертва, классический образец. Хотя о зонтике, конечно, лучше не думать, потому что представить, как он там год лежит, на темном илистом дне, летом его едят безглазые рыбы (ну почему же сразу безглазые? – книжки надо читать. А что? – Ничего.), зимой он промерзает вместе с водой, и нет никакой надежды, и эта совсем не та зеленая вода Ишмы… В общем, и без того жутковатая ночь достаточно близко, чтобы думать еще о такой вещи, как зонтик, лежащий сейчас на дне реки Яуза. Чем от него, допустим, отличается город Помпеи и город Геркуланум рядом? – А тем, что когда происходил (внимание, умное слово!) процесс фоссилизации, меня там рядом не было, а вот рядом с зонтиком я был, мы с ним сроднились и прочая Чакра Кентавра, но опять-таки не будем о грустном, и вообще, хватит превращать свой текст в бесконечный поток сознания, слово поток опять напоминает… Стоп!
Я хотел сказать не о том, и замечательная традиция «был один рассказ» вовсе не у места, да и забыта уж давно и капитально. Конечно, жаль, потому что рассказ на самом деле был, и недавно даже вышла целая новая книжка с раньше непереводившимися рассказами Каттнера, но, во-первых, я забыл их сюжеты и, если не будет повода, не вспомню, такова судьба всех рассказов в моей захламленной голове, а во-вторых, я хотел сказать вовсе не об этом.
В третий раз начинаю одну и ту же мысль. Три – число фольклорное, значит, должно удаться, потому что русский народ – он великий и могучий, и я, примкнувший к нему, тоже стану великим и могучим и расскажу наконец историю про голема, точнее, метафору про голема – слово, которое совсем не знает компьютер, даже и в родительном падеже.
В общем, про голема. «…спасительная рука снова оживит бесформенную и злобную груду глины, вложит ей в рот тетраграмматон, и голем, проникнутый дыханием костей, станет счастлив, вдруг увидев смысл, цель… пока бумажка с волшебным словом не размокнет на языке и не настанет пора возвращаться. Но это потом, а пока внутри, внутре, только одна мысль – если бы жить, только бы жить, но нужен тетраграмматон, ах, как нужен, без него совсем никак, без него день похож на ночь и еда на питье…» Это из бывшего раньше на этом месте поста. Я образ придумал, с ним долго носился и, наконец, поместил его не в самое удачное окружение. После долгих дней застоя, когда руки привыкли к обрывкам намеков в игровом чате, трудно сразу вспомнить, как это – писать и перечитывать написанное.
Небольшое пояснение для прессы: можно было бы обойтись и без сравнений с големом, потому что наш Мальчикна-паровом-ходу сам по себе, без всяких метафор, испытывает острую нехватку дров в атомном реакторе. Как только очередной День свободы от забот, божественно совпавший с отсутствием игрушки, или очередное эфирное создание подкидывают этих самых дров в реактор, то глаза нашего Мальчика разгораются и хочется ехать и гудеть. Но дрова сгорают – дальше и продолжать не нужно.
Разве это интересный образ? – Наш ответ – нет. Вот то ли дело с големом. «Писать роман, как баба бросилась под поезд» далеко не так романтично, как «Анну Каренину». Голем – это что-то такое древнее, оккультное, все из себя каббалистическое, кто читал Майринка – так вообще крутое и понтовое, ну а кто еще и Понедельник вспомнит – так просто прелесть. Поэтому не паровоз, а именно Голем.
Голема может сделать любой дурак, потому как что такое голем? – Тот же снеговик, только из глины. А вот чего любой дурак сделать не может, так это написать волшебный набор буковок тетраграмматон и сунуть (нет, вот это дурак, пожалуй, опять сумеет) его в рот нашему глиняному снеговику. Как известно, чего не сможет дурак, то завсегда осилит компьютер, его верный помощник, что мы знаем на примере известного рассказа выдающегося зарубежного фантаста А.Кларка «Девять миллиардов имен Бога», но это опять отступление от темы сочинения, дорогие товарищи экзаменаторы. Ах да, про голема. Ну вот, короче, написали мы тетраграмматон, высчитали его по высоким правилам Темуры, и голем наш задвигал ручкой и задергал ножкой, дрожание его левой икры даже наблюдается. Но это голем вульгарис, а настоящий голем – это круче, это когда наш глиняный жующий бумажку снеговик становится воплощением судьбы человека, его двойником, тем самым хавел герамимом, дыханием костей и еще какая-то хрень с метафизического забора, которую я, видит Б-г, не помню, однако могу досочинить, как это всегда и бывает с философией в исполнении Летума, хотя, опять же видит Б-г, получается не хуже.
В общем, Летуму взбрело в голову уподобить себя голему, который по жизни весь такой из себя скучный, и бессмысленный, и Читать далее...

Если день не задался, то не задался он, конечно, с ночи, когда снится такая гадость, темная и струистая, что, очнувшись, не понимаешь «сон уже кончился», а думаешь – «продолжается». Бабочка, бабочка, что же в твоей однодневной жизни было такого, отчего в смертном сне ты видишь одни кошмары? Или нет, или неправда, и жизнь вовсе не однодневная, а в каком-нибудь затхлом подвале за железной, склизкой, в потеках черной краски дверью бессильной грудой лежит гигантское мохнатое тело с белесыми крыльями и огромными фасеточными глазами, наверняка безумными, если бы мы умели читать по глазам… И в каждой фасетке свой кошмар, и сучат ножки, рефлекторно подрагивая, и усики ищут, ищут… Юная бабочка, кто целовал… Бабочка, бабочка в фартуке белом… Вся в бабочках и искрах голова…

Перед отъездом в одной из обреченных газет - последний привет, последнее четверостишие:

Не негодуя, не кляня,
Одно лишь слово! Но простое!
- Пусть будет чуден без меня
И Днепр, и многое другое...

Д.-А.

ы...
[700x525]

Вообще-то, в муках должен был родиться пост про внутреннюю эмиграцию. Про то, как нас ебут, а мы крепчаем, – как хочется каждый вечер встать с раннего утра и уехать в солнечный Магадан или пасмурный город Т. Хочется – но не выходит, потому что школка, аспрнтрка, родственники, знакомые, якоря парохода «Доктор Живаго» и трава, которая через меня прорастает – настоящий бамбук!
Потом должно было идти еще немного соплей и слюней, и, наконец, дальше просто не мог не воспоследовать красивый поэтический вывод – раз уж не удается в Магадан, то скроемся в закоулках тела, захлопнем створки глаз, рот на замок, руки заколотить крестом на груди – и внутрь, внутрь, внутрь! А поэтическим вывод обещался стать, поелику внутри поначалу чУдно, потом славно, потом хорошо, нормально, забавно – и наконец с отвращением: «И Берлин, и Париж, и постылая Ницца» «головокружительно мне надоели». Конечно, заменить Ниццу на желудок, а Париж на, допустим, селезенку, в которой уже стульев не хватает. Еще неплохо было бы вставить цитату из «Автостопом по Галактике»:
– Нет ли фильмов, которых я не видел уже тридцать тысяч раз?
– Нет.
– Гм.
– Разве что "Психоз в космосе". Вы видели этот фильм всего лишь тридцать три тысячи пятьсот семнадцать раз.
– Разбудишь ко второй серии.
Компьютер пискнул.
– Приятных сновидений, - сказал он.
Звездолет несся сквозь ночь.

Вот, и на этом мрачное самозабвенное смакование должно бы было вполне художественно закончиться. Однако не закончилось, потому что в голову пришла мысль (Мысль, это Цехерит, Цехерит, это мысль…) – а ведь брехня, сударь мой, и ни фига никакой внутренней эмиграцией тут и не пахнет, ни разу, просто тебя ничего не колышет – булыжник с глухим стуком отскакивает от поверхности воды, безупречная гладь, конечно, и не шелохнется. Тут возник вполне закономерный вопрос: а как же так? Где же громоотвод или, если угодно, система ПВО, которая сохраняет меня таким замечательно спокойным, что навстречу любому двухголовому чудищу я иду, вооруженный лишь ухмылкой да зелеными дырчатыми глазами. Система ПВО, громоотвод сердца моего, ты где? Вот даже доктор Фрейд удивленно пожимает плечами у себя в гипоталамусе. Он тоже не знает, куда сублимирует Цехерит. Мы с ним в растерянности. Не в игрушку же, а? – ведь не жжет. Конечно, некромант, все такое – но ведь этого откровенно мало! Длинных разговоров по ночам за жизнь не веду, Шрайком над дрожащими смертными не высюсь, жж и тот забросил – где же утечка, где? Вспоминаются «Сами боги», там вот такой замечательный процесс – мы энергию получаем, а назад ее не отдаем, и всем круто – должен был кончиться большим не всхлипом, а совсем даже взрывом. Пять-четыре-три? Тик-так? – Не слышу, прием! В общем, дети мои, я в недоумении.

Я понял, почему глючила дискета. Внимательный осмотр показал, что на ней присутствует надпись: «Достоевский».

И жить не хочется, и чувствовать тошнит.
Фраза.

Сейчас надо хрустнуть пальцами и подвести краткие итоги безвременно прошедших выходных. Их, итогов, у нас два. Первый – ну кто бы сомневался – я проиграл все три дня в игрушку. По результатам можно спеть «Жил безумно, безумно, безумно кутил, веселился. Жизнь бездарно, бездарно, бездарно, бездарно прошла…» Вот ведь как всегда получается: целый день не можешь оторваться от экрана, кастуешь заклинания, выполняешь квесты – а потом наступает вечер – и мучительно больно за бесцельно. Конечно, даешь торжественное обещание «больше ни ногой», но уже в момент произнесения первого звука знаешь, что и ногой, и рукой, и в омут с головой, дай только очередному утру заняться. Самый интересный вопрос – почему – боюсь, ответа не имеет. Конечно, круто летать на ковре-самолете и носить эпическую броню, но ведь… Вот то-то и оно, что «но ведь». Как в идиотском мультике милого босоногого детства, где главный агитгерой призывал детей не нюхать клей (Ален Делон не пьет одеколон…): скольким ведь можно помимо этого галлюциногенного дела заняться! А дальше шло «ведь»: покататься на водном мотоцикле, попрыгать с парашютом… Остального, право, не помню, «но ведь» как хороши уже первые пункты списка! А у меня кресло мягкое-удобное, еда и кровать – на выбор – предлагают себя, только подойди, а главное – главное грешное могущество, которого никакой, пусть даже водный, мотоцикл не заменит. О, этот королевский жест правой рукой, которым заканчивается заклинание телепортации! Ах, этот лазурный плащ, волнующийся на плечах… Потом снова накатывает «но ведь», появляется ясное, как рассветный небосвод, ощущение бессмыслицы… Приходит время «смотреть на дома» (вставайте, граф!) – это такая народная примета: по горящим напротив окнам определять, который теперь час ночи. И бидермайер, побулькивая от предвкушения, выползает из-за прикрытой двери: попался, романтечег, не уйдешь, бульк-бульк….
Конечно, ни фига нет силы воли. Если бы не какие-то смутные детские представления о «взрослых, которые ходят на работу», то совсем бы было хреново. А так – «сдвинь брови!» и вали трудиться на благо. Отчитаешь свое, выскочишь на улицу, отряхнешься – и вот уже некромант, весь такой из себя имморальный. Я, кстати, новую развлекалочку придумал: в блютусе имя сотовому менять. То был Экселенц (кто угадает – почему, получит приз!), то «Нашел? – Молодец, два»: это детишки на уроках с телефончиками играться любят, постоянно видишь надпись «обмен с объектом таким-то»… А вот вчера переназвался в Знатного некроманта. Пусть порадуются.

Вывод сделать из жизнеописания не получается, поэтому назовем вышесказанное лытдыбром. Да, кстати, второй итог, «чувствовать тошнит». Юлинька тут с 23 февраля поздравила. Противно… Это, между прочим, такая игра-соцсоревнование: сколько знакомых, которые знают, что я терпеть не могу поздравлений и праздников, пожелают мне «счастья в личной жизни». Просто хоть статистику веди по годам…. А, кстати, и про статистику. Пришло предложение сменить тариф городского телефона, и в письме любопытнейшая информация: количество минут по месяцам, потраченных на разговоры. Сентябрь – 538, октябрь – 421, ноябрь – 96, декабрь – 194. С дотошностью перепечатал. Это, государи мои, говорит не только о любви к сотовому, не только.