Каждый год меня что-то тянет на Рождественский рынок в Дрездене. И хотя через пять минут от толчеи становится невмочь, я слоняюсь от прилавка к прилавку, вдыхая аромат жареных грибочков, глювайна и вафель. Всюду толпа, рыщущая в поисках подарков, ошалелые туристы и из динамиков динмартинский Рудольф, красноносый олень. И хочется тратить, тратить и тратить... В этом декабре я побывал на четырёх самых красивых рождественских рынках Европы - Базель, Страсбург, Нюрнберг, Дрезден... Видимо, я всё-таки люблю со всем их зудом и беспокойством эти нагромождения лотков, каруселей и архитектурных памятников.
На фото рождественский рынок в Базеле. [525x700]
Всё сказанное или написанное в той или иной мере ложно. При этом, чем шире обобщение, тем оно ложней. Однако человеку необходимо строить обобщения, иначе в своих размышлениях он всегда будет оставаться на самых низких уровнях анализа. Когда человек удивляется, сталкиваясь с интеллектуальной немощью животных, неспособных на некоторые действия в силу положенных им природой границ, он не так уж далёк от осознания своего собственного положения в мире. Инструменты мышления, которыми его наделила природа для познания мира, одновременно мешают ему его познавать. Представляете человека, способного поделить вещный мир на бесконечно малое количество понятий - язык, в котором каждое изменение в спектре цветов имеет своё имя (а не обобщающее и ничего не говорящее "зелёный" и "жёлтый")? Думается, что единственно честная позиция в таких условиях это не делать сколько-нибудь широких обобщений, заменяя их как можно более точными описаниями действительной реальности. Пример: русские пьют водку. Ответ: я знал столько-то людей в таком-то городе, в такое-то время и водка (классическая русская водка) играла в их жизни такую-то роль на основании таких-то и и таких-то фактов.
Сфера зеркальная гранями в стороны плещет
Брызгами света, как зверь у воды отряхаясь,
В отроков буйных и резвых весёлое стадо -
Словно водою святой их кропят из серебряной чаши.
Басом, что громом Зевеса, сижу удручённый
Иль одураченный в актовом зале на лавке,
Взглядом следя за чудовища дикого царством,
(Смеси мигалки и друга машин,светофора),
Бахуса гордого внука и вот, наконец, долгожданный
миг наступил и колышется отрока сердце.
Прервана пляска лихая, Диджей самозваный
Медленный танец над залом замершим запустит,
Равно и поиск неистовый к танцу партнёра,
(Фосфорицируют ловко с футболкой рифмуясь
Белым сияньем особым прыщи удалые)
Или партнёрши не столь расторопной в охоте.
Тёплый тюлень на плечах моих, холмики грудей
Ткнутся в живот мне и запах терзает шампуня,
Перстнями с Минни мне шею металл обжигает.
И в унисон с торжествующим внутренним воплем
"Near, far, wherever you are" помноженный эхом
Голос Дион титанический в дрожь повергает
Даже портреты героев войны, что не стала Троянской,
В актовом зале, за сценой, висящих за толстым пологом
Из юных тел, друг на друге повисших неловко.
Псу у камина покойно дремлющему в неге, подобен
Счастлив я. Боги олимпа, дискач благотворный храните!
плюхайтесь в море иль в горы карабкайтесь
вряд ли найдутся на шарике нашем
вместе красоты, которых в Кларане есть
больше, чем всюду, а, главное, краше.
в речи процент междометий утроится.
льда белизну и зеркальность воды
даже не ведая, ведь ведёт в Монтрё улица,
каждый несётся и щёлкает виды. [700x525]
Две вечные загадки терзающие меня - как корабли попадают в бутылки и как машины, новенькие иномарки, призы за потребительское усердие, попадают внутрь торговых центров и супермаркетов.
После походов к парфянам, чтоб жить-поживать
Римлян тянуло сюда и пойти пожевать*
У этих ворот, ковыряя сандалей полынь
Решали солдаты и лесом шла Тита латынь. [700x525]
*manducare, ставшее затем mangiare (ит.) и manger (фр.)
Совершенно особенные моменты, о которых я буду грустить в конце жизни:
Момент между тем, когда свет в театре начал гаснуть и тем, когда ты это осознал.
Момент за сотую долю секунды до прихода заветной смс, когда рутинное пищание лишь подтверждает внутреннее знание.
Момент перед сном, когда сознание начинает отпускать вожжи и мысли расплываются кругами немного дальше, чем это бывает в минуты бдения.
Момент, когда сидишь в деревенской избе и прислушиваешься к бойкому ходу часов, присматриваешься к побагровевшим довоенным фотопортретам далёких пращуров, принюхиваешься к особому сыровато-кислому запаху кухни, человека и природы вокруг дома, рвущемуся в ноздри, и, внезапно, наваливается на тебя несимметричность косяков, разводы на потолке и обоях и нищая опрятность старинного покрывала на протёртом почти до пружин диване, и та трогательность, с которой старенькая "Юность" накрыта тряпицей ромбиком с бахромой, словно лоб индийского слона во время торжеств, всё это наваливается так, что хочется одновременно бежать назад в город и прожить всю свою жизнь здесь, чтобы, оставив пару суровых фотографий в серванте, залечь навсегда на местном погосте.
Момент, когда книга почти дочитана, и ты дочитал до последнего абзаца, который тебе уже знаком. И, дочитав его, глаза начинают бездумно блуждать по бугоркам букв... А внутри буря...
Два часа пути и уже немецкая речь... Это не студенты, которых нет-нет, да встретишь в университете, а обычные прохожие. Город Дармштадт. И хотя здесь мы всего час, не могу отказать себе в удовольствии пойти купить нам что-нибудь перекусить, только для того, чтобы поговорить по-немецки. Уже два месяца, как я говорил на нём только изредка в университете с куратором немецких студентов, мадам Падберг. Французский вытеснил его полностью. И вот, как музыкант не бравший месяцами свой инструмент в руки аккуратно пробует несколько аккордов, чтобы убедиться, что пальцы его ещё слушаются, что он ещё помнит самые запутанные аппликатуры, я заказываю, плачу, прощаюсь... Это типичный западногерманский город с его ощущением подспудной несерьёзности... Но много общего с Дрезденом. Неповоротливые красные эс-баны расползаются во все стороны от вокзала, как жуки, если приподнять банку, знакомые типажи, вывески. Казалось, жизнь замерла и все эти два месяца ждала моего возвращения. А на другой стороне Рейна осталось нечто, что, хоть и с оговорками можно назвать домом.
Почитав комментарии к одной из статей на сайте КП (не читаю эту газету, но один из друзей во Вконтакте дал на неё ссылку) ещё раз убедился, что ненависть, агрессия, нежелание видеть вещи во всей их полноте (чему по идее должны учить в школе) проистекают из страсти людей к обобщениям. С одной стороны это важная способность человеческого мозга, которая помогает ему познавать мир. Но любое обобщение включает в себя такое количество исключений, что по сути делает его ошибочным. Как писал Маркс, определение рискует стать глупой абстракцией...
И если в предметном мире разделение на гиперонимы и гипонимы (растение - дерево - берёза - карликовая берёза) тоже несёт определённую потерю смысла и оставляет огромное пространство для фантазии, когда мы, например, называем карликовую берёзу за окном растением, то в мире невещественных понятий зачастую происходит именно совершенное превращение формулировок в глупые абстракции.
На самом деле, почти ни одно суждение об общественной, психологической, политической и т.д. сферах жизни не может считаться более или менее точно отражающим действительность, если оно не включает достаточное число оговорок и уточнений, идущих до различимых глубин.
Проблема Москвы в том, что своим мнимым и немнимым богатством она привлекает к себе точно так же, как женщина в дорогой норковой шубе привлекает преступника в тёмной подворотне или на пустыре между шиномонтажами. В этот город ездят гопстопить со всего бывшего союза... Я не застал тех времён, когда "можно было гулять ночью по Москве и ничего не бояться", как часто рассказывали люди старшего поколения. Я вырос в 90-ые, под постоянным внимание родителей, которые напоминали, что не надо поздно возвращаться домой, что не надо выяснять отношения с незнакомыми людьми на улице и особенно, что нужно быть осторожным. Конечно, ездили и гуляли, где хотели, ничего не боялись, но всегда поминили об этих предостережениях старших. Убивали и грабили моих знакомых и одногруппников в университете, да и сам я становился жертвой гоп-стопа гостей с юга. Наверное, это может прозвучать слишком патетично, но это моё внутреннее ощущение - до сих пор не могу, гуляя по Москве смириться с этим страхом. Не хочу бояться! Думаю, это чувство разделяют со мной многие москвичи. И вчерашние погромщики, хоть и были среди них откровенные наци, которые за любой кипеш, кроме голодовки,в основной массе своей были движимы чувством попранной справедливости и в этом погроме выпустили это подспудно клокочущее чувство страха. Страх, который выливается в ненависть ко всем приезжим. Однако метод погрома скорее служит разрядке внутреннего напряжения, вызванного страхом, но не решает проблемы. Как правило процент преступности выше в крупных городах. Мегаполисы привлекают авантюристов, убийц и отморозков, потому что здесь легче лечь на дно, затеряться, уйти незамеченным. А Москва - один из крупнейших городов мира. Как обеспечить в ней безопасность? Особенно в условиях, когда всё покупается и продаётся, а полиция явно не справляется с наплывом криминала. (Знаю по собственному опыту, так как имел удовольствие некоторое время наблюдать работу этой системы изнутри). Я думаю, что ни Путин, ни Навальный, ни кто бы то ни было ещё не знают ответ на этот вопрос. В данном конкретном случае я был бы за на мой взгляд давно назревшую "криминализацию" ношения холодного оружия и наведение порядка в ФМС. Но последнее невозможно без решения более глобальных политических задач. Мне возразят, что, мол, нам теперь ждать, когда очередной нерусский русского зарежет? Как часто бывает в таких случаях, силовое решение представляется многим самым простым. Помнится Грачёв хотел взять Грозный силами одного парашютно-десантного полка. Чем это кончилось все помнят. Если начнётся резня, то погибнет в ней намного больше людей, чем гибнет сейчас в межэтнических конфликтах. Достаточно вспомнить к чему привела межнациональная резня в некоторых бывших советских республиках. Причём в московском случае последствия такой резни вообще невозможно предугадать.
Берегите себя и своих близких. Не ленитесь, если надо встретить или проводить до метро или остановки. Во всяком случае это эффективнее погрома.
Если Кусто, дед поджарый, на солнце
лыбится хитро с экрана ребёнку
и вслед за рыбой в пучину несётся,
то прогулял ты дневную продлёнку.
Кашель соседа на лестничной клетке,
и в туалете воняет палёным
от в унитазе сожженной газетки -
значит, что утро не будет продлённым
трепетом тетриса сгинувших уровней
и для расщелин на штык упованием,
и шестиклассников, блеющих увальней,
переводилок на лоб набиванием.
Времени если ты ход отмечаешь
лишь по шуршанию в плеере плёнки
и, отмотав, снова "Дюну" включаешь,
значит, что утром ты не на продлёнке.
Пылко сказав, что полна твоя комната
монстров других привозными плакатами,
ниндзя с хребтами от мускул покатыми
спор не продлишь о частях мортал-комбата.
Рыба поджарого деда боится,
прячется в рифов коралловых роще.
Ровно до часа погоня продлится,
к часу ты в школу понуро попрёшься.
Не динамики я человек, а статики -
Не терплю, когда желают попутного ветра,
И вот сегодня все попёрлись после математики
На улицу бежать кросс три километра.
Думал снова отсидеться на скамеечке,
В спортзале под простуженного побасив.
Вон уже физрук мне машет, лузгая семечки,
Как там, мол, класса спортивный пассив.
Хоть и затесался я между толстухами,
Углядел-таки он, орёл, мои джинсы.
''Ну, что - говорит - вот мы тебя и застукали
Кто это тут под больного закосить тщится?
Физкультура - это тебе не пение,
На котором резонирует твой череп полый.
Не испытывай-ка лучше моё терпение,
Беги хоть в подштанниках, хоть голый.
Я тебе за подтягивания и канат поставил ''Н'', но
Мы вчера посовещались на педсовете
Если пробежишь сегодня кросс провально
Римская цифра два тебе в четверти светит!''
Благо, он кивнул, избегая полемики,
Чтобы на толстух с тирадой обрушиться...
Благо я с утра отцовские семейники
Надел, вместо плавок, что в ванной сушатся.
На старте за трусы я был жёстко выстебан,
К счастью, скоро подоспела физрука отмашка.
Первым рванул я, затем Стёпа-Эстебан,
Следом замешанная в инцесте Машка.
В форме сборной России, спиной вперёд бежит Мага,
Мощными скачками нас догоняет Петя-Вайтпрайд,
За ними несётся физрук и остальная ватага,
Замыкает процессию толстух арьергард.
Пальму первенства удерживал до поворота я,
Даже, когда в бок невыносимо закололо мне, но
Стёпа-Эстебан, гриндарами топая,
Вырвался вперёд, в принципе закономерно.
Чувствую пульс в глазах, расплывается
Всё кругом, как когда ранен в Call of Duty...
Мага задним ходом вперёд вырывается,
Руки в карманах, то ли чешась, то ли рукоблудя.
Перехожу на шаг, пронизываясь сквозь толпу...
Вот уже среди толстух торопливо вышагиваю,
Как почётный караул, словно гвоздь стопу
Ставлю забивая, всем телом вздрагиваю.
Вместе с ходоками, еле тяжесть кросса тянем
Остаем на круг, белые, как бумага -
Рядом как раз размахивая руками будто лопастями
Финиширует со страшным воем мага.
Столовая, главный вход, место облюбованное гопотой
Повторились уже раз пятьсот, в сердце постреливает...
Тело отвечает невыносимой ломотой
Неважно иду я быстрее или нет.
Батя утверждает, что нас готовят к армии,
Что там надо бежать с калашом, как от нас до дачи
Но я вроде, как считаю, что оружие минус к карме и
Против насилия, кроме когда даёшь сдачи.
Отлежавшись в траве, класс ушёл на пение,
Уехал на шестёрке домой физрук, прочитав мне проповедь:
На всё человечество во мне проснулось озлобление,
Лучше буду батю потихоньку к двойке готовить.
Добежал ли я тогда? Не знаю... Не верится...
Где курят из колпачков и многое впервые,
Может быть ещё мелкий понуро вертится
Наворачивая круги, в спортивном порыве.