Смотреть это видео

Всего лишь один из оркестров, принявших участие во вчерашнем шествии.

Сейчас многие справедливо отмечают, что в сегодняшней России День Победы используется властями в своих узкотактических целях, насаждается его увязка с нынешним антизападным и милитаристским курсом и т.д. Кто-то даже видит во всем вокруг него происходящем признаки возродившегося сталинизма, ибо, как говорят сталинисты, Сталин неотделим от Победы - чем больше ее, тем больше усатого. Всего это скорее всего так и меньше всего мне хотелось бы вносить свою лепту в спор о пропорциях траура и радости в этот день, когда один тоталитаризм сломал хребет другому. И столь же бессмысленен сейчас спор о том, что же было гуманней ГУЛАГ или Освенцим, Гестапо или ВЧК/НКВД. Нет, ребята, все не так. Победа ведь только при Брежневе стала системообразующим символом, который теперь перехвачен Путиным дабы оправдать геополитические амбиции России по сохранению ялтинско-потсдамского мира почившего с падением Берлинской стены. Но генералы (и полковники госбезопасности), как известно, всегда довоевывают минувшие войны. Первоначальный же смысл этого святого дня, переданный нам, потомкам людей сороковых, не Дмитрием Киселевым, а ими же в тех смутно осознанных разговорах детства с дряхлыми своими стариками - освобождение. Не то лживое полуосвобождение от помещиков и попов в Восточной Европе 45-46 гг., а освобождение от страха, смерти и боли, которые терзали миллионы людей с почти постоянной интенсивностью почти четыре года. Почувствовать это освобождение могли только люди действительно прошедшие через этот мрак, когда человеческая жизнь весила примерно столько, сколько во время Большой Чумы в Европе XIV века. Конечно, были и те для кого уже тогда, как для Сталина превалировала рвдость о ом, что удалось вырвать из лагеря капитализма группу государств. Но я не встречал ни одного человека кому 9 Мая значило нечто подобное. Разве что сумасшедший полковник Политаев мог ляпнуть нечто подобное. Освобождение от страха и ужаса, которые в буквальном и астрономическом смысле являются спутниками Марса, породило другое понятное чувство - знаменитое "лишь бы не было войны", имеющее в Германии форму nie wieder Deutschland - больше никогда в Германии. В день 70-летия окончания той войны Путин, если ему действительно так дорога память отца-фронтовика, должен был бы сказать, что он, лично он, сделает все, чтобы такого больше не было. Он же, помянув на словах жертв прошлой войны, пообещал на наши грешные головы новую. Именно эта ложка дерьма - мы на горе всем буржуям - так контрастировала с истинным медом этого праздника. А есть или нет эту смесь каждый решает сам.

Последние лет, кажется, семь нового Пелевина читают не для того, чтобы вкусить качественной литературы, которую он с лёгкостью выдавал в свои лучшие годы, а чтобы узнать что же он там написал про Болотную, Украину или какую-нибудь другую "злобу дня". Такая жареность обеспечивает вероятно писателю и издательству безбедное существование, однако с точки зрения вечности весь этот "утром в газете, вечером в куплете"-шлак висит пудовыми гирями на и без того исхудалых членах того, что можно было бы назвать художественное качество пелевинских текстов. С другой стороны будущие пелевинисты обеспечены работой на несколько поколений вперёд, потому что нам, его современникам, ещё удаётся без труда разгадывать его едва прикрытый фиговым листком ассоциации стёб над пассажирами новостной ленты, но через одно поколение его романы нужно будет снабжать таким количеством примечаний, что работы хватит на армию филологов. Поэтому же среднестатистический будущий читатель скорее всего ограничится демо-версией первых страниц этого классика конца XX века.
Что же представляет из себя Пелевин сегодня?
Читать далее...

Забавная складывается картина - оппозиция разгромлена и теперь на роль главных врагов народа выходят пляшущие девушки. Pussy Riot были таким вот началом. Теперь вот не только на амвоне бесовски дрыгаться нельзя, но и на фоне памятников архитектуры. В школе тоже нежелательно. Лучше всего, конечно, водить целомудренный хоровод в лесу вокруг берёзоньки. В сарафане до пят и вдали от сладострастных взглядов молодецких. А лучше вообще попой не трясти. Вредно это для будущих мам. Онищенко говорил. Так, кто не верит Онищенко?

Весь политический блок в Die Zeit нынче посвящён проблеме тонущих в Mare Nostrum беженцах. Статьи представлены в виде дискуссии тех, кто предлагает вообще нафиг открыть границы и принять всех, кто того пожелает и тех, кто предлагает спасать только тех, кто находится в беде, но рестриктивные законы об убежище оставить в силе.
Сама эта проблема вызывает во мне бурю эмоций не только по факту моего места проживания, но ещё и потому, что мой отец когда-то попал в сытое западное общество именно в качестве беженца. Иначе бы, по истечении срока визы он был бы вынужден вернуться в царство славного Менгисту. Занимать любую, даже самую осторожную скептическую позицию по беженцам означает в моём случае отпихивать обратно в море тех, кто лезет в лодку после меня. Условную лодку, разумеется.
И всё же я не считаю, что все границы надо открыть и принять миллионов сто страждущих. Есть три причины по которым этот на первый взгляд гуманитарный и человечный жест принесёт горе всем действующим лицам:
1. Неминуемое падение уровня жизни из-за необходимости платить огромные средства на содержание и дальнейшую интеграцию мигрантов. Как следствие, резких рост криминалитета - не только из-за безделья новоприбывших, но и из-за банальной зависти к более обеспеченному местному населению. Конечно, это явление не примет тех масштабов, о которых трубят расисты и нацисты, но в силу человеческой природы сие будет иметь место. В результате механизм оказания помощи беженцам окажется застопорен и будущим поколениям страждущих некуда будет податься. Про такие социальные риски, как бунты и усиление ультра-правых идеологий (см. милое движение ПЕГИДА в Дрездене) я умалчиваю. В результате того, что сейчас предлагают леваки завтра действительно может быть примут и кое-как накормят 10 миллионов, но послезавтра не смогут принять и накормить даже 100 тысяч. Есть такое очень хорошее выражение - помогать по мере сил. Чем Европа сейчас и занимается. Выклянчить у евробюрократов ещё квоту на пару сотен тысяч скорее всего возможно, но открыть границы совсем означает похерить весь гешефт.
2. Открытие границ совершенно немыслимо, так как даже внутри Шенгена европейцы только начинают нащупывать свою общую идентичность. Тот, кто много путешествует знает, что до единой Европы во многих смыслах слова ещё очень далеко. Открыв границы для Африки и Ближнего Востока, леваки только усилят это обратное стремление к изоляции национальных государств Европы. Стремясь открыться для Африки, они закроют свои страны для Европы.
3. Открытие границ может быть только обоюдным. Если уж говорить о таких мерах, то такие договора должны заключаться с конкретными странами. В таком случае, какой-нибудь Тунис должен так же открыться для Европы - свободное перемещение, поиск работы, покупка недвижимости.

Сирия - отдельный разговор, там идёт война и всем понятно почему эти люди должны приниматься без дальнейших дискуссий. Чудовищно, что люди бегущие от войны должны отправляться в такой рискованный и унизительный путь.

Всем остальным - рабочие визы, право подачи документов на азиль в посольстве той страны куда они собираются, право на скорую обработку их документов и билет на самолёт в случае отказа.
Мразей, перевозящих людей, как скот вопреки всем мерам безопасности и сматывающих удочки на подходе к солнечным итальянским берегам, отлавливать и судить. При необходимости конфисковывать и отправлять на металлолом их утлые судёнышка.
И будет всем счастье.

Жанр научно-популярной историографии в России, в отличие от Запада, совершенно пренебрежён - книжные магазины забиты около- или псевдонаучной галиматьёй про походы войск Дмитрия Донского на Атлантиду или происхождение древних русичей по прямой линии от кентавров. Толковые монографии же можно встретить в больших книжных магазинах: скромно изданные, без вкладок с иллюстрациями, на туалетной бумаге, с рассохшимся и изогнутым от недолгой жизни переплётом. Зато содержание глубоко научно. Подчас даже слишком глубоко, так, что не владея темой и не ориентируясь в источниках бывает сложно перевалить за сто страниц, тем паче дочитать до конца. Увлекательно пишет Солонин, но он историк-дилетант. Млечин - журналист, публицист, а не историк. Его книги даже не снабжены сносками. Даже в самой серьёзной из популярных серии ЖЗЛ далеко не всегда встречаются толковые, непереводные работы. На Западе, напротив, существует достойный уважения баланс между доступностью и научностью. Медийная составляющая проявляется, конечно, в том, что книги издают под определённые даты: к примеру, к юбилею начала Первой Мировой войны вышла в свет целая дюжина увесистых томов ей посвящённых. Все опрятно изданные, с иллюстрациями, про сноски и список источников и не упоминаю. Издана книга Симона Монтефиоре "Иерусалим. Биография" как раз так: из минусов издания отметил бы позолоту, украшающую обложку, которая уже через пару дней активного чтения оседает на пальцах. С одной стороны ненаучность этой работы очевидна уже по самому её объёму - 3000 лет истории Иерусалима - это, как справедливо указано в дежурной похвальбе на обложке, история мира. А история мира, пускай и на 730 страницах это смело. В оправдание автору хочется подчеркнуть, что с задачей своей он почти справился, возможно в ущерб читабельности книги. Грубых швов между частями в книге практически нет, а там где они есть (например, после эпохи крестовых походов) читатель без труда увязывает их с временным штилем в самой истории города.
От работы серьёзного историка книгу Монтефиоре отличает разве что слишком некритичное отношение к источникам и нездоровый интерес ко всем жареным фактам, даже в том случае, если они не имеют непосредственного отношения к описываемым событиям. По этой причине читателю приходится, продираясь через и без того исполинную толщу фактов, тратить внимание на пикантные подробности: про мальчиков-рабов, ублажающих орально императора Тиберия под водой бассейна, которых он называл \"рыбками\", римскую императрицу, жену Юстиниана Теодору, славившуюся в своей первой жизни срамными танцами и умением ублажить любовника сразу тремя \"телесными отверстиями\", мужскую силу Флобера и то сколько раз и в какой последовательности он кончал с проститутками. Такую же подборочку можно сделать и о насилии и пытках в книге. Разумеется, насилие и секс имманентны человеческой природе и, следовательно, истории. Но иногда складывалось впечатление, что интересны они автору не как историку, а как беллетристу. Из упрёка автору в неумении отделять важное от вторичного проистекает и следующий недостаток книги - её перегрузка информативными сносками. Они постоянно прерывают процесс чтения и свидетельствуют о неспособности автора интегрировать в свой текст побочную информацию, не повредив стилистике и композиции.
Монтефиоре нещадно критикуют в отзывах на Амазоне за фактические ошибки. Не являясь специалистом по истории описываемых в книге эпох, за исключением разве что XIX и XX веков, отмечу, что там, где автор говорит о России и русских количество ошибок и неточностей терпимо и связано скорее с феноменальным объёмом обрабатываемого материала. Если взять процентное соотношение, то количество ошибочных фактов в книге вряд ли превысит 1%. Что при общей толще перепаханных веков достойно если не преклонения, то уж точно уважения. Другое дело, что многие ляпсусы можно было бы исправить в последующих изданиях, перепроверив многие факты. Такие, как упоминание Степана Степашина. Оставим это на совести автора, к которому, видимо, тропа, усеянная денежными знаками, не зарастает. Интерес к своему детищу после рождения ещё одна особенность, которая отличает серьёзного историка от автора научно-популярных работ.

Несмотря на описанные минусы или благодаря им, книга читается легко, ибо написана живым языком, с человечной и объективной позиции, которая изменяет автору, пожалуй, лишь тогда, когда он описывает в восторженных тонах жизнь и деятельность своего прадеда Монтефиоре.
И ещё. Описывая такую животрепещущую тему, как история Иерусалима, автору удалось найти идеальный баланс между свойственным человеку Просвещения отрицанием фанатизма и уважением к религии. Поэтому его книга лишена фальши - как религиозной, так и антирелигиозной.
Удержать же в памяти более тысячи действующих в книге персонажей совершенно невозможно. Послевкусием осталась только опеределённые представления о географии и архитектуре города, некоторые факты биографии знаковых персон с ним связанных, о которых я раньше знал Читать далее...

Наконец-то закончилась забастовка на французском радио.

Грустно и вместе с тем забавно наблюдать за реакцией на убийство украинского депутата-регионала пользователей соцсетей и комментаторов на новостных сайтах. Проукраинские пишут, что жертву грохнули свои же, что поделом ему, что никакой значимой персоной он не был - так, грохнули и фиг с ним. Ничего не напоминает? Кто бы ни стоял за этим варварским убийством, можно уже сейчас констатировать, что оба враждующих народа, наперекор разногласиям элит, несутся навстречу друг другу и всё больше подтверждают слова повторяемые, как мантра кремлёвскими начальниками о своём братстве. Россияне видят во всём кровавую руку Обамы, а украинцы - Путина. Россияне злорадствуют и глумятся над убитым Немцовым - "он был враг, а с врагами разговор короткий. Хотя нет, постойте, его же свои же убили, чтобы свалить на Путина". Украинцы пишут злобные комментарии об убийстве Калашникова - вот, например, один юзер изливается на Эхе о том кому могло быть выгодно убийство: "Соратникам", чтобы спрятать концы в воду и киесльТВ, для пропагандистской кампании против украинских "нацистов" . Полная, пугающая зеркальность. Через год после начала войны.

Вооружившись студенческим билетом и десятиевровой банкнотой, я вчера съездил на велосипеде на Тоску, которую не видел уже больше шести лет. Минималистичная и восхитительно мрачная постановка Покровского в ГАБТе, знакомая мне до мельчайших подробностей безусловно сформировала во мне определённые представления и ожидания - собственно, несмотря на десяток DVD и прочих записей Тоски именно спектакль в Большом был и есть для меня Тоска par excellence. В глубине души я надеялся на то, что услышу хорошие голоса, хотя состав на вчера не предвещал никакого чуда - например, поющая время от времени Мюзетту, американка Дженифер Роули. Мюзетта и Тоска? Хм...
Купив билет одним из первых в куцей студенческой очереди я почти воскликнул Tosca, finalmente mia! Однако, как оказалось сидеть во втором ряду партера посерёдке почти также невыгодно с акустической точки зрения, как сидеть в крайней ложе над ямой. Из-за близости к оркестру начинает казаться, что он забивает певцов, хотя решающим является скорее дистанция до источника звука. Идеально сидеть в ложе по центру - там разница между расстоянием до оркестра и до сцены уже несущественна в соотношении.
Тоска из тех опер, перед началом которых меня всегда охватывает волнение - кажется невероятным, что эта чувственная, волнующая и в тоже время грозная и беспощадная музыка вот-вот оживёт, что ворвётся на сцену гонимый Анджелотти в поисках капеллы Аттаванти, что за восходящим из бездны погони и страха пассажем из 8 нот появится ковыляющий вразвалочку ризничий, а затем... Que fai?... Художник. И понеслось.
На сей раз как-то сразу я не подружился с постановкой Йоханнеса Шаафа при всей её традиционности. Вот ещё одно подтверждение того, что критерий традиционности или авангардности вовсе не пригоден для оценки оперных постановок. Конечно, никудышные актёры могут испортить любую режиссёрскую идею, но ведь и задача режиссёра обезопасить максимально своё детище от возможных огрехов в актёрской игре. Взять, например, вчерашние строительные леса, стоя на которых Каварадосси рисовал Магдалену/Аттаванти. Пока он лез наверх, вся конструкция ходила ходуном, что естественно вызвало смешки в зале. Неужели нельзя было сделать её прочнее? Всё первое действие, обычно полное предчувствием надвигающейся бури и страшным внутренним давлением прошло как-то сонно. Как будто все дружно забыли выпить кофе с утра. Анджелотти, ещё не подкрепившись из волшебной корзины вдруг воспрянул духом и принялся расхаживать по сцене, беседуя с Каварадосси. Вообще с движениями на сцене были огромные проблемы - в начале дуэта "Qual occhio al mondo" Каварадосси начал вышагивать в сторону Тоски, как учитель у доски, читающий ученикам диктант. Движениям Тоски тоже временами не хватало грации итальянской дивы, а было больше опереточной суеты. Вообще Роули удалось создать образ скорее дурочки из переулочка - всё как-то очень поверхностно и дежурно отработано.
Барон Скарпиа, итальянец Лучио Галло произвёл наиболее убедительное впечатление - не его вина, что по режиссёрской задумке Скарпиа сидит на стуле рядом с поющей Vissi d'arte Тоской, как работяга в метро мающийся от безделья на длинном перегоне; и штаны поправил, и ногу на ногу закинул, сюртучок одёрнул, подбородок ладонью подпёр... Несмотря на кажущуюся традиционность многие действия певцов на сцене вырывались совершенно из категории возможного в начале XIX века. Например, я сомневаюсь, что мужчина такого высокого положения мог так запросто при первой встрече подойти к женщине и снять с неё платок. Ну, это уже оставим на совести режиссёра. Наверное в этом заложен какой-то глубокий смысл, в том духе, что уже в певром (!) акте Скарпиа начал готовить своё сексуальное насилие, раздевая потихоньку Тоску.
Единственный внятный режиссёрский ход - это замена пастушка на сапожника в начале третьего действия. Мальчик-сапожник сидит в окружении развала из чёрной обуви. Разумеется сразу становится ясно, что и Каварадосси перед казнью снимет свои сапоги и поставит их рядом. Видимо этот ход вдохновлён фотографиям из концлагерей. Его одно недостаточно, чтобы считать постановку более менее удачной. Особенно подпортил впечатление от в целом посредственной постановки финал. Расстрел показали очень натуралистично - так что у стариков в партере подскочили слуховые аппараты. Затем Тоска оттолкнула здоровенного бугая охранника и подбежала к стене на фоне огромной белой простыни освещённой изнутри мощным прожектором. То ли эта простыня символизировала девственность (что маловероятно, учитывая степень прогресса в отношениях с Каварадосси, о которой нам недвусмысленно намекает весь первый акт), то ли чистую совесть Тоски (что маловероятно, учитывая, что она полчаса назад всё-таки убила человека). Потом Тоска сигает в проём между стеной и полом и увлекает простыню за собой, что оголяет прожектор, который в свою очередь ослепляет всех зрителей так, что после ушного врача многим наверняка потребуется помощь глазника. И всё это под трагические финальные такты партитуры. Вся эта суета под Читать далее...

В Semperoper не часто можно услышать Верди, да ещё и такую сравнительно редко ставящуюся оперу, как Симон Бокканегра. За пять лет в Дрездене мне удалось побывать на Травиате, Макбете и Дон Карлосе. В тоже время в репертуаре всплывали Риголетто и Бал-Маскарад, правда последний шёл как раз в тот год, когда я 10 месяцев жил во Франции. Semperoper позиционирует себя прежде всего, как театр уделяющий особое внимание репертуару из эпохи барокко, а также современным произведениям. Так что Гендель на саксонской сцене более частый гость, чем Верди. Отправился в этот вечер на Симона (спасибо Жене за контрамарку и за шампанское в антракте - отличный подарок!) ещё и потому, что эту оперу я ни разу на сцене не видел. Наслышан, но не представилась такая возможность. Моё правило таково, что я сначала открываю для себя оперы на сцене, а только потом в записи. Исключение составляет, пожалуй, только знакомый мне по записям Отелло того же Верди, которого мне пока не довелось видеть вживую.
Из "блатной" ложи только половина сцены была в нашем поле зрения, зато мы сидели прямо над ямой и на fortissimo... волосы вставали дыбом! А главное по драматизму Симон даст фору Риголетто.
Симона Бокканегру часто называют самой политической оперой Верди. На мой взгляд в Аиде политики и геополитики побольше будет. Здесь же вся политическая составляющая определяется поистине блядским характером народа носящегося от одного мятежа к другому с плакатами, на которых предусмотрительно намалёваны с каждой стороны символика одной из противоборствующих партий - или "корсарской", за дожа, или фиесковской. Чернь эта трепещет перед "сильной рукой" - как замечательно сказано в самой опере дожем: "Questa e' dunque del popolo la voce? Da lungi tuono d’uragan, da presso, Grido di donne e di fanciulli." (Так вот значит глас народа? Издалека громыхает, как ураган, а вблизи - крик женщин и детей. [Интересная сентенция будто реплика на пушкинское "народ безмолвствует."]) Не совсем политика, а какая-то животная борьба пауков в банке, на надрыве, на надломе определяет драматический характер либретто. Как и в Риголетто в кульминации совершается убийство по незнанию, убийство в общем-то близкого человека, только не дочери, а отца возлюбленной. За исключением любовного дуэта и отпадной финальной арии Симона (О, бриз, о море, почему ты не стало мне могилой?) в либретто отсутствуют лирические моменты, моменты Эроса - всё проникнуто Танатосом. Наверное по этому показателю опера эта по адреналину и тестостерону с лихвой переплюнула бы любой хэви-металлический концерт. И когда кажется, что апогей драматизма достигнут оказывается, что следует следующий акт с ещё большим накалом.
В музыкальном плане интересно было проследить эволюцию Верди от трёх золотых опер начала 50-ых годов - Риголетто, Трубадур и Травиата к позднему периоду. В Симоне легко заметить, что Верди ищет новые ходы в гармонии, открывает новые модуляции, которые были немыслимы в его предыдущих операх. Гармония чрезвычайно мобильна, старается искать свой путь, избегая расхожих каденций, унаследованных Верди у композиторов эпохи бельканто. Оркестр играет несравнимо более важную роль, чем в операх начала 50-ых. Басовые струнные ведут необычайно элегантное сопровождение, основанное на трёх-пятизвучиях. Композитор отвёл важную роль для медных духовых инструментов в степени сравнимой, пожалуй, с Набукко.
Мне повезло вчера услышать в заглавной партии итальянского баритона Марко Вратонья - тембр немного резковатый, но при этом очень насыщенный и богатый нюансами. Актёрская трактовка была удачной.
Пара Амелия Гримальди - Маржори Оуенс/Габриеле Адорно - Джорджо Берружи, оба постоянные солисты ансамбля - в целом спели неплохо, скажем так на своём уровне, правда у тенора специфический тембр, граничащий с характерным.
Риккардо Дзанелатто в партии Фиеско ничем особенно не запомнился. Крепкий бас, не более того.
В заключении пару слов о постановке - за исключением нескольких штампов современной режиссуры - непонятных "гештальтов"-двойников действующих лиц, каких-то ужастиков с перерезанием таким вот двойником матери Марии себе горла с последующим кетчупопусканием из треш-фильмов категории Б, "теремка" на сцене, разделённого на коммуналки, в которых "кипит жизнь", "из-под пятницы суббота" в костюмах, когда из под кольчуги 14 века у чувака торчит современная сорочка от живанши - была смотрибельной, с парой интересных гэгов. Например, палач держащий в хоре монашку за руку, ненавязчиво так, в третьем ряду.
Интересно, однако, когда пройдёт у оперных режиссёров охота возиться с геометрией? Мы кажется уже все поняли, что это НЕ был их любимый предмет в школе...
***
A propos любимый-нелюбимый. Женя впервые был в опере и сразу Симон Бокканегра. Вот это судьба! Не какой-нибудь там лирический Онегин или попсовая Кармен и даже не хиты Верди, вроде Бала-Маскарада, а сразу такой блокбастер. Но вроде ему даже понравилось. Chapeau, что сказать...




Читать далее...

Взял чек и ушёл возвращать весну в магазин.
[700x393]

Каждый день умирает, гибнет при различных обстоятельствах, в том числе и трагических, сотни тысяч людей. С их гибелью я как бы уже заранее смирился. Она - неотъемлемая часть моих представлений о существовании. Почему же эта недавняя катастрофа не выходит из головы? Потому что я живу в Германии и через месяц лечу с Germanwings? Потому что боюсь летать? (И каждый раз лечу, как миленький) Общая склонность моей натуры к эмпатии? Думаю, что обстоятельства этой катастрофы делают её таким тяжёлым эмоциональным переживанием.
Обман ожиданий. Как я узнал на своём заключительном семинаре в университете, чем выше наши ожидания, тем сильнее негативная эмоциональная реакция в случае ненаступления ожидаемых событий или же наступления событий негативных. Вы идёте на экзамен с уверенностью получить пятёрку, а выходите с неудом. Шок. Одна из возможностей противостоять этому выработанному эволюцией механизму (мозг "награждает" верные прогнозы и "наказывает" ошибочные) это, отправляясь на экзамен, напоминать себе, что вы провалитесь, что будет в лучшем случае тройка. Тогда, в случае провала вышеописанный эффект будет слабее (но всё равно будет), а в случае успеха так вообще амплитуда раскачает эмоциональную реакцию до эйфории. Представьте, вы идёте на экзамен, ожидая, пускай и на словах, а не в глубине души плохую оценку, а выходите с пятёркой!
Садясь в самолёт мы ожидаем, что пилоты профессионалы, большие молодцы, пятое-десятое. Только эта вера позволяет нам передать им ответственность. Так же вы никогда не сядете в машину, за рулём которой человек, который вызывает у вас глубокие подозрения. Садиться в самолёт с идущей на опережение мыслью, что пилот может оказаться маньяком, дабы сгладить негативные последствия от наступления этого случая, практически невозможно. Да и вряд ли в том инферно, в котором оказались пассажиры в последние секунды перед гибелью ещё мог кто-то успокаивать себя мыслью, что он такое предусмотрел. Позитивно-негативная амплитуда (назовём её так) в случае с катастрофой Germanwings наверное максимально возможная из всех. Можно представить себе врача, который вместо того, чтобы лечить потрошит. Или жениха, который прямо в ЗАГСе режет невесту... Наша картина мира рушится. Место покоя и контроля превращается в зону кошмара, где люди седеют за считанные мгновения. Не сама смерть пугает, а её приход при непривычных обстоятельствах.