Помню Рикки Мартина, оглашающего на всю прозябшую от августовского дождя дачную избушку примат бескомпромиссного отжига сквозь накатывающие волнами помехи. 2000 год. Как чудно тогда казалось, что в нашу глушь, куда и самосвал-то с песком заезжал только после получасовых уговоров, музыка и подготовленное декламирование ведущего старой закваски проникало свободно и легко, как лезвие топора в нужный на растопку трухлявый пень. Никаких интересных репортажей и свидетельств тогда на этих общедоступных радиостанциях не передавали. Считалось большой удачей попасть на тематическую передачу на более-менее культурную тему. Например, чтение отрывков из писем Тургенева к Полине Виардо. Уже тёмными, а если бывало пасмурно, то ещё раньше, августовскими вечерами, когда читать при свечах уже было нельзя, ничего не оставалось, как отдаться целиком и полностью в сети вещания, настоящие тенеты. Помню, как тревожила меня тогда издёрганность, обрывочность, несерьёзность того потока, который лился на меня из пупырчатой решётки приёмника. Видимо составители программы считали, что не только дети до 10 лет, но и взрослые не способны концентрировать внимание на одном предмете более 7 минут. Оттого темы и сюжеты постоянно менялась. То огородный календарь (пришло время обрывать пустоцветы на топинамбуре и натягивать спанбонд на перцы) под бодрый всё рвущийся куда-то марш в качестве муз.сопровождения, то прямое включение с матча Шинник-Факел, которое, как по заказу, случится в тот самый момент, когда нападающий Шинника опасно пробьёт в двух метрах от стоящих в углу стадиона запасных ворот, то спасительно убивающее объявление алчущего какого-то заполнения времени, то газмановские скакуны, то ещё что-то. Только ближе к ночи могло посчастливиться и начинался радиоспектакль по Гоголю, такой живой, что, казалось, поминутно, что кто-то ходит, шмыгая носом и шелестя плащом, по терпеливо сносящему дождь участку. Бывало, что вставал проверить засов. Вот ещё хит-парад и ведущий упивается своей властью разослать эту и в городе даже почитаемую музыку по измеряемым в часах на электричке просторам дачной Вселенной. И вот она МамбаНамбаФайф и её пространственное соседство с мирно покоящейся под зонтиком собственного листа тыквой за окном удивляет не меньше, чем нескончаемый набор женских имён в самой песне. И вот, как и неделю назад, на первом месте Рикки Мартин и думаешь, что где-то по планетарным меркам совсем близко (а сквозь пелену дождя и мокрый лес дойди-ка) существуют города, в которых на двузначных этажах окружённых артериями-авеню домов, лихо отплясывают растрёпанные девушки в джинсовых шортах - нечто среднее между оргией и посиделками ребят из "Беверли-Хиллз". Зонтик над коктейлем, оставленным кем-то на сыром балконе, дрожал от басов, а я был где-то неимоверно далеко в глубине этой в городе ещё одомашненной, а у меня на участке дикой ночи. После хит-парада время уже не так терзалось и рвалось туда-сюда и начинались задушевные разговоры. Как правило с каким-нибудь Феликсом Царикати. Жизненные планы, творческое кредо. Или творческие планы, жизненное кредо. Под эту размеренную, приправленную музыкальными номерами болтовню я и засыпал.
Была бы тогда у меня возможность слушать France-Culture или интересные репортажи с немецкого радио - настоящие произведения журналистского искусства! Как много бы я дал тогда за рассказ о быте какой-нибудь камбоджийской деревни или за беседу с настоящим музыкантом! Но может быть и слушал бы в таком случае радио чаще и не прочитал бы столько всего на даче.
Радио даёт уникальную возможность слушать умных людей, не отвлекаясь на визуальную шелуху. Необходимость насыщать предоставленное время в эфире сводит к минимуму пустой трёп. Невольно и сам начинаешь спрашивать себя - а мог бы я так внятно и ясно растолковать такой-то сюжет, ответить на такой-то каверзный вопрос?

Вчера уже по традиции побывал в Горише в последний день растянувшегося на все выходные с пятницы до воскресенья международного фестиваля Дни Шостаковича в Горише. В этом году в центре внимания организаторов помимо самого героя фестиваля попали мало пока ещё известный широкой публике композитор Всеволод Задерацкий, а также Арво Пярт.

Утренний концерт мне понравился особенно. Три части из музыки к фильму "Новый Вавилон" пролетели незаметно. Шостакович в этом саундтреке совершенно безжалостно сводит счёты с традицией, как политической, так и с музыкальной. С напряжением же жонглирует, как зарвавшийся фокусник. Все эти бесконечные вальсы, которые сто раз начинаются на новый лад, но никак не могут закончиться! Просто пиршество! Классовая борьба в музыке, причём поданная вкусно.

Очень впечатлила короткая вещь Бриттена "Russian funeral" - одно из самых пацифистских произведений, которые мне довелось слушать. Интересно то, как Бриттен подошёл к выражению этой идеи - не через содержание, а через форму. Первая часть - помпезный, навязчивый траурный марш на мотив старой революционной песни, который никак не может приземлиться на тонике. Вторая часть - бодро-идиотский милитаристский гвалт в духе тоталитарных песен 30-ых годов. А третья - снова этот уже опостылевший за 5 недолгих минут марш. Да, именно так! Вечный порочный круг из похорон, взывания к храбрости и подвигам, и новых похорон. См. длящуюся ныне войну.

Музыка Пярта, на мой взгляд, отлично подходит для медитации. И ещё совершенно удивительно, как он встраивает время в свои произведения.

Здесь я плавно перехожу к вечернему, камерному концерту.

Романсы Задерацкого, прозвучавшие в начале вечернего концерта в исполнении Марии Горцевской (ф-но - Яша Немцов) приятно удивили скорее традиционной гармонией и абсолютно феерическим фортепианным сопровождением. Ещё бы узнать на чьи стихи были написаны эти романсы так напомнившие лучшие романсы Рахманинова!

В заключении прозвучал 3-й струнный концерт Шостаковича - вещь, особенно в том, что касается третьей и четвёртой части, достаточно сложная для понимания. Честно говоря, я под конец чуть не уснул. Хотя и усталость накатывала всё сильнее - как никак второй за день концерт.

Как всегда познакомился с интересными людьми и подслушал массу всего музыкально-культурного.

Мельком видел будущий музей. За год он как-то ещё одичал. Задача найти для него 150 000€ показалась ещё невыполнимей.

Первую часть прочёл на одном дыхании, из гоголевского портрета чем-то таким закоулочно-паутиночным повеяло, потрясающе. Вся фантастика как бы прорастает сквозь обыденность и дотошное описание. Оттого и действует убедительней. И когда Рафаэль встречает на улице друзей в конце невольно вздрагиваешь.
Вторая часть - La femme sans coeur - оставила смешанные впечатления - много фальши. Ну разве мог Рафаэль на пятом часу кутежа после пары бутылок шампанского так складно рассказывать свою жизнь? И я побился бы об заклад, что его дружбан Эмиль давно бы уснул, слушая такую стодвадцатистраничную исповедь. В самой истории отношений Федоры и Рафаэля - сносный, но временами неловкий анализ извечной темы. Но после Лакло многое здесь у Бальзака читается, как этюды второсортника. И эта сцена за занавеской... Это уже нечто из аффектов Достоевского.
Возможно ли, что Рафаэль не воспользовался талисманом, чтобы восторжествовать хотя бы физически над Федорой?
В Agonie уже чистая философия. Случай на водах напомнил Героя нашего времени... Всё это влияние Бальзака на русскую литературу ещё предстоит исследовать. И не отдельными всплесками статей.
А сколько в романе основополагающего для всей Comeґdie humaine! Эскиз общества, куртизанки, игра, журналистика... Весь Werk в миниатюре! Бальзак влечёт сочетанием гениального и ужасного. Влечёт магнетически, распихивая соседей по полке, разрастаясь на ней, как некая шагреневая кожа наоборот.

Совершенно не представляю себе, как можно иметь существенно больше двух детей. Уже при двух детях существование начинает двоиться, глаза разбегаться. Не только пространственно невозможно более фокусироваться на своём продолжении в этом мире, но и надежды, заботы, опасения расползаются по асфальту, по нейронам головного мозга. У моего деда, кажется, было около 15 детей. Я бы не перенёс наличия в мире такого количества полуотражений. Или же это, как с тем незадачливым и трусливым игроком в казино, который, боясь остаться без трусов ставит, поровну поделив фишки, на rouge , noir , pair и impair?

Попов - прелесть. Умный Роб-Грийе. Шозизм-нешозизм, но такой очаровательный...

+32. Икейные стаканы почтительно расступаются на полке, давая дорогу пивной кружке, которая затаилась в самой глубине. Как водители завидя визжащую карету скорой помощи. Крышка слетает как бы походя, не сопротивляясь вовсе и лекарство льётся в кружку разрастаясь пеной, как ядерный гриб. Оставшийся в бутылке глоток немедленно отправляется внутрь, чтобы не выдохся, не нагрелся. Полакомившись пеной, вдруг понимаешь, что уже первый крупный глоток оставляет в кружке жалкую четверть, которую желательно допить не мешкая, чтобы она не выдохлась, не нагрелась. Жажда утолена, но жажда пива разгорелась только сильнее. Это как со сладким питьём в предупреждениях взрослых детям, от которого, мол, только сильнее захочешь пить.

Кажется, нас ожидает третья часть ужастика с котлами, танковыми клиньями, \"буратинами\" и грузовиками полными трупов - самое время отвоевать у соседней страны ещё парочку деревень и посёлков. В самом деле, самое время - посевная закончилась, рубль, показав в первом полугодии неслыханные темпы роста, готов отправиться вниз по амплитуде. Предсказываемый всеми \"аналитиками\" коллапс Украины заставляет себя ждать. \"Хунта\" показывает чудеса живучести. Да тут ещё \"наши заокеанские партнёры\" и их прихвостни в Европе прищучили нашего сукиного сына, Зеппа Блаттера. Жулик знатный, но без предрассудков. Чемпионат в пустыне под Рождество? Сделаем! Ну как с таким не найти общего языка? А тут его прямо как Януковича после триумфальных выборов за жабры взяли. \"Большую семёрку\" там в Баварии своей собрали. А какая может быть семёрка без Национального Лидера? Так что надо поддать жару. Побольше трупов, развороченных снарядами автобусов, обкромсанных солдат, озабоченных представителей гуманитарных организаций. А потом, когда рубль снежным комом впадёт в кому можно и Минск-3 созывать.

И дети его даже не спугнули. [364x647]

Набоков терпеть не мог никого, кроме Пушкина и Роб-Грийе без ограничений. У остальных же или находил массу недостатков, выискивая одно-два произведения, которые тянули на шедевр или уничижительно критиковал, как Фолкнера, Стейнбека, Томаса Манна.
Довлатов, кажется, любил (а не уважал лишь) только Фолкнера.
У Бродского пара богов - Оден, Ахматова, Мандельштам... и ко многим едва скрываемое презрение. Список можно продолжать, уводя в века.
Писатель не писатель без абсолютизации какой-то одной, взятой им на вооружение эстетики, свода представлений о том, как надобно писать - композиционно, фабульно, лексически. Эстетика - это скелет, который держит мясо писателя. Она же мешает ему признать равноправное существование иных эстетик. Магометанин не может одновременно отдавать должное индуистам. Читатель же не отягощён какой-то одной эстетикой. Его право заделаться монотеистом, но вовсе не обязанность. Поэтому среди читателей меньше однолюбов, чем среди писателей.

Иногда бывает, что подмывает перескочить на красный улицу, особенно, когда машин вблизи нет. Особенно на знакомых светофорах, циклы которых хорошо знакомы. Иногда и перебегаю, но

никогда не делаю этого ни со своими детьми, ни в том случае, если рядом есть другие дети.
Замечаю, что старики особенно часто прутся прямо под фуры, что ж дедушка старый, ему всё равно. На то, что они становятся дурным примером для детей им видимо тоже плевать.

Это кажется опечаткой. Такой же, как и год его смерти в справочниках и энциклопедиях. 75? Разве ему уже не было 75 в 75-ом? Столетие Бродского - это ещё куда ни шло. Ранние его вещи, как у битлов, так отличаются от поздних, что с трудом верится, что у них один и тот же автор.
Бродский говорил о том, как сильно на него повлиял Маяковский. Мне кажется, если бы Маяковский был умён и не слонялся со своей музой по разного рода помойкам, то это влияние было бы ощутимей.
У Бродского репутация поэта для снобов и эстетов. При этом у Бродского наберётся десяток-два стихотворений, которые претендовали бы на наибольшую понятность в житейском, обывательском смысле этого слова, в русской литературе вообще. Речь о пролитом молоке, О Жукове.
Любимое? Вот, например, наугад