Седьмое искусство, как и шесть остальных в той же степени сочетает элемент развлекательности и сложности. (Творение для потребителя и творение для творения). Просто относительная дороговизна производства кинокартин вывела уже на заре кинематографа именно развлекательность на первый план — не собрав тучных касс проблематично отбить траты на производство новых фильмов. Именно этот факт объясняет кажущийся парадокс, что Хороший, плохой, злой имеет рейтинги выше, нежели Однажды на Диком Западе. Первый фильм, уже до мозга костей леоневский, но всё же коммерческий, а второй — чистое l'art pour l'art. Это не снобизм, просто костные эстетические представления о том каким должен быть прикольный фильм вступают тут в противоречие с критическим разбирательством автора с жанром, в случае с C'era с жанром вестерна.
Конечно, уже За пригоршню долларов задал вектор на творческое переосмысление жанра, издохнувшего было к середине 50-ых под грузом вторичных и третичных поделок американских вестернов. Уже в этом фильме был миф, а не попытка воссоздать реальность американского Дикого Запада. В нём уже действовали люди-образы, города-призраки и предметы-символы. Однако логика сюжета плотно сидела в седле приключенческого фильма с погонями, стрельбой и пламенным поцелуем в засос на фоне обагренных закатом кактусов. Хороший, плохой, злой, снятый несколькими годами позднее, стал высшей точкой этого развития — в нём сюжет доведён до барочного совершенства итальянской новеллы XVI века. Не хватало лишь мощного аккорда завершающего жанр. Как когда-то Сервантес покончил с рыцарским романом, написав Дон-Кихота, так и Леоне закрывает C'era una volta il West страницу вестерна в мировом кинематографе. Снятые после картины этого жанра — будь то Поезд на Юму или Джанго освобождённый при всё уважении не более, чем пастиши и попытки влить новое, точнее своё вино, в старые меха. И столь же абсурдна попытка смотреть C'era на полном серьёзе, как вестерн и прикольный фильм, как читать роман Сервантеса, как рыцарский роман. В таком случае и зритель, и читатель окажутся в лучшем случае в недоумении, а в худшем — разгневанными от неисполненных ожиданий.
Как же Леоне закрывает/завершает жанр? Тем, что доводит до границ и показывает его неспособность их преодолеть. С дохождением до границ всё ясно — знакомый по предыдущим фильмам долларовой трилогии фильмам арсенал: смена в монтаже крупного плана, ухватывающего глаза и плана общего, хрестоматийное выстраивание напряжения, лёгкость с которой гибнут герои второстепенные и граничащая с невозможностью гибель героев главных, мотив скитальчества, флэшбэки и томящиеся в лапах у злодей злодеичей красавицы. Леоне, идя далее, раздвигает границы: так железная дорога, постоянный атрибут Дикого Запада как архетипа поднимается им до символа не только конца жанра, но и конца эпохи. Вместе с ней туда приходят тёрнеровские Rain, Steam and Speed , цивилизация со всем её мельтешением так замечательно показанным во в той же степени хрестоматийной сцене прибытия поезда. С соединением Восточного и Западного побережья веткой железной дороги символически замыкается круг индустриализации, страна вновь обретает потерянное было в смуте Гражданской войны единство. Как всякая большая идея эта — кровожадна. В то время, как магнат Мортон (Morte, смерть) воплощает идейную сторону дела, Фрэнк (Franc, искренний, откровенный) — этакое деятельное начало, разрушающее старый мир до основанья, ̶а̶ ̶з̶а̶т̶е̶м̶. Он с большевистской прытью ликвидирует всё и всех от мала до велика, что в прямом смысле слова стоит на пути строящейся железной дороги. Цивилизационный конфликт архаики и прогресса? Леоне уводит нас в сторону от этой трактовки — в конце фильма завершение важного участка стройки празднуют с не меньшей помпой, чем знаменитую торжественную смычку в швейцеровском "Золотом телёнке". И Джил Макбейн, ̶д̶у̶ш̶а̶ ̶м̶и̶р̶а̶ вечная женственность , действуя по совету бандита Шайенна даже выносит усталым рабочим воды и на этом, а вовсе не на триумфальном удалении уставшего и вот-те-раз-снова победившего ковбоя в закат, завершается фильм. Да и сама мечта убитого мужа, знамя которого перехватила вдовушка, вовсе не архаична, а как раз и заключается в максимальном приспособлении к новым капиталистическим условиям. Выходит просто бандитская разборка à la лихие девяностые, в которой нет ни правых, ни виноватых? Взгляд поверхностный. Перечёркнутый взглядом ребёнка взятым крупным планом за минуту до рокового выстрела. Даже в бандитстве есть рыцарство. Шайенн негодует — он, мол, гибнет, потому что не сумел выстрелить в калеку. Так в XVI-м, уже помянутом выше веке благородный рыцарь со всеми своими кодексами падал простреленный через искусные доспехи пулей-дурой. Шайенн почувствовал нечто большее в этой своей Читать далее...

За чашечкой кофе прочёл две замечательные статьи: одна — небольшое интервью в интернет-издании "Meduza", а другое — лаконичная новостная заметка в Die Zeit. Вот она.
Как чудно вот это:

— Посмотрела я игру. Вы видели ее сами? Нет? Ну, смотрите: «1 сентября 1939 года на Польшу напала Германия, а 17 сентября — Советский Союз».
— Так.
— Я, например, не согласна с такой трактовкой. Поэтому я считаю, что в России наши дети не должны играть в такую игру.
— Погодите, вы считаете, что в 1939 году Советский Союз не нападал на Польшу?
— Я считаю, что Советский Союз не нападал на Польшу, а освобождал ее от германского ига. Если бы не Россия, часть Европы так бы и осталась под Германией. Но это мое понимание, я на этом выросла.

в сочетании вот с этим:

Russland will die Entsendung einer US-Panzerbrigade nach Osteuropa nicht widerspruchslos hinnehmen. "Wir sind keine untätigen Beobachter", sagte Nato-Botschafter Alexander Gruschko dem TV-Sender Rossija-24. "Wir ergreifen regelmäßig militärische Maßnahmen, die wir für notwendig erachten, um diese verstärkte Präsenz auszugleichen, die durch nichts gerechtfertigt ist."*
* Россия собирается ответить на отсылку американской танковой бригады в Восточную Европу. 'Мы не будем бездеятельными наблюдателями', заявил посланник РФ в НАТО Александр Грушко телеканалу Россия 24. 'Мы постоянно принимаем меры, которые считаем необходимыми, чтобы уравновесить это ничем не оправданное военное присутствие.'

Господину Грушко следовало бы почаще читать вражеские сайты. Пока в сознании россиян от бомжа до президента нападение на Польшу в сентябре 39-го идёт по категории "освобождения Европы от фашизма" любое американское присутствие в этом регионе будет более чем оправданным.
Читать далее...

Пасхальные выходные, ставшие первым взятием теплом двухзначных отметок термометра и порадовавшие умеренно шпарящим солнцем мы провели в Люббенау (Любнов) в Шпревальде (Болотах). Весною 11-го уже приходилось останавливаться в этом удивительном месте на несколько часов. И тогда тоже было первое весеннее тепло. На сей же раз основательнее в маленькой частной гостинице на берегу одного из многочисленных рукавов Шпрее с сытным домашним завтраком. Плоские и длинные лодки покрытые брезентом и другие, уже принявшиеся развозить первых туристов по убранным в деревянные доспехи каналам, утки аварийно приводняющиеся и утки будящие утром своим неугомонным кряканьем компенсирующим частотой и длительностью единовременный и громкий крик деревенского петуха в местах от водоёмов далёких, кусты и деревья в разной степени цветения обступившие каналы в короткие промежутки между пристанями — вот вид, открывавшийся из нашего окна. В городах — и в Люббене и в Люббенау — праздничные торжества, ряженые-пасхальные зайцы развлекают детей, поминутно отплывают от причалов челны-рестораны, на которых стройными рядами за столиками уставленными пивом сидят пенсионеры, которым радостно машут с суши и с мостов, будто те отбывают в Новый свет, аттракционы и некое подобие ярмарки уместилось в этом сплетении каналов, шлюзов и запруд — свободное место редкость за столиком перевозных ларьков с яствами и питьём образовавших сплошной коридор насыщения. Кто же добровольно ринется в сплошной поток бредущих покинув нагретый стул, надкусанный маринованный огурчик и возможность подставлять лицо под лучи греющего солнца? Чуть вдали от причалов город пустынен: окна уставленные изнутри пресловутыми зайцами и фарфоровыми антропоморфными огурцами закрыты, дворики безлюдны, отдыхающие en passant дивятся садоводческим талантам аборигенов — в конце марта тучная земля вспахана, а на некоторых клумбах уже торжествующе распускаются ранние цветы. Чудной для россиян обычай — крашеные во все цвета радуги яйца, точнее пустые скорлупки от них, висят на деревьях, как в Рождество на хвойных стеклянные шары. Всюду трудолюбивые зайцы оставляют для малышей сладости (chasse aux oeufs). Понять и̶ ̶п̶р̶о̶с̶т̶и̶т̶ь̶ зайца мне было сложнее всего. Его неформальность, несерьёзность так контрастировали с моими детскими воспоминаниями о Пасхе — ожидание на пробирающем до костей холоде того момента, когда насупленный и надменный поп окропит выставленные в спешке на закапанный оранжевым воском и припорошенный местами сахарной пудрой неказистый стол куличи, пасхи, яйца отстоявших чудовищную очередь и потому счастливых, наконец, людей. Взрывающий детский мозг полный научных загадок из потёртой, школьнобиблиотечной книги "Одиноки ли мы во Вселенной" парадокс преодоления смерти. Последние арьергардные бои веры, застывающей в формальной приверженности обрядовости в её самой бедной, базовой комплектации перед тем, как окончательно уступить место отроческому толстовству, а затем в ранней юности некоему подобию деизма. Всегда с детства повторялось, что Пасха — праздник светлый, но мне он тогда представлялся сгустком мыслей о чём-то превосходящем меня, адских муках, неотвратимости предсмертных метаний по пропитанной холодным потом постели. Языческий заяц — видный еретик, однако душе моей, ждущей ежегодно пробуждения природы, убыстрения тока жизненных сил он теперь ближе.
Головные уборы лужицких женщин схожи с парусами каравелл, деревянные истуканы-духи воды и воздуха, расставленные по берегам, в парках и дворах, напоминают о доколонизационном славянском язычестве. Какая сила правоты позволила лужичанам в течение 800 лет сохранить свою культуру и язык бок о бок с мощным тевтонским укладом? Загадка. Истреблённые было бобры вернулись в Шпревальд. Хоть где-то в мире человек не только разрушает экосистемы, но и воссоздаёт их, учась сосуществовать с дикостью. Всюду добрая воля и добровольцы. Например, шлюзы управляются местными жителями за пожертвования, которые можно оставить в блюдце на бетонном обрамлении, которое становится видно, когда уровень воды поднимает до него лодку. В местном музее — краеведческая экспозиция соседствует с мини-картинной галереей и выставкой гдровских игрушек — и здесь дозволяется поиграть в телеприставку 1983 года с мигающими точками играющими в теннис. Из Люббена до Люббенау и обратно на пустой берлинской электричке. Для тех, кому многочасовой путь на челне слишком долог. От воды веет ещё зимним холодом, особенно, когда солнце заходит за облако.

Глубоко убеждён, что большинство тех россиян, кто имеет хоть завалящее мнение о брюссельских терактах полны если не сострадания, то ужаса перед произошедшим. Те, для кого Брюссель ассоциируется не с одной только капустой. Те, у кого холодильники на кухне облицованы магнитами с видом европейских столиц. Таких в крупных городах много. Я хоть и не могу похвастать широкой сетью знакомцев в Москве, но всё же работал репетитором перед тем, как покинуть Россию. Бывал в разных домах. Среднестатистический житель российского миллионника вполне может себя представить в метро Брюсселя или же в его аэропорту. Ещё совсем недавно взрывали в Москве аэропорт и метро. И общность пережитых эмоций практически исключает подобные злорадные реакции. Но не у всех. Есть определённый процент людей, живущих лишь повесткой воскресной программы "Время". Они инстинктивно гавкают на утверждённых в самых высоких кабинетах супостатов - грузин, эстонцев, украинцев, всегда американцев, с недавних пор турок и именно что европейцев. И даже спустя пару месяцев, которые минули с тех пор, как простых петербуржцев высасывало из самолёта через дыру образовавшуюся от взрыва исламистской бомбы у них, у этих отвратительных, как руки брадобрея людей команда "фас!" на европейцев занимает 85% их оперативной памяти, оставляя на более сложные человечьи расклады жалкие крупицы их соображаловки. Гораздо хуже, по моему мнению, тиражировать вызванные потреблением повышенных доз пропаганды умственные выделения таких людей на весь честной свет, какбэ намекая, что это репрезентативное мнение народа. Чем это отличается от действий российской официальной пропаганды, которая выискивает любой, пусть и самый незначительный негатив в стане врагов и раздувает его до масштабов вселенской катастрофы? Явления должны удостаиваться внимания согласно весу их важности.

Алексей Пушков, председатель комитета Госдумы по международным делам:

«Пока Столтенберг, себя не помня, сражается с мнимой "росс. угрозой" и размещает войска в Латвии, у него под носом, в Брюсселе взрывают людей»

Прививка от оспы не защищает от чумы, господин Пушков.

Если бы нужно было в нескольких словах растолковать фильм режиссёра Карлоса Сауры "Кармен", то я бы написал так — этот фильм о силе мифа. О том, что миф — это не чёрный силуэт бегущего древнего грека на картинке в толстой книге про "богов", а воронки, водовороты на поверхности жизни. В принципе не так уж далеко от бердяевской трактовки мифа как нечто бывшего когда-то и сохранённого коллективной памятью человечества. Смею добавить — не только бывшего, но и настоящего и происходящего каждую секунду. В противном случае, если бы миф был локализован лишь в прошлом, то интерес к нему бы давно угас. Он был бы разжалован до сказки, до анекдота, даже до слуха.
Миф о Кармен ходил в сказках, в красивых сказках с налётом экзотики, непристойности - grande passion pathétique — никак не меньше! У Мериме большей популярностью пользовался у публики кровожадный экшн "Маттео Фальконе", а не "Кармен". Опера же Бизе, признанная ныне абсолютнейшим оперным хитом, была принята холодно — сейчас в это сложно поверить, но такова была судьба почти всех оперных шедевров — от "Милосердия Тита" Моцарта, которую императрица назвала "немецким свинством" до пуччиниевской "Тоски", которую в прессе окрестили музыкой для кафе. С "Кармен" же вышла настоящая беда — в то время, когда во французской опере ещё царили драконы, черти, змеи, вывести на сцену настоящую страсть было преступным с точки зрения обывательских вкусов. Однако к концу века оперу "распробовали". Возможно благодаря охватившему fin de siècle поветрию — интерес к femme fatale. Двадцатое же столетие породило настоящий культ "Кармен", который вылился в миф о Кармен. Появление фильма Сауры — симптом этого превращения. Ведь именно когда появляются различные трактовки одного и того же мотива можно говорить о появлении мифа. Точнее о его фиксации. Часто пишут, что Сауры обращается в фильме не столько к опере Бизе, сколько к новелле Мериме. Впрочем мне представляется, что он обращается напрямую к мифу беря оба знаковых произведения его, этот миф, подхватывающих за источники. Это фильм-расследование. Фильм-реконструкция. Поиск бывшего в настоящем. Действие врача, изучающего настоящего больного по сведениями о болезни из пожелтевших фолиантов. Когда-то с кем-то было! Да, было. И будет.
Влияние Бизе сильно не только в звуковой дорожке, которую опера "Кармен" по праву делит с обжигающим фламенко, конкурируя, крича об иных эстетических нормах, порой переплетаясь, но и в синтетическом характере самого фильма — как опера смешивает пение, музыку, зачастую танец, изобразительное искусство и актёрскую игру, так и в фильме наравне сосуществуют танец, пение, музыка, актёрская игра, изобразительное искусство. Пишу не по порядку, потому что и фильм создаёт ощущение, что эти элементы чуда смешаны совершенно иначе, чем в классической опере. Как гениально легко подхватывает Пако де Лусия тему Сегидильи для своей чудотворной гитары! Когда-то Бизе взял мелодии у народа (да, тот самый тяжеловесный афоризм Глинки), и вот они вернулись обратно с лёгкой руки другого гения! Музыка Бизе звучит в ключевых моментах фильма, как бы напоминая нам, взращенным в парадигме классической культуры основные вехи развития карменовского мифа. Для наглядности как это нередко бывает в кино. Фламенко же более точное сопровождение мифа, ибо намного ближе воссоздаёт его истоки, чем причёсанная на манер "большой оперы" музыка Бизе. Геракла можно одеть в грека эпохи борьбы за независимость 1820-х годов, но всё же древнегреческой тарелке ему комфортнее.
Танец не просто восхитителен, но и обезоруживающе снят. В нём есть что-то первобытное, животное, и в тоже время робкое, чувственно-ранимое. Вовсе не кажется, что танцуют натасканные роботы, заводные человечки. Эта хрупкость — хрупкость творящего. Антонио — человек творящий. И зритель следует за ним по всем этапам его крестного пути. Эта одна из возможных трактовок фильма, выносящий за скобки даже сам миф о Кармен. И тогда фильм о растворении художника творца в своём творении, до полного забвения всего: себя, друзей, под конец и самого творения, когда оно уже он и они неразделимы.
Ключевые повороты мифа... Мы распознаём их, когда Антонио репетирует свою "Кармен". В тоже время это достаточно простое объяснение — путь для простачков, рекомендуемые правила для тех, кто играет впервые. На самом деле действие, проживание мифа разворачивается вне репетиций Антонио. Вот он пришёл выбирать танцовщицу на главную роль, и мы видим в отплясывающих девушках и женщинах как раз тех работниц табачной фабрики и чувствуем, что вот-вот появится Кармен. И она появляется. Цветок она ему не бросает. Цветок — романтическая цацка, которую можно опустить. Вообще, деталь как таковая для мифа не важна. Какая разница чем подпоясался Геракл прежде, чем отправиться освобождать Прометея? Поэтому какие-то мелочи можно даже поменять местами. И если у Бизе в тюрьму попадает Дон Хосе, то у Сауры как раз муж Кармен.
Ещё одна характерная черта фильма — он учит нас, что против силы мифа мы Читать далее...

[288x475]
Сентябрь 1799 — именно этот период пока ещё революционной Франции выбран Бальзаком - тогда ещё либералом - не случайно. Одно из последних усилий Первой республики, перерождавшейся на глазах в империю. И Первый консул, появляясь ближе к середине романа, упоминается героями всё чаще — конфликт шуанов и республиканцев, в начале столь животрепещущий, к концу романа кажется анахронизмом. Генералы шуанерии грозятся перейти на сторону Наполеона, подозревая, что с ним на арену истории вышли силы, за которыми им, сторонникам былых привилегий, нужно идти. Но не только генералы ропщут — жестокая логика партизанской войны вносит путаницу и раздор в низы общества. Кровь отца, казнённого за предательство шуанами наполнившая сапог сына глубокий символ этого раскола прошедшего и через семьи. И хотя Бальзак в последующих изданиях не только подогнал роман под мерки "Человеческой комедии", но и явно обозначил свои симпатии трону и алтарю, читателя поражает его объективность — его описания "синих"-солдат-республиканцев карикатурно не более, чем описания шуанов. Эта взвешенность уже в первой части, описывающей засаду, в которую попадают правительственные войска. Батальная сцена разделена на несколько малых, каждая из которых удостаивается внимания автора — во всех картинах войны стендалевская основательность Ватерлоо и гибель, кровь и потроха описаны с едва ли не тарантиновским равнодушием.
Если Бальзак не демонизирует революционную армию, он не идеализирует и её противников. Возможно причина тому — раннее увлечение Бальзака либерализмом. Но что ему мешало основательно переписать Шуанов для интеграции в "Человеческую комедию" в 1845 г.? Мне кажется, причина в другом. Отбрасывая пустое подражательство Вальтеру Скотту, Бальзак-писатель не мог не признаться себе, что лубочная, приукрашенная картина шуанерии была бы художественной ложью, хоть и прельстительной для Бальзака-человека. Представить себе только, что Прилепин напишет роман о Донбассе, нарисовав при этом объективный портрет Мотороллы, Гиви и пр. - а Бальзак смог сделать нечто подобное описывая бретонских ополченцев! Читая "Шуанов" частенько ловишь себя на мысли о сходстве описываемой Бальзаком войны с украинским конфликтом. И чудесно — английские офицеры в стане восставших, дневная путаница кто на самом деле за кого в охваченных по ночам волнениями городах, разделённая церковь. Бесспорно симпатии Бальзака к делу короны не ускользают от внимательного читателя — писатель не жалеет красок для описания подпольной мессы гонимого революцией духовенства в чаще леса, но даже в этой сцене Бальзак остаётся художником, а не памфлетистом. В описании восставших - интриги, жестокость, одержимость — что в верхах, что в низах. Парень (Le Gars) - Маркиз де Монтаран - предводитель шуанов этакая бета-версия Люсьена Рюбемпре, безвольный фат, чья отчаянная смелость скорее атрибут принадлежности к высшему сословию нежели выработанное личное качество. Кажется, что мы имеем дело в начале романа с невозмутимым героем, особенно до знаменитой сцены, когда его едва не разоблачили и только вмешательство Мари спасает его от расстрела на месте. Хладнокровие, выдержка... И вдруг из-за одного поступка Монтарана всё действие сходит с рельс и несётся по непредсказуемым ухабам: неожиданно пойти на поводу у подозрения, обречь Мари на верную гибель, нарушить данное ей слово. С этого перелома описательный роман оживает. Но и местью Бальзак читателя потчевать не собирается. Ибо то, что его действительно интересует это любовь. Сильное влечение поверх политических расцветок и сиюминутных стратегических раскладов. Что скрывать, Мари ползущая по скалам что твой отец Фёдор не относится к лучшим женским образам Бальзака, но есть в ней некая дикость страсти, выпестованная глаголом привлекательность и натуральность. Как у Эштер в "Блеске и нищете" - общность профессии? Её полу-месть, полу-любовь, лавирование перед Корантаном, ещё одним мостиком в "Блеск и нищету куртизанок" к концу начинают утомлять. Она не может решиться нужна ли ей жизнь без Монтарана. Величие страстей ею испытываемых заставляет померкнуть опасности, которым Мари подвергает и себя, и своего возлюбленного. Любя люби. Ревнивые метания для Парижа, но не в ране гражданской войны с размытым фронтом, когда за любым кустом может быть кто угодно одержимый желанием тебя выпотрошить. В конце концов становится непонятно то ли Мари выруливает всё действие на романтическую смерть рядом с любимым, то ли сам Бальзак ещё неумелой рукой ведёт повествование к архитипичной каденции. Оркестровка финала вышла скомканной - какую роль сыграла фурия, влюблённая в Монтарана? Почему Монтаран всё же пошёл в Фужер хотя знал, что его там наверняка поджидает засада? Почему не расспросил Мари сразу после тайного венчания? Быть может тогда ещё возможно было скрыться от преследования. Эти шероховатости Читать далее...

Все спорят о причинах внезапного решения, а может все просто и самолёты уходят после того, как туземные бородачи научились сбивать самолёты? Миг-то был сирийский, но, как говорится, на его месте мог бы быть ... Я, конечно, не знаком с военным делом, но уж очень по времени близки эти события. Можно-то шандарахнуть и без самолётов из Каспийского моря ракетами или из подводной лодки, но само мельтешение, туда-сюда всё равно наводит на размышления. К тому же ничто не мешает бородачам активизироваться и вновь перейти в наступление на правительственные войска о чём уже говорят вожди вышеозначенных туземцев. В общем, игры в войнушку продолжаются. Хочу ошибаться, но боюсь сейчас в каком-нибудь другом натруженном месте начнёт чесаться.

В двух "старых" землях всё достаточно предсказуемо. Полевевший ХДС уступил серьёзную часть голосов АдГ. Иначе и быть не могло. Но вот Саксония-Анхальт, конечно, показательно - 40% в сумме за красно-коричневых. Демократическая коалиция ХДС, СДПГ и "Зелёных" (надеюсь им удастся договориться) со скрипом предотвратит катастрофу. Но повод задуматься безусловно есть. И не только, потому что это депрессивнейшая и беднейшая земля в Германии. Пятидесяти пяти лет тоталитаризма оказалось достаточно, чтобы капитально заморочить людям мозги - что уж говорить про наши 74 года.

upd: 15:10

Наши врунишки тут как тут. Яндекс вопит - "Партия Меркель проиграла противникам мигрантов". Набрала меньше, чем хотелось бы Меркель ещё не значит проиграла. Во всех трёх землях ХДС впереди АдГ! Но годнота вброшена, пипл схавал, пикейные жилеты дружно затрещали языком.)

Когда в феврале 1943 года "Касабланка" вышла на экраны в Америке, США уже более года находились в состоянии войны со странами "оси". Никого уже не нужно было убеждать в отсутствии необходимости следования "доктрине Монро", в то время, как немецкие подлодки поднимали свои перископы на восточном побережье. На восточном фронте Паулюс как раз подписывал капитуляцию 6-й армии и становилось ясно, что в мировой войне случился перелом, но в фильме ещё старый расклад — как в силах сторон, так и в том, что касается американской невовлечённости в войну. Помощь из-под полы документами, симпатии — пожалуйста, но в остальном желание остаться над схваткой. В мире, где безумствует война Америка, символически представленная заведением Рика, ещё отплясывает, играет в азартные игры и потягивает эксклюзивное спиртное. Если же вдруг полицейские вишисты, действуя по указке гестапо задержат, популяв, какого-нибудь бедолагу, то сам хозяин выйдет к публике дабы её успокоить, — "Всё в порядке! Веселитесь дальше!" И как настоящая военная Америка, заведение Рика дало приют множеству беженцев — от русского бармена до немецких евреев на пути в Новый свет. Последняя остановка на пути в мир. И именно тогда это не было пафосным преувеличением. Ванзейская конференция уже состоялась. Ещё эта Америка крута и немногословна, как сам Рик чей обманчивый нейтралитет есть авторитет, с которым даже немецкий майор Штрассер вынужден считаться. Его героическое прошлое покрыто завесой тайны ровно настолько, чтобы заинтриговать зрителей (поставки оружия в Эфиопию, участие в Гражданской войне в Испании - этакий типичный герой Хемингуэя). Что же способно этого неразговорчивого мизантропа и циника заставить ввязаться в схватку на стороне добра? Конечно же любовь. Любовь к Европе, а конкретнее к Франции, Парижу. Короткий флэшбэк в середине фильме — та слабость (а может быть наоборот) кинематографа, о которой я уже писал в связи с другими великими фильмами — сделать наглядное и понятное ещё более наглядным и понятным. Голубков спугнули из гнезда тевтонским лаем из громкоговорителей, а на вокзале ещё и хлынул ливень, смыть, растворить бывшее. Рик кочует дальше на юг, но и там его доктрина невмешательства ему мешает. И до Северной Африки докатываются мрачные усачи с портретом фюрера в кабинете. После столь наглядной пропаганды даже самый оголтелый изоляционист должен был признать правоту Рузвельта. Самое позднее — когда Рик под конец достаёт из кармана плаща пистолет и как заправский ковбой укладывает фашиста на бочок. Америка вступает в свою войну, на своих условиях, приукрашивая при этом действительные обстоятельства этого события. Но так этого хотел зритель.
Бесспорно, Касабланка не только политический фильм. Прежде всего это мелодрама, а всякая мелодрама лучше всего удаётся на удачном историческом фоне — в будущем ли, в прошлом не столь важно. В фильме есть главные мелодраматические элементы, которые действуют безотказно: короткие мгновения единения и счастья, вынужденная разлука в силу обстоятельств, соединение вопреки им. И война со всеми её ужасами сводится до роли обстоятельств достаточно серьёзных, чтобы разлучить героев, но недостаточных, чтобы их уничтожить. Даже муж Ильзы, чехословацкий подпольщик, упечён в концлагерь лишь для того, чтобы сделать встречу Рика и его возлюбленной возможной, а бежит из него, 'чтобы' сделать невозможным их окончательное соединение. Майор Штрассер приезжает к аэропорту один (!) и как раз в тот момент, когда самолёт уже почти взлетел. Всё по Аристотелю — змея должна быть за стеклом и от неё не должна исходить опасность, чтобы зритель испытывал холодок, трепет и восхищение.
Эко считал "Касабланку" сборником клише, но военный пропагандистский фильм и должен быть максимально заострён, до карикатурности (см. сцену с Марсельезой). В таком фильме нет места рефлексирующим эсесовцам, чьё место занимает Злодей Злодеич. Рик и отпускает Ильзу ведь только потому, что оба — персонажи-идеи-символы, а не люди из плоти и крови. Союз Америки и свободной Европы воссоздан (после травмы 40 года). А с кем спит героиня эту Европу представляющая совершенно не важно.
Ещё один интересный аспект фильма — сюжет с беженцами. Тогда европейцы хлынули в Африку. И всё похоже: чёрный рынок вокруг документов, желание любой ценой попасть в благополучную Америку, а не довольствоваться десятком других мирных стран — той же Португалией, к примеру.
"Касабланка" не может похвастаться ни какими-либо техническими новшествами, ни выдающимися режиссёрскими ходами, но безусловное величие этого фильма в чрезвычайно насыщенном соединении политической повестки дня с архетипической мелодрамой, когда первое неотличимо сливается со вторым. Как в поцелуе Рика и Ильзы.
[700x558]

Так уходят легенды...

Остров Хельголанд, май 2013 г.
[700x525]

Посмотрел вчерашние дебаты республиканцев. Между четырьмя кандидатами разницы большой не заметил. Все бьют себя пяткой в грудь обещая вернуть Америке былое величие, разделаться со всеми обамовскими реформами и вновь задружить с "друзьями" за рубежом. Одно из двух - или действительно между ними разницы нет, или Рубио и Круз мимикрируют под Трампа, чтобы избежать его номинирования летом.

Открываю дневник. И вижу в правой верхней помойке новость — "Террористы захватили лицей в центре Парижа!" Иду по ссылке. Новость на телеканале *зда. Весьма правдоподобная. Проверяю французские онлайн-сми — ни слова. Пятилетие недоброй памяти Фукушимы, новый трудовой кодекс. В тоже время почти все российские борцы пропагандистского фронта растиражировали "утку" про захват лицея, среди которых Вести.ру и др. Более-менее "приличные" опубликовали опровержение, призванное, впрочем, скорее подогреть интерес к теме. Что же в действительности произошло? Мужик заперся с ружьём у себя в квартире. Его приехали брать. Было пару выстрелов, мужик сдался. Кто-то пустил слух в твитере о захвате школы, который ни одно уважаемое издание даже комментировать не взялось. В таких случаях они ждут каких-то хоть хлипеньких подтверждений из официальных каналов. Но желание пукнуть что-то в медиапространство про загнивающий Запад у российских писак видимо столь велико, что дана команда вбрасывать любую годноту — главное первый эффект. А уж опровержения и читать никто не станет. Новости клепаются по модели — Если взорвался баллон с газом в подвале шведского кафе, то напишут так и не иначе — В ЦЕНТРЕ СТОКГОЛЬМА ПРОГРЕМЕЛ МОЩНЫЙ ВЗРЫВ! И так любая катастрофа (мифическая или настоящая) передаётся только в искажённой уродливой форме. Конечно, хочется, чтобы у соседа, с которым намедни посрался из-за парковочного места у подъезда всё горело, взрывалось, тонуло и плавилось. Но за каких баранов нужно принимать своих читателей, чтобы втюхивать им какие-то слухи из французского твитера под видом горячей сенсации? Спору нет, в мейнстримных европейских сми - центристского спектра - вы тоже прочтёте в статье о какой-нибудь аварии в России инвективы с сторону правительства, но уж точно ни Монд, ни Цайт, ни Република не напишут ни строчки о запершемся дома с ружьём мужике в Москве, которого приехал брать ОМОН. Просто потому что это никому неинтересно. Кому же эта информационная труха интересна?

А за скрюченной рекой
В скрюченном домишке
Жили летом и зимой
Скрюченные мышки. Хотелось бы пожить в этом скрюченном городишке из "Кабинета доктора Калигари"! И вовсе не страшен режущий по ночам всех и вся лунатик в водолазке. Что-то в этом причудливом фильме есть от балета, от музыкального театра: плавные движения душевнобольных в саду лечебницы, изгибы горизонта, грация движения и грация неподвижной смерти. И даже скачущие буквы кадров с текстом разрывают привычный поток линий и как бы приплясывают. Весь фильм как ожившая картина Кирхнера!
Картина весьма ясных образов. Как любит говорить Белковский - нет ничего логичнее настоящего сумасшедшего бреда. Но самое интересное, что зритель ведётся на рассказ очевидного пациента жёлтого дома. Ведь диалог Франца со стариком проходит на фоне явно тронувшейся умом фройляйн и массивной каменной стены! И всё же зритель увлекается и, увлекаемый, забывает о неблагонадёжности рассказчика — виной тому его внутренняя логика. (Вот почему люди верят в "распятых мальчиков" даже если им о них рассказывают штатные актёры магазина на диване.) Это общее ещё начало пропаганды и искусства — их, если хотите сказочное начало. И очень символично, что именно в 1920-м году в Германии такой фильм появился! Нужно только разведать верный набор заклинаний, чтобы подчинить волю другого человека, заставив его убивать. Например, шишку в ратуше, который заносчиво заставил ждать почтенного доктора в общей очереди. В конечном итоге все правительства стран-участниц Первой Мировой войны, некоторые до горького конца, играли своих докторов Калигари и посылали своих живущих в скудных ящиках сомнамбул убивать. И умирать. Поэтому история, которую поведал Франц внутренне логична и даже более близка к реальности, чем будни сумасшедшего дома явленные в последнем, 'реальном' действии фильма.
[450x337]