[249x394]
Я никогда не мог понять, чем объясняется столь холодная реакция Набокова на "Тёмные аллеи" старческий эрос, в которых он глумливо отказывался хвалить. Изумительно хорошее исследование Шраера показало, что иногда махавший кулаками после драки может нокаутировать даже более молодого и жилистого боксёра каким был ВВН.
Обстоятельная и точная монография, сведшая, наконец, столько линий воедино. Линия ученичества и учительства, линия соперничества и взаимного, хоть и процеженного сквозь зубы, признания. Опыление идеями, образами и техникой. В работе перелопачен целый пласт биографических и литературоведческих материалов, чего, впрочем, и стоило ожидать от автора, живущего темой уже несколько десятилетий, но сохранена мера, внутреннее напряжение, стройность высказывания, а также смелость критика и исчерпывающая осторожность в обращении с фактами историка. Книга Шраера послужит отличным дополнением к отдельным биографиям двух мастеров русского слова.
Интересно, что в азбучном издании "Тёмных аллей" Бунин во вступительной статье назван Иваном-царевичем русской литературы. Бунин же, о чём дважды упоминается у Шраера, называл Набокова "шутом гороховым"... Интересное созвучие - шут при царевиче - Набокова бы наверняка позабавившее.

— Да здесь что... так, для галочки. Вот в Шпрахколлеге как было — через каждые два месяца прюйфУнг. Не сдал - снова весь курс сначала проходишь. А здесь что...
Щетинистый мужчина в бежевой жилетке и в очках с линзами от КВН полез в сумку, когда-то кишевшую транзисторами, за бутылочкой кефира.
Да, и учитель там херр Манн - продолжал он обращаясь скорее к болтавшим рядом с его столом тёткам его не слушавшим, нежели ко мне. Вот он объяснял.
— А почему вы ушли оттуда? — спросил я.
— Экзамен завалил в интеграционскурсе. Письменный сдал, а на устном мандраж взял. Всё напутал. backen, kochen... Тянули меня всей комиссией, но хоть тресни. А про демократию-то и про суд в КарлсруЭ я экзамен сдал уже. Обидно, конечно, но что поделаешь. Вот теперь тут сижу. Повторенье — мать ученья.
Мужчина хмыкнул и принялся за кефир, а я остался наедине со своими мыслями. Напрягали меня две вещи - зашкаливающее количество русскоговорящих и страх подкачать оказавшись расспрошенным преподавательницей-немкой. Хоть я и сидел в группе, соответствующей моему уровню знаний, но пропустил несколько занятий. При темпе 4 с половиной часа в день это казалось фатальным, непреодолимым отставанием. Я судорожно повторял в уме спряжения известных глаголов, готовые фразы навроде Ich komme aus Russland и надеялся отсидеть день незамеченным.
Войдя я сразу занял место с краю, но во втором ряду так, чтобы не пришлось выкрикивать свои кишащие ошибками реплики через весь зал, когда меня спросят. Напротив меня сидели самые обычные деревенские старикульки — бабушка в платке с морщинистым как старое яблоко лицом и приземистый дед с квадратной седой головой, очень загорелый, с хитрым прищуром, одетый в клетчатую шерстяную рубаху какими облагодетельствовали малоимущих россиян китайцы на заре девяностых. Из остального сборища — весьма развязные тётки, о которых я уже упомянул, ещё несколько незаметных, но очевидно русскоговорящих женщин предпенсионного возраста, щетинистый кефиропивец и одна вьетнамка. Я был скорее готов увидеть в классе папуасов в набедренных повязках и костью в колтуне на голове, во всяком случае рассчитывал на более пёструю компашку. Минутная скосилась тем временем немного от идеального девятичасового угла.
Когда преподавательница, поджарая и молодцеватая женщина лет сорока, входила в класс, я успел подумать: ну вот, понеслось. Новое немецкое житьё после переезда. Теперь-то меня выведут на чистую воду, явят миру мою коммуникативную нищету, покажут чего стоят выученные мной наборы чуждых звуков-спряжений неких глаголов, которые у прилежных учеников курса давно уже в крови. Ключи звякают об стол. Ложится рядом и папочка со знаниями. Guten tag! Wie geht es Ihnen? Gut? Ich sehe neue Gesichter. Sind Sie neu bei uns? Würden Sie sich vorstellen? Wie heißen Sie? Woher kommen Sie? Я лопочу нечто, собственный голос кажется отвратительным бульканьем дерьма в деревенском сортире — это ещё даже не акцент, это ещё диагноз. На удивление меня понимают, задают уточняющие вопросы. Да, иногда езжу на велосипеде. Говоря Ich fahre Fahrrad nach Hause понимаю, что что-то неправильно, ожидаю некое опростоволосивание, но в классе никто и ухом не повёл. Lehrerin слушает меня в приподнятом восхищении человека, встретившего долгожданного собеседника, однако почти сразу оставляет меня в покое с велосипедным послевкусием и переходит к повестке дня. Оказывается, что сегодня день рождения у некоего Сергея, который вот-вот придёт, столы сдвигаются в один, на него выставляются варенья-соленья, "Салют, Златоглавая!", из тёткиных сумок выпрыгивают завёрнутые в пакеты и платки кастрюли с беляшами. Кругом шум русской, немосковской, непривычной речи. Чувствую своё родство с одинокой вьетнамкой, но недолго — меня просвещают. За годы в классе она наблатыкалась по-русски лучше, чем по-немецки. Меня сажают рядом с щетинистым. Приходит Сергей, похожий на певшего про сиреневый туман в начале девяностых, такой же усач. Похваляется намедни сданным прюйфунгом. Разливают "Златоглавую", огурчик ядрён, придумываю на ходу отмазку, срочный звонок из Лондона, надо идти... На улице вздыхаю полной грудью и порхаю домой на крыльях успеха. Для автобуса я слишком взволнован, поэтому лечу пешком.

Всевозможные официальные и полуофициальные регалии висят на картине Феллини тяжёлыми веригами — фильм, который должен видеть каждый. Шедевр. Квинтэссенция кинематографа для высоколобых и его же opus magnum. Начиная смотреть La dolce vita впервые ощущаешь себя будто придавленным этим априорным грузом. А что если не понравится? Сколько уже засели смотреть, предполагая приобщиться и переключили через двадцать минут на новости спорта. И даже посмотрев другие феллиниевские фильмы - Восемь с половиной, Сатирикон, Ночи Кабирии - невольно чувствовал я важность момента — мне предстояло лицезреть грандиозную трёхчасовую фреску и ни минуты я не сожалел, забыв почти сразу о всех звёздочках и рейтингах, других мнениях и комментариях. Барокко, вычурность, но красивая до чёртиков. Несмотря на разухабистость — никакой композиционной разобщённости. Отдельные сцены смотрятся как законченные художественные произведения, дополняя, рассказывая, повествуя. В этой мозаике особенно впечатляет картина встречи с Марчелло с отцом, диалог Маддалены и Марчелло на вечеринке аристократов. Вообще, вся линия Маддалены филигранна! Какие контрасты и яркие символы в религиозной линии — беготня детей, видевших то тут, то там Деву Марию, смерть в суете больного ребёнка. В фильме под нож попадают все приюты человеческого духа — ни церковь, ни кабак ничего не свято — вот уж это точно про La dolce vita. И интеллектуал Штайнер (марка роялей), играющий токкату и фугу ре минор в свежепостроенной церкви и ведущий размеренную жизнь вот уж это точно не хлебом единым оказывается убийцей своих детей — Марчелло объясняет его трусливое бегство из мира страхом перед будущим — запоздалый комментарий к мощной метафоре убиенных деток. Простое объяснение: все персонажи заражены неспособностью любить — кто-то ищет любви в развязном стриптизе, кто-то в беспорядочном сексе, но кажется даже те, кто любят страстно и искренне в модусе самоуничтожения и непригодны к жизни. Таков Штайнер, безумно любящий своих детей. Такова и невеста Марчелло Эмма. Она, пожалуй, наиболее симпатичная героиня всей картины: ограниченная, предсказуемая, ранимая... Такой видит её впервые зритель — на грани жизни и смерти, после того, как она наглоталась таблеток. Всё тщета и наигранная важность момента. Вспышки фотоаппаратов, суета репортёров бульварной прессы — пузыри, наполняющие воздух. Как он они нужны всем, чтобы не задохнуться в аду проклятых вопросов. Chi vuol esser lieto - sia! di doman non c'è certezza. Эти хрестоматийные строки Лоренцо Великолепного могли бы быть замечательным эпиграфом ко всей картине. Картине ещё и очень личной. Не в заострённом Феллини для силы эффекта масштабе (пресловутые jet sets) схожие терзания знакомы практически всем живущем не совсем на автопилоте. Угар отжига, необоримое ощущение, что весь мир танцует под твою дудку, что ты в центре чего-то важного, что всё достижимо и от сладострастного уединения со смеющейся царевной ты в расстоянии одного телефонного звонка (только выйти туда, где не галдят, где не топают басы), одной смс. Все мы были когда-то рядовыми армии требующих продолжения банкета. Кто-то перевёл отжиг в щадящий для психического и физического здоровья режим и гуляет по выходным. Кто-то в какой-то степени остепенился. Угар, гулёны и мгновения, о которых древние говорили, что только вино позволяет человеку почувствовать себя бессмертным — всё это выведено в La dolce vita на века, в мраморе, как скульптура головы быка на торсе Аполлона. "В семейном портрете" Висконти спустя десятилетие выскажется элегантнее на заданную тему. Его Конрад хоть и гибнет, но его смерть романтическая смерть, смерть юного бунтаря и поэта, пускай и добровольная — разве есть в ней что-то от глухой безнадёжности самоубийства Штайнера, духовного гниения Марчелло?
Общее впечатление — подавленное. Фильм с издевательским названием "Сладкая жизнь" горек, аж перекашивает щёки. Таково было первое впечатление, с которым я ходил полдня. Потом проступило во тьме нечто светлое. Вероятно, единственно светлое, что есть во всей картине. Равнодушная природа, девушка с лицом ангела с картин умбрийских мастеров — Паола, не та ли Мадонна, которую так судорожно разыскивали всем кагалом? И это ничего, что Марчелло не услышал или не хотел слышать её зов из-за гула моря в последней сцене фильма. Главное это то, что мы увидели её замечательную улыбку. А Марчелло пусть идёт своей незамысловатой дорогой, пока не раздастся за его спиной железная поступь статуи командора.
[600x258]
Читать далее...

С каждой прочитанной мною книгой Лео Перуца чувствую себя перед неразрешимой загадкой — каким образом лихо закрученные сюжеты его романов остаются захватывающими, будучи при этом начисто лишены дешёвой театральности и расхожих приёмов добывания саспенса. Издательства, впрочем, рекламируют Перуца спустя почти столетие после выхода его шедевров кинематографической по сути жанровой привязкой к триллеру. Вот и "Шведский всадник" — совершенно сконструированный триллер. В буквальном смысле это так, потому что начав читать роман остановиться практически невозможно — читателя бьёт дрожь от нетерпения пока поток действия не вынесет его на последнюю страницу, последнюю строчку, к последнему слову. Он предугадывает, в тревоге, краткость времени, отпущенного ему для предстоящего чтения — поездка в транспорте, свободная минутка, краткие мгновения вечернего бодрствования в постели с книгой в руках. С первых же страниц читатель погружён в ток гениально для исторического романа локализованного действия, в малом несущего эпохально большое. Уловленный Перуцем тон времени зиждется не только на глубокой эрудиции и знании впечатляющих деталей, но и на историчности языка, которым говорят персонажи. Ещё одна особенность — многозначительность этих деталей сопряжённое со знанием, что даже очевидно необъяснимое рано или поздно найдёт у Перуца более или менее рациональное объяснение вкупе с объяснением мистическим. Эта познавательная полифоничность и сближает его с течением магического реализма. Впрочем, ни в "Шведском всаднике" ни в каком-либо другом своём романе Лео Перуц не сводим к одному течению, одному если хотите прочтению. Что роднит их, проходит красной нитью через большинство его романов это игра с читателем. Вот и в Шведском всаднике Перуц затевает с ним увлекательную партию. В отличие от обычных пряток детективных сюжетов, когда читатель должен разгадать в дежурном садовнике убийцу, Перуц вооружает читателя разгадкой в первой же, пояснительной части романа длиною в дюжину страниц. Скелет простенького детектива набросан. А дальше начинается высокое искусство. Даже зная развязку, читатель оказывается вовлечён в хитро продуманную структуру фабулы предполагающей множество отдельных перипетий и поворотов, дабы вырулить на конечный ведомый читателю финал. В этой игре в классики по E2-E4 всё взаимосвязано, каждый ход важен, а слово неслучайно. За каждым преступлением неминуемо следует заказанное к нему же наказание — из самых безжалостных только намеченная в первой части сцена прощания с дочерью. Вряд ли кто-то способен не содрогнуться читая её. Шведский всадник не столько захватывающий триллер, сколько гид к тому аду, который, как известно, только внутри нас и нет его страшней.
[314x499]

Когда в последних кадрах суеверный цыган Забит с бухты-барахты решает чесать через поле, невольно задаёшься вопросом. А что, собсно, это было? Трагикомедия? Некий штамп, скрывающий невозможность подобрать более подходящее определение для картины "Время цыган". Вроде как есть и смешное, ещё больше грустного, ну, значит, трагикомедия. На самом же деле полный жанровый винегрет, набор измов и чужих эстетик — явный сигнал, что форма вторична, а главное именно содержание. На выходе — эстетика своя, своё блюдо приправленное особым центрально-европейским колоритом дрессингом.
Цыгане — благодатная тема. Старый романтический топос — кусок архаики в самом центре Европы. И во всякие серали и к кублаханам подаваться не нужно. Ныне же кольцо вкруг оазиса архаики стремительно сжалось и продолжает сжиматься что петля на шее Перхана, решившего повеситься следуя по стопам романтических героев. Впрочем это ещё вопрос кто за кем следовал. Кольцо это — не выковырянная из носа метафора. Всё проще — цепь сараевских высоток на горизонте недвусмысленно нависает над цыганским поселением. Жизнь же их — мельтешение на крошечном пятачке. Даже жилище не солидно, того и гляди улетит. Всё существование без всяких полутонов. Прямой диалог с Богом. Игра ва-банк. Полный успех или полное поражение. С какой удивительной чёткостью выведен в фильме этот максималистский императив! В любви, вражде, радости и горе одни лишь контрасты, как любимый индюк Перхана, оказавшийся в супе. Архаика прёт через бабушку, наделённую ещё и целительными способностями. Она отречётся от внука, когда того вырвет из привычного мира силою любви к больной сестре и желанием заработать капитал для женитьбы. В банде Ахмета, куда попадает Перхан сохранить архаичную невинность, конечно, не удаётся. Снующие по площади на фоне величественного миланского собора рабы, Перхан тренькающий на пианино свою домашнюю аккордеонную мелодию ныне в доме, куда он залез воровать — всё это иллюстрирует бездомность цыган там, где места для них нет. Как ни пытался Перхан скопировать позу мужчины с рекламного плаката - весь этот мир не их, а их — стремительно распадается. Их дом улетает, сгорает. Их дом лишь, чтобы в нём повеситься, а время их давно прошло. Перхану остаётся только мечтать о новом складном доме для себя и своей невесты — обещание построить для него дом Ахмет и выполнять не собирался. Цыганство в данном контексте вовсе не клеймо национальности — думаю, что метафора шире и охватывает в более широком плане традиционный уклад под прессом глобализации. Ведь Перхан цыган лишь наполовину, его отец — словенский солдат. Ахмет же, судя по всему босниец, во всяком случае мусульманин. Нечто естественное, нашему рационалистскому восприятию, нашим просветительским мозгам чуждое, но естественное, непосредственное, почти руссоистское существование улетучивается, гниёт, охвачено чудовищной гангреной. Запад, как когда-то индейцам Южной Америки, принёс им свои недуги, только вызвавшие в этом микрокосмосе развращение стократно большее. Неспособный в начале фильма зарезать индюка, Перхан режет брата Ахмета с лёгкостью, с которой даже индюков не режут и если поначалу ложки и вилки взглядом он двигает, чтобы позабавить любимую девушку (к слову, как целомудренно, как славно показана в картине эта любовь!), то в финале направляет разящую вилку в ненавистного Ахмета. Наконец, вернувшись из командировки, он не признаёт зачатого им же самим ребёнка, свой род. Вырождение, оно же заражение. И как показательно, что в него вовлечены оказываются даже ещё не родившиеся дети! Торговля детьми тут явственно метафора торговли будущим. Впрочем как и невозможность собрать деньги на операцию сестре Перхана в люблянской больнице.
Почему Перхан не остался в поезде? Почему, пройдя уже так далеко по пути саморастления, выкинув из жизни любимую жену, он не вернулся с новообретёнными сестрой и сыном на орбиту бабушки? Гравитация жанра! Ведь месть в списке ключевых слов, когда речь заходит о цыганах. Свадьбы, похороны — пики людского бытия, они же точки контраста. Эти качели носятся туда сюда со страшной скоростью — ещё вчера ненавидимый до чёртиков дядя получает из Италии карманный телевизор! Контрастный душ, не иначе...
Какой же в итоге "Время цыган" фильм — про- или антицыганский? С одной стороны, Кустурица эксплуатирует старый образ цыгана-вора, конокрада, шельмы. Неглубокий зритель увидит разве что подтверждёнными все свои предрассудки. С другой стороны, показал ли кто искры летящие от столкновения архаики и модерна с такой безжалостной и горькой точностью?
[700x470]
Читать далее...

Под расхлябанный музончик камера скользит вдоль обшарпанных улиц, миниатюрных домиков штатовской южной провинции. Всё знакомо всякому в Америке бывшему: озирающиеся по сторонам бродяги, мутные личности шебуршащие наличкой, богом забытые магазинчики, подворотни растянутых в бесконечность предместий. Годаровская чёрно-белость силится впустить в себя краски яркого солнечного дня. Наконец, камера бросает якорь в доме диск-жокея Зака — он как раз ссорится со своей. Нет, скорее она ссорится с ним, громя помаленьку обстановку. Особенно сердцу жаль многочисленные пластинки. Зак, обмякший на диване под тяжестью ссоры, едва защищается. Закономерный итог — кокнув ещё парочку дисков своя исчезает. У Джека, alter ego Зака, девушка тоже не подарок, но пилит онa медленно и оттого ещё болезненней. Их объединяет неустроенность и аморфность в мутных делах. Джек, которому больнее, принимается за работёнку первый и оказывается заманен в ловушку толстым коротышкой, классика жанра что сказать. Этот вечный сутенёрский риск нарваться на малолетку. Дальше всё ясно - сын оф а бич, паскуда этакая! В общем, один готов. Шар в лузе. (Бильярд играет в фильме немаловажную роль.) Зак тоже находит гнусную работёнку, хотя долго отказывается принимать заказ. Крах от этого не менее всеохватывающ — жмурик в багажнике, классика жанра, что сказать. Шпарящий на франко-американском жаргоне (мы в Луизиане) коп вяжет Зака, второй шар в лузе. И тюрьма — некая дыра (по-немецки даже так и есть Loch-дыра-тюряга), куда попадают из лузы бильярдные шары. Появление Роберто, убившего человека бильярдной восьмёркой - знаковым шаром в пуле - завязывает на метафоре бантик. Праздность выделана блистательно — камера ни разу не покидает узкое пространство камеры и после 20 с лишним минут зритель будто бы сам отбыл срок. Едва говорящий по-английски Роберто беспомощно шуткует, испытывая и до того натянутые до предела нервы сокамерников. Но самим своим присутствием он берёт огонь быкования, терзающий Джека и Зака до грызни, на себя. Он — громоотвод. Он же и спаситель. Сначала рисует una finestra - окно угольком, которым Зак отсчитывал дни, рисуя палочки на стене. Другой подход, что сказать. А затем находит и таинственный ход со двора на волю. Прямо как в американском фильме, подчёркивает Роберто. Побег, сакральное место фильмов о тюрьме, выведен подчёркнуто ненатуралистично — сбежали и всё тут. А дальше по полям, по лесам, за тридевять земель, через болота и реки, кишащие аллигаторами. Роберто готовит кролика по домашнему рецепту любой мамочки. Через его неутомимую болтовню выходит вся негативная энергия. Он нужен этим суровым мужчинам пока они идут вместе, ибо в них зашкаливает американская крутость. Роберто читает им Фроста по-итальянски. Куда уж смешнее? Нервно хохотнув Зак засыпает в безымянной сторожке, холодный, уставший и голодный — и только зритель ретроспективно примечает, что продекламированный, а затем обратно переведённый Роберто фрагмент из Фроста предвосхищает финал картины, так же как первое явление Роберто предвосхитило её начало. О, это печальный и прекрасный мир!
Реальный и сказочный — вот в чём магия Down by law. Сцены нарезаны подчёркнуто грубо. Действие не начинается с их началом и не заканчивается с их концом. Будто зритель сам прекращает следить за действием, устав и пресытившись. Танец Роберто и Николетты — пример мастерства оператора. План первый-танцующая пара, план второй-наблюдающие за ними беглецы.
Джек и Зак улетают из тюрьмы на Роберто, как на сказочном ковре самолёте, оставляя его в конце миру сказки, сами его покидая. Последний реверанс сказки — оба не знают куда приведёт их выбранная на распутье без указателя дорога. То ли на ненавистный запад, то ли на ненавистный восток. Шары снова летят, выпущенные какой-то неведомой силой. Их траектория расходитится, как расходятся под прямым углом две дороги. Встретиться им в этой игре уже вряд ли придётся. На прощание Роберто кричит двоим вдогонку, что было бы здорово, если бы они остались. Нет, это просто форма вежливости. Сказка должна кончаться одновременно с фильмом. Мы ведь живём в мире.
[700x481]
Читать далее...

Тарахтящие по брусчатке танки, гудящие в московском небе самолёты, почтительно ахающая толпа. Пешеходность обычно закреплённых за машинами улиц. Соответствующая музыкальная подкладка меняющаяся в процессе удаления от одних динамиков и приближения к другим. Гуляющие семьи, гуляющие гуляющие. Двое омоновцев держат за киоском "Табак" приунывшего верзилу, мент-коротышка, молодецки поправив головной убор, бьёт его кулаком в скулу. Слышен характерный стукохруст, но верзила не падает. В целом, настроение приподнятое. Как важная рыба среди мальков плывёт по тротуару ветеран с кольчугой из орденов, завернувшись в морщины, в руках букет. За ним семенит женщина, видимо внучка. Прохожие кто почтительно оглядывается, кто продолжает снимать ревущие самолёты. Власти разогнали облака. Ничто не должно мешать празднику. Идеологические облака, разумеется, тоже подлежат разгону. К вечеру праздник замыкается в интимное. Бросаются за столом пробные шары воспоминаний о людях войну переживших в сознательном возрасте - три-четыре поколения, пока это возможно, но скоро интимная компонента исчезнет выкристаллизовавшись в единичные легенды о "бабушке, которая вспоминала, что говорила её бабушка", а останется только компонента казённая, сиречь лоснящаяся и рябая харя Хирурга с ворохом георгиевских лент, за Берию, за Сталина. Сам усатый этот день не любил - и новых декабристов побаивался, и результатами войны доволен был мало, чего не скрывал. Вместо победоносного торжества коммунистической идеи от Ла-Манша до Бирмы малой кровью нескольких отборных дивизий огромный, неизмеримый урон, опустошение не только целых поколений, но и бескрайних территорий самой развитой, европейской части страны. А у капиталистов, напротив, план Маршалла и экономическое чудо и "длинная телеграмма Кеннана" как привет вчерашним союзникам. Причин отмечать 9 мая у Сталина действительно было мало. Зато они были у народа, за чьё долготерпение на знаменитом банкете Сталин поднял свой знаменитый тост.
На просторах Фейсбука столкнулись лбами два лозунга. Как все лозунги, оба - упрощение сложных материй, но сам их выход на арену состязания за умы показателен. Первый - оголтело-безумный "Можем повторить", второй - коряво переведённый с немецкого "Никогда снова", хотя лучше было бы просто "Больше никогда!" или просто "Никогда". В первом - рёв хулигана после первого удара в лицо опешившей жертве "тебе ещё ё-нуть?". Во-втором - мудрость, но плод опыта до дрожи чужого. Растение из другого интеллектуального климата, обречённое зачахнуть на российских просторах, затоптанным обвинениями в пораженчестве и трусости. Это вечное обвинение в пораженчестве. Что нам и правда стыдиться своей военной мощи? Это пусть немцы скорбят и стыдливо накрывают свои танки брезентом, таков затянутый в унисон мотив. Пусть все танки накроют брезентом раз уж совсем без них нельзя, но когда у власти военные требовать этого наивно. Скрежещущие танки давят живую память о войне, вытесняя её на обочину внимания, откуда её разметает в ничто ветер десятилетий. А вождь на фоне вождя, Хирург бравший Берлин и город-герой Луганск, наоборот, раздаются до исполинских размеров, завладеют 9 мая, отольют из чужих костей, кошмаров и крови свою очередную царь-бомбу. Это будет ещё при нашей жизни. Нам же повезло быть поколением третьим-четвёртым.
Для моего деда 9 мая всегда был главный праздник, потому что 9 мая им в детдом привезли потерявшие стратегическое значение солдатские пайки. И больше не нужно было собирать оставшиеся за отдыхающими москвичами яблочные огрызки.

Поколение без ориентиров. Когда отцы возвращались с войны, они были малы, потом пришли сытые и благополучные пятидесятые с лёгким джазцом, не тем, настоящим, выродившимся в бибоп, а тем попсово-эстрадным, рвущимся из радио бодрым вот именно что джазцом, обязательным телевизором, монохромными родителями. Куда силушке богатырской деться? У стендалевского Сореля была в схожей ситуации попадания в эпоху без подвига хотя бы идея фикс о преуспеянии, восхождении на вершину. У героя Дина, носящего говорящую фамилию Старк (то бишь "сильный") такой терапии занятием не было — он уже с рождения принадлежал к счастливым ну если не десяти, то уж точно ста тысячам. Типаж Старка, конечно, повторяется в истории с завидной регулярностью, до механичности. В фильме Рея поэтому и царит некая универсальность трагедии, снятой с точки зрения вечности. Развернувшаяся за один день трагедия шекспировского размаха с Джимом Гамлетом. Даром что он не сирота, но отцы в фильме, все — холодная функция у Джуд, бесхребетный слабак у Старка, фигура совсем уж мифическая у Плато - показаны в очень невыгодном свете. Удивительно, но некое подобие отцовской роли в фильме принимает на себя инспектор Фремик. Здесь у Рея уж слишком до карикатурности, как с Джуд-самкой переходящей к сильнейшему самцу, заточены на одно образы героев — впрочем это так же служит величавости трагедии. Особенно ей служит центр, вокруг которого совершается действие — планетарий. Отцы двигали миром, а в ночи бунтарский дух привёл Старка всё же понажимать кнопочки. Привёл обжить заброшенный дом, вступить в жизнь раньше, чем содержимое головы и жизненный опыт научат со всеми этими земными причиндалами обращаться. Это как тот момент в развитии ребёнка, когда годам к двум он уже свободно бегает-прыгает-лазает, т.е. мало чем отличается от ребёнка пятилетнего, но по умственному своему развитию недалеко ушёл от полутора годовалого. Другое дело, что усмотреть-доглядеть за двухлеткой проще, чем за 20 летним, считающим себя, к тому же, превыше всяких советов, особенно исходящих из затхлого отцовского кабинета. И момент столкновения воль таких вот детей показан в "Бунтаре" восхитительно. Все эти жалкие подначки и взятие "на слабо", нарушение глупых неписанных правил, как тогда, когда Старк наступает на герб университета выгравированный в полу и, конечно, борьба за девушек. Битва на ножах у подножия кинотеатра правильно сводит акцент на первобытно-общинность происходящего — кажется, что сошлись герои какой-то новеллы Мериме, а не благополучные американцы. Так и состязание на машинах выстроено как некое ритуальное действо. Старк-то его, кстати, проиграл, зато выиграл жизнь, пускай чтобы вновь рискнуть ею спустя несколько часов. А что же Плато? Если Старк идёт по жизни влекомый гамлетовскими противоречиями, но не в чьей-то тени, то Плато, попав в его тень, получает образец для подражания. Этот образец даст ему сил пройти до конца путь поиска мифического отца. Застреленным полицией, но с незаряженным пистолетом. Такая же детская смерть как и у главаря банды хулиганов База, который разбился в состязании "на слабо" со Старком. Иногда время жизни созерцательной, а не деятельной. Особенно, когда действовать негде.
Прошёл ли Джим Старк этот турбулентный момент в конце фильма? Перестал ли его мир стоять вверх тормашками как в знаменитом кадре ссоры с матерью? Возможно, что да. Весьма символично, что Плато погибает в куртке Джима, он — его двойник. Ещё в полицейском участке в самом начале картины Старк пытается укрыть его. Таких возвращающихся символов в картине Рея предостаточно и читаются они легко. И стильность, стильность, стильность каждого кадра (не только перевёрнутого), насыщенность действия. Всё это в трагедии, опалившей и в реальной жизни судьбы актёров. Три главных героя покинули этот мир не по своей воле. Кажется, что легенда зачастую, самосовершенствуясь, начинает дописывать сама себя.
[500x191]
Читать далее...

Интересно, что всё равно многие твердят про безопасный атом, про выгоду от использования АЭС, суют под нос расчёты цены за электроэнергию, осыпают силлогизмами про кирпич, который может упасть на голову. На самом деле, повторение аварии подобной чернобыльской лишь дело времени. У нас уже была Фукушима. Тогда нам говорили, что виновато было японское раздолбайство - японцы-де построили станции в сейсмоактивной зоне. В аварии в Чернобыле - раздолбайство советское. Когда, не дай бог, рванёт где-нибудь во Франции или Бельгии, где каждый месяц почти инциденты (а именно их переход количества в качество приводит к катастрофе), то нам расскажут про вину исламистов или ещё про что-нибудь. Но никогда не произнесут вслух, что атомная энергия - чудовищно опасная игрушка - всё равно, что сушить волосы перед включённым двигателем боинга. К сожалению, атомное лобби гребёт такие деньги, что в большинстве стран от АЭС не только не откажутся, но и бодро будут строить новые. А когда в очередной раз рванёт, найдут козлов отпущения, твердя о чрезвычайно редком стечении обстоятельств, достойном всяческого сожаления.

Желающий сказать всё обо всём (а такое желание может охватить, заметим мимоходом, лишь очень молодого человека) неминуемо придёт к сказке. Это не игра слов — просто язык мудрее отдельных людей. Всё в первенце Уэллса сказочно: хлопья снега (белоснежная невинность детской души), падающего на отчий дом, из которого маленького Чарльза изгоняют силой, стяжание несметных богатств — хорóм, копей, принцессы (дочери президента), обернувшаяся скорее мачехой (привет Фрейду), его борьба с Кощеем, наконец, его падение и постепенное превращение в "синюю бороду". Кинематографическое новаторство (перспектива снизу, как бы из первого ряда партера, наложение кадров, развёртывание сцены вглубь) только усиливает это ощущение, а на тогдашнего зрителя должно быть действовало завораживающе. Фильм, как и любая сказка, вышел надвременным. Старение ему в цифровой век не грозит, даже если оригинальная плёнка осыплется в пыль.
Итак, одно возможное прочтение — сказочное. Сердце выше злата, а злато — горе сердца. Мóлодец остаётся стареть один в своём замке. Собрав все земные сокровища кроме одного, о котором и сожалеет умирая.
На третий год мировой войны миру так безоговорочно требовалось прожить все деятельные утопии до конца — Кейна одни называют коммунистом, а другие — фашистом. Он и был и первым, и вторым, и третьим. Вечно человеческое прожектёрство во имя абстрактной справедливости и против не менее абстрактной же "системы". Поэтому предвыборная речь Кейна неотличима от речей Трампа. И не думаю, что мир с большим удивлением узнает в грядущие месяцы какую-нибудь его тайну à la Стросс-Кан. Политика как и экономика до этого оказывается лживой химерой. Следующая дверца — чародейство-лицедейство. Жене-примадонне — свой маленький Байройт. И что же? Единственный хлопающий зритель, будто злобная пародия-перевёртыш на первые хлопки Николая на премьере "Жизни за царя", в нём сам Кейн. Он же напишет разгромную рецензию — объективность может выродиться в гордыню. А может из неё и вырастает?
У сказки несколько рассказчиков. И в этой полифонии красота формы "Гражданина Кейна". Первый эскиз, набросанный в ролике кинохроники, на самом элементарном нарративном уровне. Но в отшлифовке и выравнивании — грех упрощения. (I don't think there's one word that can describe a man's life.) Жизнь человека не последовательность грамот, дипломов и общих снимков на стене его дома. Фильмов подобных показанному в первые десять минут картины Уэллса с тех пор наснимали миллион, а вот последующие его полтора часа — на вес золота и товар штучный. Бутон розы-то служит лишь приманкой для зрителя, причём достаточно простой, навроде морковки перед носом зайца, чтобы он стремился по ухабам деталей рассказов знавших Кейна на протяжении его жизни. Собирается пазл, реальным воплощением которого станут те, что "жена-певичка" будет собирать под скучными и хладными сводами замка. Уэллс, в отличие от Стендаля (Сорель) и Бальзак (Люсьен), поведал нам не о тяжести восхождения на вершину. Весь фильм кричит — на вершине этой делать нечего. Кого туда угораздило попасть (дом на золотой жиле), то лучший выход нестись с неё кубарем или ещё лучше на салазках вниз. Это и пинок под зад "американской мечте" и двум европейским мечтам — о рае для трудящихся (не зря о смерти Кейна написала даже советская газета "Беднота") и о райке для белобрысых скуластых голубоглазых великанов. Удивительная смелость, надо признаться!
Режиссёры последующих поколений растащили, буквально препарировали "Гражданина Кейна" на отдельные фрагменты. Посещение старика-свидетеля в больнице, просящего напоследок принести сигаретку одна из таких сцен. Но не только это и сказочный характер делает этот фильм Орсона Уэллса таким актуальным. "Не верьте всему что говорят на радио" — в эпоху, когда благодаря интернету ожили казалось давно забытые суеверия, предрассудки и заблуждения "Гражданин Кейн" можно смотреть и как метафору-предупреждение против всесильности средств массовой информации. Декларацию честности своей газеты Кейн, уволивший друга-рецензента, рубанувшего в своей статье об оперном дебюте его жены правду матку, разрывает. Она не стала документом сравнимым с Конституцией. Но как догадывается прозорливый зритель, это сравнение вовсе не в пользу последней. Просто здесь гордыня-принципиальность Кейна, пожалуй, второй раз за фильм оказывается послужила доброму делу.
И ещё сказочное напоследок. Между рассказчиком и слушателем всегда нитей больше, чем между сказкой и двумя. То, что именно зритель видит финальный красивый завиток последней буквы, а журналисты удаляются ничего собственно не накопав страница последняя. А за ней как в старых книгах лишь общий вид замка с искупительным дымом из трубы и надпись "конец".
[700x466]
[SIZE=1]
[URL=http://www.liveinternet.ru/tags/%E2%E5%EB%E8%EA%EE%E5+%EA%E8%ED%EE/]Великое кино - серия заметок о Читать далее...

Есть художники, чей жизненный путь — "бутерброд с мёдом и альпийским маслом", как говорил о своём в одном из интервью Набоков, сводя резкость с бегства от двух тоталитаризмов — чумы и холеры XX века. Каждый же шаг, каждое движение других мастеров отмечено железной поступью рока — стороннему наблюдателю, заворожённому всякой оступью канатоходца в ретроспективе, и страшно, зная наперёд этапы пути, и в определённой мере радостно от своего соглядатайства. Падение возвышает канатоходца. И таких падений у режиссёра "Танца вампиров" Полански было как минимум два.
Странное чувство, схожее с описанным ваше, посещает при просмотре ленты "Dance of the Vampires". Какой муравейник зла разворошил в нём режиссёр, что спустя два года банда изуверов люто распотрошила его бывшую на сносях жену?
Что ж, большинство зрителей не увидят в "Танце вампиров" ничего кроме немного старомодной, занудной, но местами прикольной пародии на фильмы про вампиров. И вроде бы действительно, юмор в картине чрезвычайно искусный, милый и балансирующий между кабаретной гэговостью и сливками for the happy few. Чего стоит хотя бы ответ Шагала, хозяина постоялого двора, где остановились двое путешественников, ставшего вампиром, девушке тычущей в него распятием - "Тебе попался не тот вампир!" (Шагал — еврей.) или совершенно гениальная рожа, которую Полански, сыгравший Альфреда, ученика профессора Абронзиуса, скорчил увидев в замочную скважину орудовавшего над Сарой, дочкой Шагала, вампира графа фон Кролока. (сиречь Дракулу) Не рассмеяться при виде этой рожи может разве что совсем лишенный чувства юмора человек. Фильм в самом деле ориентируется на многочисленные штампы экранизаций вампирской тематики, но я бы говорил не о пародии, а о новом прочтении мифа, так же, например, как в случае с охлобыстинским "Идиотом". Ни один автор пародии не впустит в своё произведение столько от первоначальной серьёзности - смеяться так смеяться, а страшно-жизненное может только дезориентировать и смутить настроенного на волну стёба зрителя. Вот тут у Полански не вяжется с пародией. Да и сам он отрицал пародийный характер фильма. Слишком много в "Танце вампиров" от изначального мифа, замогильного холодка, обнажённых клыков и сломанных злом судеб.
Итак, бесстрашный, а потому тупой профессор, прослывший у своих коллег придурком, отправляется в Трансильванию со своим учеником, Альфредом, на вампирью охоту, движимый прежде всего научными интересами. В отличие, от символизирующего опасность просветительского сования носа в тайны мира сего профессора, Альфред самый человечный персонаж фильма. Красивые девушки с открывающим блаженство декольте ему интереснее, чем вся эта возня с чесноком. Бедолагу тянет какое-то слепое послушание за профессором во все передряги, из которых паре удаётся выйти лишь благодаря его молодости. Это — жизненность, и она не даёт Альфреду прикончить графа фон Кролока и его "противного" сына осиновым колом. Не человечье это предназначенье кончать со злом даже в региональном масштабе. Даже ради Сары он не способен переступить через ужас — никакие тренировки на подушках не помогут. Он ещё и растяпа, теряющий саквояж с чесноком и распятьями, и его же в конце доводит до беды любовь к спасённой им Саре. Через них зло вампиризма приходит в мир — таков объявленный финал всей картины. Они — не герои, именно поэтому симпатичны.
Если говорить общо, то кажется, что фильм про то, что бывает такое зло, которое не надо трогать, с которым не надо воевать и искоренять. Как некоторые бактерии кишечника — оно необходимо для мироздания. Жители деревни вполне себе смирились со своим маленьким минотавром, время от времени выбирающим жертв среди красивых девушек. Нездоровый интерес кочующих позитивистов только лишь нарушил равновесие между добром и злом, в результате зло попёрло в наступление, а у добра, как у Папы Римского в шутке Сталина, оказалось недостаточно дивизий. Зло вполне себе оскаливается, но в такие моменты поможет здоровый пофигизм и понимание вышеописанной нужности его в мире. И правда, лучше всем верить, как жителям деревни при виде покусанного трупа Шагала, что это были волки. Жить будет спокойнее. А когда совсем заиграет, то можно спрятаться под стол как сделала горничная при появлении вампирьего мажордома на постоялом дворе, покупавшего там свечки. Устроиться со злом можно, а войне с ним человек, расхлябанный трус, обязательно проиграет. Значит ещё одна апология, только более элегантная, чем "Заводной апельсин", зла? Скорее оборонительная апология, впрочем.
Теперь о другом, да не о другом. Банда Мэнсона хотела расправиться с продюсером, отклонившим сотрудничество с лидером секты, но обнаружила в арендованном доме Шэрон Тейт, беременную жену Полански, и её друзей. Есть и такая версия убийств. Так ли это было или нет, но и сам чудовищность расправы и её абсолютная беспричинность, образуют контраст с обаятельным и чудаковатым, слегка доморощенным злом "Танца вампиров". Эта страшная и смешная сказка, повествующая о том, что лучше любить принцессу, чем Читать далее...

[200x317]
Этот изданный в 1981 году "скромным" тиражом 500 тыс. экземпляров сборник наиболее значимых произведений нашего первого просветителя Д. И. Фонвизина помимо хрестоматийной комедии "Недоросль" знакомит читателя с прозой и публицистикой друга свободы.
Открывающую однотомник комедию "Бригадир" можно смело назвать генеральной репетицией перед "Недорослью", который по праву считается самым сильным фонвизинским произведением. Впрочем, охват проблематики, глубина сатиры, художественная убедительность в "Бригадире" заметно уступают позднему шедевру. Сюжет, зиждящийся на высмеивании перевлюбившихся друг в друга бригадира, советницы, советника и бригадирши, сконструирован водевильно просто, полон весьма банальных диалогов, обыгрывающих балаганное охмурение чужой жены a la commedia dell'arte. За всем этим фейерверком мнимой галантности не ускользают от внимательного читателя критические по отношению тогдашнему обществу реплики, в частности, когда советник делится с Добролюбовым своим мнением о неискоренимости российской коррупции ("А я так всегда говорил, что взятки и запрещать невозможно. Как решить дело даром, за одно жалованье?") Однако подобные высказывания порою не столь элеганты, как в "Недоросли" и потому кажутся топорными. Что в "Бригадире" не устарело за века так это та заставляющая смеяться в голос лихость, с которой Фонвизин высмеял галломанию дворян на примере сына бригадира и советницы. Та уродливая каша из французских и русских слов, на которой изъясняются эти два персонажа уморительна. Но неспособность выразить своих чувств на одном языке ещё и характеристика внутреннего мира героев. Они как бы убого застыли между Россией и Парижем, не в состоянии пристать нигде, оставаясь духовными бродягами. Если у советницы такой поворот вызван скорее всего поглощением французских романов, то сын, конечно, глубочайший символ. Отец-тупой солдафон, символизирует петровское время, когда ценились весьма простые качества, прямолинейное послушание, грубая сила. Когда рассуждать брался за всех один Преображенец. Сын же Иванушка символизирует новое поколение, попавшее под вестернизационный эксперимент. То ли материалец оказался посредственен, то ли сам перенос, во всяком случае качественный оказался невозможен, но имеем что имеем. Косноязычного Иванушку, бредящего Парижем, возненавидящего всё русское, вплоть до родной матери и отца, которого он завуалированно называет псом. Сам процесс прививки западной культуры представляется в Бригадире устами того же Иванушки гениально просто: "Всякий, кто был в Париже, имеет уже право говоря про русских, не включить себя в число тех, затем, что он стал уже больше француз, нежели русский". Сама русскость характеризуется как несчастье. Фонвизин-сатирик вывел здесь довольно радикального персонажа, едва ли не предшественника нигилистов Достоевского, положительные же герои - Софья и Добролюбов - кажутся плоскими рупорами авторских сентенций. Удивительно, что спустя всего чуть больше десятилетия Фонвизин выводит того же бригадира-призрака петровского прошлого, но на сей раз с положительным знаком. Пожалуй, лишь Гоголь 70 лет спустя с той же лёгкостью будет воспевать то, что вчера клеймил. Преподавая в школах "Недоросля" делают обычно упор на очевидно-сатирическое, per se смешное. На это очевидно дуалистичное в комедии, а именно противопоставление скотского и человеческого с триумфом просветительского начала в финале, но просветительского по-фонвизински. Обращением, создавая своего героя, к петровской развилке русской истории. Стародум — безусловно тот главный герой комедии. Именно он, а не Митрофан образует источник притяжения и движет действие даже ещё не появившись в скотининском доме. Каков он? Очень пожилой по тем временам человек (за 60 лет), воспитанный отцом на доблестях петровской эпохи. Отсюда черпаются Стародумом все его высказанные в пьесе суждения о преимуществе достоинств над знатностью, военной выслуги — перед придворными интригами. Особо показателен рассказ о друге молодости Стародума, некоего графа, чьего имени "он и вспоминать не хочет". Обоих развела война (судя по всему с Турцией). В то время, как Стародум собирал раны в боях, граф успешно продвигался по карьерной лестнице, несправедливость чего заставила "лежавшего в тяжкой болезни от ран" выйти в отставку. После короткого придворного интермеццо ("лучше вести жизнь у себя дома, нежели в чужой передней") Стародум отправляется в Сибирь (своего рода Эльдорадо), откуда возвращается богатым человеком. Так автор собственноручно вознаграждает благонравие. В этой Вселенной Фонвизина проповедуется меритократическая утопия, тем более далёкая, что сам же он устами Стародума признаётся: лечение властей невозможно — скорее врач рискует заразиться. (Привет всяким Кудриным) Впрочем и спасение естественному браку по достоинству Софьи и Читать далее...

Это прекрасно! Попалось на итальянском, но есть и перевод: ист. http://lib.ru/INOOLD/WORLD/novellino.txt

НОВЕЛЛА LXXIII


[О том, как султан, нуждаясь в деньгах, хотел найти предлог,
чтобы осудить одного еврея]

Султану, нуждавшемуся в деньгах, посоветовали найти предлог, чтобы
осудить одного богатого еврея, который жил на его земле, а потом забрать его
несметное имущество. Султан послал за этим евреем и спросил его: "Какая вера
самая лучшая?" А про себя подумал: "Если он ответит: "Иудейская", - то скажу
ему, что он оскорбляет мою веру. Если же ответит: "Сарацинская", - спрошу,
почему тогда он сам держится иудейской".
Но еврей, выслушав вопрос султана, ответил так: "Мой повелитель, у
одного отца было три сына и был у него перстень с камнем, ценнее которого
нет на свете. Каждый из сыновей просил отца, чтобы он перед своей кончиной
оставил этот перстень именно ему. Отец, видя, что все они хотят одного и
того же, послал за искусным ювелиром и сказал: "Сделай мне, мастер, два
перстня точно такие, как Этот, и вставь в них по камню, похожему на этот".
Ювелир сделал перстни столь сходными, что никто, кроме отца, не мог
узнать, какой из них настоящий. Потом отец позвал одного за другим своих
сыновей и каждому, втайне от других, дал перстень, так что каждый стал
считать себя обладателем настоящего перстня. Правду же знал только сам отец.
То же скажу тебе и о трех верах. Только отец Всевышний знает, какая из них
лучше, мы же, его сыновья, считаем хорошей каждый свою".
Султан, выслушав такой ловкий ответ и не найдя, о чем бы еще спросить,
чтобы потом осудить, отпустил его.

Фауст Гуно — одна из последних поистине великих опер, которую мне до вчерашнего дня ещё не приходилось видеть на сцене ни в концертном исполнении, ни в полноценном. Восполнить этот недочёт удалось благодаря интенданту Земперопер, который вдруг взял, да и поставил в начале апреля два (!) представления Фауста. Я возможно напишу значительно короче, потому что так часто бывает — когда многое возмущает писать проще, чем когда всё нравится. Вчера мне понравилось почти всё — спектакль и на музыкальном, и на сценическом уровне выдался на славу. Несколько лаж в оркестре немного подпортили общее впечатление от игры капеллы, но что же поделаешь. К сожалению, уровень игры оркестра дрезденской оперы сильно зависит от дирижёра и варьируется от случая к случаю. Певцы же пропели свои партии в целом хорошо. Wookyung Kim (Фауст) пожалуй был вчера лучшим: удивительно приятный тембр, культура исполнения, чувство непростого стиля французской оперы, хорошая дикция. Верхнее до в каватине взял осторожничая, но всё же чисто. Канадский бас-баритон John Relyea впечатлил меньше. Ему нельзя отказать в определённой грации, ловкости, умении обходясь с не очень богатыми природными данными выжать из них всё по максимуму. Однако бас без настоящего нутряного низа не бас, а временный эрзац, впрочем вполне неплохой. Этим же прилагательным можно описать вокал певшей Маргариту Olena Tokar по первости удивившей открытым звуком в начале фраз, но позже сыгравшей и исполнившей всё не посрамив ни славянскую вокальную школу, ни славный град Лейпциг, солисткой ансамбля оперы которого она является.
Что меня по-настоящему впечатлило была постановка. Истинное действо, порой граничащее правда с китчем (молния, попавшая в дерево под которым укрылись Фауст и Маргарита), однако мощное, с интересной, но не заумной концепцией. Ради таких постановок стоит в оперу ходить — никакие DVD не заменят этих возвышенных ощущений. В первом действии иллюзионизм на иллюзионизме: старикашка-Фауст лёгким движением руки превращается в молодого Джекичана, накручивающего акробатические колёса. Сильно сделано! Гран мерси! В хоре крестьянки, шлюхи, солдаты, джентльмены. Тоже неплохо — сведённая до нескольких элементов выборка. Массивные зеркала и оптические приборы для концептуальной нагрузки происходящего, но без постмодернистского адавайтебудеткруто. И сцена аутодафе в конце с настоящим огнём — снова чиркнуло по кичёвости, но ценится только общее впечатление, а оно позитивно. Игра со зрителем, но не в чапаева, как у режоперных вандалов, а умное вовлечение их в происходящее, диалог равных. Во многом отлично сохранён дух французской Гранд-Опера с её драконами, чертями и змеями, за всех трёх отдувались чудные собачки Мефистофеля.
В музыке совершеннейший мелодизм, медовость иногда до приторности, но не как от поп-музыки. Не приторность банальности, но приторности сладости искусной. Впрочем уже сам материал таков. Поймал себя на мысли, что в Фаусте Гуно Мефистофель фигура второстепенная — без него вышла бы отличная веристская опера про несчастную любовь.

В истории вряд ли найдётся более радикальное антипросвещенческое высказывание, чем "Заводной апельсин". Высказывание требующее определиться. Не позволяющее занять промежуточную позицию. Радикальность поставленного в фильме выбора ставит всякого, кто соберётся хоть и бегло проанализировать картину перед сложным выбором — ограничиваться или нет сугубо технической стороной, не вдаваясь при этом в сущностный разбор, неминуемо ведущий на тонкий и скользкий лёд полемики о главном в человеке — и беда, если в этой полемике вы на разных с автором сторонах. В первом случае можно ограничиться воспеванием кинематографического новаторства A clockwork orange, абсолютной надвременностью того видения будущего, которое в фильме нарисовано. И действительно — изменив малое, подчас лишь детали и избегнув ловушки чересчур деятельной фантазии многих киноинженеров ромбовидных летающих трамваев из папье-маше Кубрик создал убедительную среду. Каждое вмешательство его в образ будущего оправдано и весомо, толкает зрителя к размышлению, вносит свои краски в общий колорит. Динамичный и смелый монтаж, иронично использованные для контраста со сценами садистского насилия классические фрагменты увертюр Россини к "Сороке-воровке" и "Вильгельму Теллю", а также "Шахерезады" Римского-Корсакова — всё это производит впечатление даже на современного зрителя — что уж говорить про первых зрителей фильма. Одним словом, бодрый, безбашенный, 'панковский' фильм про fuck the system на излёте такого же бодрого и безбашенного десятилетия. Но фильм очень опасный. Конечно, уже "Собачье сердце" несло в себе зерно опасности. Однако булгаковская повесть разоблачает радикальное, а посему уродливое вырождение просвещенческого проекта — советский большевизм и не ставит под сомнение Просвещение как таковое. Наоборот, в лице профессора Преображенского и доктора Борменталя Булгаков создал одни из самых на тот момент симпатичных его очеловеченных образов. Разумеется, со скидкой на условия, в которых они существовали, но кто мог быть альтернативой? Стоявшие за нансеновскими паспортами в очереди в Париже графья и бароны или Дан и Чхеидзе, никак не могшие решить в какой момент русская революция свернула с верного левого пути? Образы симпатичные, повторюсь, но Булгаков, а вслед за ним и ещё в себе Бортко показывают им жёлтую карточку с серьёзным красным оттенком, как бы говоря: "Осторожно! Именно ваш позитивизм, ваше представление о воспитании чрез просвещение привели к ЧК, которая есть высшая форма идей Милюкова и - о, боже, Толстого. Как и якобинский террор был детищем невинных умствований Вольтера и Дидро." Умеренность! Человечность! Лишь ткнув профессора и его ученика в первородный грех Просвещения*, авторы возвращают его к этим уже присутствующим в нём благодетелям открыто воспетым в книге/фильме. В силе же апологии зла "Собачье сердце" сильно уступает "Апельсину". Тумаки, которые доктор "выписывает" "говорящей собачке", конечно, тоже ненавязчиво намекают, что добро должно быть с кулаками и никакого толстовства, если оно хочет утвердиться. За всем тем тумаки "выписываются" за закрытыми дверями, а теснимый профессор выходит из положения с помощью deus ex machina, то бишь звонка крупной большевистской шишке. Фильм Кубрика идёт в апологии зла так далеко, что подходит к кромке фашизма. Падает ли он в его пропасть или нет я судить не берусь, но сама игра очень опасна и фильм я бы не рекомендовал смотреть людям с лабильной психикой. Хотя надо отдать должное режиссёру — он снял потрясающе убедительную оду злу, эпиграфом к которой могли бы служить слова Гамлета обращенные к матери: чтоб добрым быть я должен быть жесток. В первой трети фильма, до задержания Алекса со зрителем проделывают тоже, что позже испытает на себе в больнице сам Алекс — ему прокручивают одну за другой омерзительные сцены насилия, до отвращения, до рвоты, до необоримого желания закрыть глаза и остаться один на один с упоительным Россини. Этакая прививка от зла. Теперь-то мы на стороне добра, теперь всё all right. А происходящее дальше можно назвать экспериментом над зрителем. Вызвав в нём отторжение насилия, Кубрик доказывает последующими частями фильма его необходимость. После "лечения" Алекс — инвалид. Он нежизнеспособен. Противоречия общества, старые счёты, вечная фашистская борьба за место под солнцем делают невозможным его выживание. Любой бродяга того и гляди прикончит его, самоубийство — единственный выход. Создавая апологию зла в мире (дуалистичность всего сущего — свет-тьма, жизнь-смерть) Кубрик сильно рискнул качнуть чашу весов, склонённых Просвещением к торжеству добра уже в другую сторону — на сей раз в пользу зла. Соблазнительность зла, один из камней преткновения "достоевщины", у Кубрика служит возможно той же цели — утвердить теснимую философией всевозможных детерминизмов свободу воли, но граница между правом творить зло и правом творить зло весьма зыбка. Интересный парадокс — концепция "свободной воли" в целом* Читать далее...

Дабы никакие враждебные вихри и померанчевые дуновения не омрачили податие челобитной государю от бояр, купечества, горожан и вольных хлебопашцев во избежание непомыслимого несчастия -- осиротения ста сорока и трёх миллионов да с Крымом привоёванным. Дабы с хулою в серцех своея стогны града стольнаго в день сей достославный смирения, мольбы и всеохватнаго сопряжения царя с народом не поругали, богомерзких слов не лаяли ливералы презренные, супостатом смущённые, да прочий оглашенный и скорбный умом люд пред лицом ликования всенароднаго не бесновался, не кобенился. За Веру, Царя и Отечество не покладая дубинок каучуковых не за страх, а за совесть.
А мораль такова -- будут бить аккуратно зпт но сильно тчк

В этом сборнике поэзии XVIII века каждый автор представлен пятью-шестью произведениями. Исключение сделано только для Державина. Вступительная статья как и следовало ожидать от книги 1961 года издания пестрит отсылками к Ленину, не упускает из глаз революционное брожение даже там, где его не учуял бы нос самого решительного реакционера и главное - эта удивительная смесь молодого для советской власти интернационализма, взгляд на события в Европе с высоты общих для того времени процессов - пускай и сильно утрированно - и, в тоже время, национализм, здоровый и не очень. В целом, статья достаточно информативная и полезная. Произведения каждого поэта предваряет небольшая биографическая заметка о нём, которая готовит читателя к знакомству с ними, одновременно достаточно бесцеремонно толкая возможные интерпретации в нужное русло. А именно если уж не классовой борьбы и критики устоев монархического правления, то хотя бы восхищения народностью и уделом простого труженика. Сложно при этом сказать насколько и в какой степени сам выбор произведений диктовался идеологическими установками - современное издание русской поэзии, которое бы охватывало весь XVIII век мне отыскать не удалось. Кажется лишь, что составители в общем и целом следовали школьной программе в том, что касается самых знаменитых стихотворений - Ломоносова, Державина и др.
Из интересных впечатлений - насколько стихотворения силлабической, доломоносовской системы стихосложения (Кантемир, Тредиаковский) причудливо напоминают рэп. Пробегая их глазами невольно звучит в голове рэперская читка.
Кажется, что с каждым представленным в сборнике стихотворцем выкристаллизовывается гармоничный и широкий ток пушкинского языка, как порою высотное здание становится видно по мере снятия строительных лесов.
Тяжесть дряхлого языка всего лишь отличается от языка современного - она не преграда пониманию и художественной ценности, не преграда платоновской идее каждого конкретного произведения. Просто требуются определённая сноровка. В помощь и то, что мало по малу прогрессируя, читатель встречает меньше архаизмов и странных нынешнему русскому уху оборотов. Это ещё один плюс хронологического принципа в составлении сборника. Судя строго нельзя не отметить, что помимо подлинных шедевров содержатся в сборнике и вещи проходные, ценные как представляется лишь своим историческим значением - нечто благозвучное на русском языке из XVIII века. Что ж, что пройдёт, то будет мило.
В целом, "Лиры и трубы" замечательно знакомят читателя с допушкинской поэзией и остаётся только надеяться, что книгу переиздадут в слегка отрихтованном виде в том, что касается комментариев и вступительной статьи, в которых что ни абажурно-каминный фрондёр, то обязательно марксист-ленинец.