Русская опера — редкая гостья на мировых сценах, но "Онегин" благодря своей феноменальной популярности у западного слушателя образует тому исключение. Жаль только, что радость от встречи с добрым приятелем всякого российского любителя музыки принимает подчас у наших соотечественников странные формы. Вчера, к примеру, три барышни по соседству со мной, судя по их небрежным замечаниям и сопроводительной болтовне, имеющие весьма отдалённое представление и о Чайковском, и об опере в целом, горячо обсуждали лишь одно: у кого из исполнителей акцент сильнее. Украинскому басу была даже устроена небольшая овация в конце за видимо единственное его "достижение" — нашесть. Было даже экзальтированно выражено сожаление, что бас не играл Онегина. Эта поразительная фетишизация языка — откуда она? Не думаю, что здесь есть нечто специфически русское и могу легко представить на месте этих мамзелей итальянок или француженок. Скорее дело тут в невозможности оценить слышимое по каким-то другим критериям: музыка не трогает, действо кажется хрестоматийно-поеденномольным, гордость оттого, что басурмане слушают нашего ПИЧа бьёт в мозжечок и щекочет нервы... Как будто посетитель галереи перед картиной Пуссена "Царство флоры" вдруг начал рассуждать о достоинствах или недостатках обрамляющей картину рамы. Что до певших в субботу певцов, то, пожалуй, только русский Романа Пайера и Тичины Воэн, исполнявших Ленского и Филипьевну соответственно, можно было бы охарактеризовать, как весьма посредственный. Их пение действительно казалось временами злой карикатурой на акцент иностранца. У остальных же исполнителей разобрать можно было каждое слово и только действительно сложные фонетически моменты выдавали в них неносителей русского языка.
Что сказать о постановке? Великой её не назовёшь. Копошение в сундуке постмодернизма и выуживание оттуда давно набившего оскомину инструментария. Всё, как всегда, мимо музыки Чайковского, со своими глубокими и далеко идущими-загребущими концепциями, покоящимися на фундаменте почившего первоисточника. Чайковский не зря назвал свою оперу "лирическими сценами". А тут какой лиризм! Вместо сада в усадьбе Лариной в первой картине огромная ампирная зала с аршинными потолками-мечтой любого нового русского. Из убранства завёрнутое на американский манир в рулоны сено, символизирующее видимо селянский уклад, да трактор в глубине сцены. В сцене письма — пожалуй, удачно большущий книжный шкаф, в нише которого Татьяна свернулась клубочком, чтобы написать письмо. Ссора в той же ампирной зале, дуэль тоже, только из декораций появились канализационные трубы. В подвал спустились стреляться? В подвале этом почему-то идёт снег. Может это не подвал, а руина заброшенного особняка? А если идёт снег, то почему все так по курортному одеты? Вопросы, которые все режоперные умельцы специально сеют в умах зрителей и радуются как дети тому, что сумели их озадачить. Конечно, Маркус Боте тормошил бесчувственного и потерявшего доступ к устаревшему произведению зрителя, всякими экспрессионистскими фокусами: аффекты оголены, нет просто радости или горя — должно искрить и доходить до современного человека — кодекс поведения людей XIX века же ему непонятен. К чёрту этот кодекс — и Онегин смачным хуком отправляет Ленского в нокаут, а сам кудрявый поэт отвешивает Ольге такую затрещину, после которой удивляешься, что его за этот афронт не пристрелили на именинах, не дожидаясь дуэльных формальностей. Не обошлось и без неминуемой темы однополой любви — месьё Трике пел свои куплеты и раздевался, вылезая из огромного розового торта, и вертел обтянутой узкими штанами попкой. Гости на балу у Греминых — пёстрое сборище... Какие-то бравые швейки с певичками на коленях, но при этом кавалеры при смокинге и с бабочкой. Обычно современные спектакли либо серы и скучны, в них ничего не происходит, от концертного исполнения их отделяет одна только мимика и жестикуляция певцов да раз и навсегда избранные декорации на заднем фоне, либо перегружены пост-модернистской чепухой, неумелыми попытками приспособить первоисточник к вкусу современного туриста или бизнесмена, выбирающегося в статусное место раз в год. "Онегин" Боте как-то соединил в себе все минусы двух систем: временами он был до зевоты скучен и статичен, блёкл и беспомощен, а временами, наоборот, режиссёрская фантазия устраивала фейерверк, но салюты летели всё не туда, всё в зрителя. В целом, у меня сложилось впечатление, что Боте не справился с постановкой и "Онегин" дошёл до дрезденского зрителя изувеченным в сражениях с режиссёром.
Если бы не достаточно высокий музыкальный уровень спектакля, то такого ЕО можно было бы сразу сдавать на свалку отшумевших и погребённых навеки под рутиной Богем и Цирюльников оперных премьер.
Звёздами вечера были безусловно Кристоф Поль и Камилла Ниланд. Они образовали некое магнетическое поле, которое несмотря на потуги режиссёра обалаганить разворачивающуюся на сцене драму, держало зрителя в напряжении весь Читать далее...

В трилогии Кесьлевского кино мотивов обрело свой безусловный шедевр. Мотивами полнится кинематограф с зари своего существования — нарративная техника, унаследованная у старшей сестры-фотографии, матери-живописи и праматери-литературы, ибо в начале было слово. Мотивы — волнорезы сюжета — у Кесьлевского образуют целую сеть, обволакивающую как все фильмы трилогии вместе, так и каждый фильм в отдельности: сквозной мотив старушки, пытающейся засунуть бутылку в специальный контейнер на улице — своего рода экзамен на человечность, который сдают три главных героя трилогии. Такой же сквозной мотив — паром на Альбион, на котором, как на мосту святого Людовика у Уайльдера, собираются все главные герои трилогии в самом её конце. Только в романе американского писателя рассказываются истории погибших, а у Кесьлевского — выживших.
Мотивы цвета — самое, пожалуй, доступное в фильме. Цвета танцуют свой особый вальс то приближаясь, то удаляясь от зрителя. Богатство в диалоге с ним выразительных средств — от прямых до весьма зашифрованных — одно из главных достоинств всей трилогии.
Кроме сети общих мотивов и программного характера высказывания, а также общей в целом эстетики, все три фильма объеденяющей, "Синий", "Белый" и "Красный" настолько разные, что не будь некоего намеченного выше инструментария, то можно было бы утверждать, что сняты они разными режиссёрами. "Синий" — фильм-шок, в котором человек нокаутированный горем мечется в клетке времени. Никакого отношения, никакой эмпа- или симпатии к главной героине — только слепое заражение горем. Когда Жюли смотрит в больнице запись похорон мужа и дочери это предвосхищает весь фильм, который даже в своей деятельной части, долженствовавшей вроде обозначить возвращение Жюли к жизни, вертится вокруг бывшего, возвращая действие к моменту до катастрофы. Дописанная музыка, прерванная смертью автора, дочувствованная страсть к его любовнице, которую теперь на свой лад перенимает Жюли, поселяя её в их бывшем доме. Жюли зачищает прошлое, избавляясь от его видимых примет, но всё её существование подчинено его невидимому, неслучившемуся течению. Возможно избавление от груза прошлого и случится в начатом путешествии и слёзы в конце фильма пролог к освобождению, но говорить о том, что с возвращением к работе над незаконченным произведением мужа, она исцелена мне кажется преждевременным. Слёзы в конце фильма — такой же важный этап в битве чувствующего человека, как и сцена с таблетками, которыми Жюли было наглоталась в самом его начале, но точно не точка в его развитии. Точка, а может и точка с запятой будет поставлена на пароме в Англию.
"Белый" — если смотреть его в стык с "Синим" — производит эффект контраста. Конечно, это не комедия в привычном гэговом понимании жанра, но смешное в нём имманентно жизни. Даже сцена со стрельбой в друга в ночном метро (тут стоить отменить потрясающее чувство места у Кесьлевского, важность которого он подчёркивал и в своих интервью) и грустна, и смешна, словом, глубоко трагикомична — неслучайная рифма с "Синим" — только оказавшись на пороге или за порогом смерти человек, отталкиваясь ото дна взмывает к жизни. После первого, холостого выстрела, Кароль (Чарли, Шарло) спрашивает у Миколая ещё раз хочет ли тот, чтобы тот его убивал. Следует отрицательный ответ. Но чирканье о смерть вновь зазвучит главной темой в финале "Красного", когда все главные герои фильма окажутся единственными спасёнными кораблекрушения. В "Белом" много данелиевского: бодание с жизнью с улыбкой на устах, болтание в рессорах бюрократического аппарата, законов, стран. Стремление идти в ногу со временем, несмотря на хроническую хромоту. Кароль похож одновременно на всех данелиевских героев 90-ых: Мераба из "Паспорта" (интересно, что Каролу удалось вернуться на родину в чемодане — способ, который не прокатил у Мераба и Гамлета, но есть и другие сближения двух фильмов: звонки на последние деньги из автоматов, навязанные нуждой друзья, мотив неприкаянности), Настю, Олега Чагина (особенно в том, что касается опыта приспособления к новым экономическим условиям). Многое оказывается было в то время неразберихи, дезориентации и ценностного вакуума в России и Польше похоже. Нерушимый блок бандюков и бизнесменов, оборотистость которых выходила боком застрявшим в архаичном укладе. И для планируемого магазина "Икея" , вырывают у крестьян из под ног землю дорогой водкой и задушевным подкопом под сокровенное. На такую ли родину желал вернуться Кароль? В итоге все действия Карола, которые на первый взгляд казались хаотичными и подчинёнными единственной логике выживания, привели его к обретению мужской силы (в начале картины он — импотент) и возвращению жены. Если это жизнеутверждающее торжество победа, то, разумеется, пиррова.
"Красный" представляется мне наиболее удачным фильмом из трёх. Не только потому, что в нём скрещиваются судьбы всех героев серии, но ещё и потому, что он — трилогия в миниатюре. Сразу несколько повествовательных линий в прошлом и настоящем преследует режиссёр Читать далее...

Чтобы добраться до замка Везенштайн из Дрездена своим ходом, придётся пересесть из классической дойчебановской электрички, курсирующей между столицей Саксонии и городом Бад-Шандау на чешской границе, в предместье Хайденау, печально знаменитом своими волнениями ксенофобской черни, на едва превосходящий по размерам трамвай дизельный поезд по направлению в Альтенберг — центр зимнего туризма в Рудных горах. Недолгий путь его лежит через живописную долину Мюглица, одну из берущих своё начало на вершинах Эрцгебирге многочисленных речушек, так дивно настраивающих путешественника на меланхолический лад своим мерным течением, однако во время наводнений не раз сметавших этим же, но разбухшим в разы течением целые деревни под напором сплошного неудержимого потока воды, грязи, деревьев и мусора. Когда поезд через четверть часа нырнёт в первый на пути туннель — примета близких гор следует подать нажатием кнопки сигнал остановки, после чего выйти на пустынном, но ухоженного вида полустанке, обращая внимание при этом на непривычно большое для немецких станций расстояние между платформой и нижней ступенькой поезда. В крытом и застеклённом закутке, где пассажиры могут скрыться от непогоды — единственном, кроме витрины с расписанием и картой, а также автоматом для компостирования билетов, привлекающем внимание объекте — на удивление не пахнет мочой, что для таких подспудно манящих к справлению нужды мест даже в Германии не свойственно. Лесная тропа ведёт от станции прямиком к автомобильной дороге, вдоль которой можно пройти вплоть до места, где пешеходная дорожка берёт подъём, а автомобильная — юлит дальше, следуя за течением Мюглица. Этот подъём ведёт к замку, открывающемуся путнику во всей своей импозантной стати с его будто льнущими друг другу постройками-наростами веков и башней напоминающей маяк, незадолго до расхождения двух путей. Башня и лоскутность всего архитектурного ансамбля, создающего, тем не менее, единое и своеобразное впечатление, первое, что бросается в глаза. Рядом с замком расположен ухоженный парк, в котором можно полюбоваться различными видами роз и отдохнуть под негромкое журчание Мюглица. Спуск в парк по весьма отвесной парковой дорожке стоит предпринять до посещения самого замка особенно в пору переменчивой погоды - когда светит солнце, а в дождь как раз замечательно побродить по столь величавому замку. Семь веков насыщенных историями с трудом сводимы к музейному состоянию, но попытку такую в Везенштайне предприняли. Первая часть экспозиции посвящена самому знаменитому владельцу замка — саксонскому королю Йохану, знаменитому прежде всего своими возвышенными увлечениями и учёностью. Именно в этом доставшемся ему от отца владении один из немногих королей, отвечающих прекраснодушным представлениям о просвещённом монархе, перевёл на немецкий дантову "Божественную комедию". Кроме сохранившегося местами убранства покоев короля, любопытны многочисленные виды Везенштайна, украшающие стены зал — замок вдохновил дюжину художников от классицистов до романтиков. Вторая же часть посвящена средневековой истории крепости. То, что это не пустое слово посетитель убеждается оценив толщину замковый стен. От подземелья до надстроенного чердака — как путь от древности, истоков Везенштайна до позднейших его модификаций в начале ХХ века. Козни и казни, суды и распри владевших замком в течение многих столетий феодалов Фон Бюнау, их участие в борьбе за влияние между королём Богемии и мейсенским маркграфом, баталии и разорения Тридцати- и Семилетней войн, которые не обошли стороной Везенштайн, артефакты, предметы быта и древние хартии на едва различимом старо-немецком — всё это проходит калейдоскопом перед гостями замка, заставляя заглянуть в толщу веков и из глубины подземелья, где сохранился остов изначальной крепости XIV века, чью сырость едва достигает скудный солнечный свет и холодная промозглость вынуждает посетителя поёживаться, и из "золотого века Барокко" представленного на верхних этажах с его потайными комнатами и тромплейными окнами. А как очаровательна крошечная, но роскошная лютеранская капелла, а католическая — напротив, скромна и навевает светлую задумчивость! Их соседство не должно удивлять — оно ещё одна черта к портрету благородного Йохана.
Уставшему путнику, полному впечатлений, сложно будет устоять перед соблазном отведать местного золотисто-пенистого напитка в прилегающем к замку пивной прежде чем отправиться в обратную дорогу.

[700x393]
Читать далее...

То, что он говорит между 2:03 и 2:52 настолько глубоко, настолько отвечает моим сегодняшним ощущениям... J'en suis frappe´...



Интервью по-английски с французскими субтитрами.

Каждый раз настоящее уже видел. От сборной России ждут каких-то невероятных успехов на всех крупных турнирах начиная с ЧМ 94. И всегда эти завышенные ожидания тем стремительнее, чем они выше выливаются в поток нечистот, льющихся на сборную после поражений и невыходов из группы. У этого всегда были разные причины, и было бы неправильно мешать здесь всё в одну кучу. В середине 90-х у нас было поколение - как было оно у болгар со Стоичковым, у румын - с Хаджи и проч. Карпин, Канчельскис. Тогда же начинал Виктор Онопко, у которого в его лучше годы близко не творилось того бардака в обороне как вчера в матче с Уэльсом. Почему то поколение ничего не выиграло? Две причины, в целом, равнозначные. Попадали в очень сильные группы - 1994 - вместе с Бразилией (1-е место) и Швецией (3-е место) В 1996 - в группе Германия (1-е место), Чехия (2-е место) и Италия (2-е место ЧМ 94). И играли, хочу вам сказать, с этими командами вовсе не так позорно, как вчера играли с Уэльсом. Помню как в последнем матче ЧЕ 96 на равных бились с будущими вице-чемпионами чехами - любо-дорого было смотреть! А вторая причина - постоянные склоки и конфликты в команде, коллективные письма против Садырина, против Романцева. Какая уж тут игра может быть... К началу 2000-ых поколение выдохлось, а потом остатки похоронил Филимонов, кто не знает, тот поймёт. В 2002 году всё же от России, как сейчас помню, ожидали выхода в четверть-финал мундиаля и поражения там от Аргентины... А вышло? Помню воинственный клич Бесчастных прямо в мохнатый микрофон за кромкой поля после неудачного навеса - размашистое русское блядь! на стонущем японском стадионе. 2008 год был счастливым исключением, бо все команды Хиддинка играют примерно одинаково. Он даёт им некий бонус в 60% их исходных возможностей - и они начинают разбегаться, как тараканы ночью на кухне когда включаешь свет, по половине соперника. Так играли Нидерланды в 1998, так играли корейцы в 2002.
Что же случилось сейчас? Да ничего. Надо просто ждать поколения. Как болгары. Как датчане. И готовить его.
Тут вот Акунин написал, мол, в России холодно и зима полгода, поэтому плохо в футбол играют. Не согласен. В России есть очень тёплые регионы. Кубань, Краснодарский край, юг одним словом, где живут миллионы людей. Зимы там не суровей, чем в Германии, где кроме побережья, снег зимой - нормальное дело. Тут другое.
Я как-то уже рассказывал здесь, как гостя вместе с женой у её подруги в саксонской деревне вышел прогуляться. Тишина, нарушаемая только стрёкотом насекомых, зной, уютные деревенские домики с садом, рядом раскинулся жёлтым ковром рапс. Вдалеке видны брюхатые бурёнки. И внезапно, посреди этого аркадического ландшафта футбольное поле! Да какое! Газон идеально пострижен, как будто только что проехала газонокосилка. Не единой кочки, ослепительно белая буква ф центра поля, ворота с сеткой, что в России я видел только по телевизору. На мой удивлённый вопрос на какое это уэмбли я попал, мне сказали, что здесь наверное играет местная команда. Деревенская команда, мать её за ногу! Спустя пару лет я видел нечто подобное во Франции. Всё просто. Талантливой голожопой детворы, гоняющей босиком по пустырю консервную банку недостаточно для выхода из группы на крупных турнирах. Это суровая правда. Дело тут вовсе не в климате. В Африке лето круглый год, а толку?

МОЛНИЯ! Депутат Госдумы от КПРФ Мудаков предложил СК возбудить уголовное дело по факту поражения сборной России по футболу и вылета с ЧЕ.

Депутат Госдумы от ЕР Мудилин потребовал отстранить всех футболистов, бывших в составе сборной, от участия в чемпионате России.

Депутат Госдумы от СР Мудазвонов внёс законопроект об обязательном изучении основ футбольной культуры в школе и введении общероссийского ЕГЭ по футболу.

Депутат Госдумы от ЛДПР Мудищев настоял на отправке к берегам Уэльса ракетного крейсера "Цусима" и объявлении посла этой страны персоной нон-грата.

Режиссёр и духовное лицо Никита Мудогон заговорил о передаче всех "бесполезных отныне" стадионов страны в своё ведение.

Кажется не будет ошибкой окрестить "Третьего человека" анти-Касабланкой . Действительно две ключевые для кинематографа 40-ых картины связывает не только насыщенный перипетиями детективный сюжет, россыпь мотивов (война, неразделённая любовь, расстановка действующих лиц), но и переосмысление в более позднем фильме тем и сюжетов, заданных фильмом предыдущем. Первый — романтическая сказка об иллюзиях предвоенных. Второй — утрата этих самых иллюзий. Тень войны лежит на всём в фильме. Это не пышный восточный базар Касабланки, а декорации руин венских особняков и гор из кирпичей. Гарри это такой разуверившийся в том немногом во что он верил Рик, у которого даже для любимой когда-то женщины не находится ничего, кроме оскорбительной остроты. Оба — дельцы на границе опасности от чего и куш столь велик. Буря за окном для них благоприятная конъюнктура. Формальный предлог невмешательства. Невмешательство ведь хорошо тем, что оно ни в худом, ни в добром. Не зря же говорят — нейтральные страны. Ознаменовавший так торжественно вступление Америки во Вторую Мировую войну Рик — символически инсценированное вступление всей "Касабланкой" как дань материнской европейской культуре — привнёс в неё и пороки дельца. Интересная деталь — Мартинс виделся последний раз с другом до войны, а наведавшись в Вену по его приглашению после, обнаруживает своего друга в буквальном или переносном смысле подполье: сначала на кладбище, а затем в бесконечных ходах венской канализации. Гарри, гениально сыгранный Уэллсом, действительно человек из подполья. С достоевщинкой персонаж. Ставрогинской закваски. Его знаменитый монолог о Борджиа и альпийском мире, пожалуй, одна из самых ярких апологий злу в мировой культуре. Апологии фашизма. Не зря мухлевание Гарри с пенициллином так напоминает эксперименты недоброй памяти доктора Менгеле. Любовь к красавице Европе в оковах, сподвигшая Рика к измене своим шкурным интересам и вступлению в конфликт с фашизмом сведён в фильме Кэрола Рида до матросинья певички венского кафешантана, не подпольщицы, но как бы сейчас сказали экономической мигрантки, почуявшей, вероятно, чем пахнет дело в советской Чехословакии. Её тяга к Гарри, слепо-глухо-немая любовь к нему одна из самых теребящих душу тем всей картины.
Мир, в котором обитает Гарри не только буквальное подполье канализации, но и сама Вена — город-призрак, добыча, разделённая между армиями победительницами, чьи солдаты даже не удосужились выучить язык местного населения, как замечает квартирная хозяйка Анны. Сами австрийцы в этом ставшем чужим для них городе статисты или, хуже, предметы и приметы минувшей войны. Самое большое их сборище не зря показано толпою зевак, собравшихся у подъезда убитого управдома. Многовластие в городе порождает эту уникальную ситуацию, когда такие люди как Гарри или его друзья-барыги умудряются обделывать свои грязные делишки. Несмотря на близость кабинетов союзнических полицейских миссий взаимодействие их весьма посредственно. Какой контраст с показанным в "Касабланке" союзническим энтузиазмом!
Сам по себе детективный сюжет "Третьего человека" не несёт в себя чего-то принципиально нового в искусстве. Уже Конан-Дойль обожал мотив постановки собственного убийства (Нордвудский архитектор). Сильна в нём совершенно сцена травли подонка Гарри в глубинах канализации. Вот сила искусства! Кино заставляет сопереживать травимому и сопереживаешь этому не знающему никакого человеческого чувства цинику и прожженному нигилисту. Сильна, кроме того, безусловнейшим образом в этой картине привязка ко времени и месту: к этой Вене-призраку, где нет ни одного прямого угла, с её вездесущими грудами битых кирпичей и их развозящими вагонетками, в которой издевательством выглядят следы её былого имперского блеска. В сюжете ещё интересная пуанта — зритель, во всяком случае я был таковым, до последнего надеется, что всё накопанное на Гарри полицией окажется наветом. Уж слишком жив в памяти майор-эсесовец из Касабланки. Может Гарри законспирирован в советской зоне так глубоко, что какая-то мелкая полицейская ищейка не посвящена в детали его работы и покупается на дешёвый слив, сдирижированный товарищами из кабинета напротив? Так верится Мартинсу, этому полу-неудачнику на своём поприще, в литературе, не знающему что такое поток сознания и кто такой Джойс. Неуклюже признающемуся в любви, неуклюже пытающемуся попрощаться за минуты до самолёта (ещё одна отсылка к Касабланке) с любимой им женщиной. Вся эта финальная сцена на кладбище с проходящей мимо Мартинса Анной чрезвычайно глубока. Если в Касабланке от левых паспортов зависела подчас жизнь или смерть, то в послевоенной Вене — принадлежность к более сытому сектору. Интересно также, что Анна, как и муж Ильзы, Виктор Ласло из Чехословакии. Только кому преданность женщины этим "воскресшим" мужчинам? Ильза следует за борцом сопротивления, Анна — за бессовестным барыгой, калечащим детей. В этом все утраченные иллюзии пятилихолетки. Наверное, Читать далее...

Старый христианский чёрт перестал пугать и в этот момент на помощь приунывшему человечеству подоспел Брэм Стокер и сделал, наконец, зло снова привлекательным и чарующим. Экранизация Тода Броунинга вышла на экраны спустя чуть больше 30 лет после появления романа, в 1930-м году, на заре звукового кино. Отсюда в фильме совершенно особенная мимика актёров, оставшаяся в их крови после того, как великий немой обрёл дар речи. В "Голубом ангеле", фильме-одногодке "Дракулы", сегодняшний зритель заметит и ещё одну общую примету кино той эпохи: бережное обращение со звуком, создающее буквально театральную атмосферу. Современное кино в массе своей невыносимо болтливо и шумно. В тишине, прерываемой репликами и ужас явственнее. Сколько подсмотрел Броунинг у "Доктора Калигари"! Перекошенные улочки, уходящие ввысь стали горным серпантином, скрывающимся в тумане, стеклянные глаза сомнамбулы — дьявольским взглядом вампира. Затем и сам "Дракула" стал картиной канона, из которой черпали и черпают все подвизавшиеся на среброобильном поприще ужастиков. Парящая в окне летучая мышь чего стоит! Кадр-вставка — и уже стоит в комнате жутковатый граф. Вот удивительно — снятый 86 лет назад фильм смотрится на удивление моложаво. Возможно причина этому его аскетичность. О звуковой я уже написал, но и зрительно фильм концентрируется на главном. Пожалуй, самое главное — страх. Броунинг добивается того, что даже сегодняшний зритель воспринимает румынского кровопийцу всерьёз. Занимательнее всего то, что служит этому удивительная собранность и умеренность повествования. Единственная капля крови — на пальце порезавшегося бумагой лондонского адвоката. Никаких ручьёв кровищи, никаких обагряных клыков, ни следов на шее. Даже убийство юриста не показано — лишь в сцене встык видно, как его тушка сползает вниз по лихо закрученной лестнице. Зритель едва осознал присутствие нечисти — и уже порхает в тиши сада в углу кадра нечто нетопырье. Эту жутковатую смесь сказочности и нормальности подчёркивает старичок Ван Хельсинг, напомнивший чем-то академика Павлова и Филипп Филиппыча в одном флаконе. Слушая его рассуждения о вампирах, невольно задаёшься вопросом не стоит ли ему остаться в заведении доктора Сьюарда в качестве пациента.
Что отличает фильм Броунинга от современных триллеров так это скорость развязки — вылазка графа в неурочное время кончилась для него плачевно. Зло, идущее спать по часам — лёгкая мишень. Именно эта деталь станет жертвой гениальной пародии в "Бале вампиров" Романа Полански. Впрочем не только мельтешение у гроба в терзаниях перед решающим ударом объединяет оба фильма. В отличие от верного первоисточнику фильма Броунинга, у Полански зло торжествует. В "Дракуле" 1930 года нелепая надпись "The End" кажется сбоку припёкой. Что и это всё? И остаётся послевкусием в памяти элегантная линия любви. Прекрасная, ничего не помнящая невеста, таинственное чёрное домино, посещающее её ночами и оставившее в ней своё семя, разъярённый жених, встревоженный отец. Что ж, как писал Лорио по другому несколько поводу, "дама просто доказала, что ничего не имеет против иностранцев". Чудная история любви!
[500x296]
Читать далее...

Кому-то покажется случайным, что воспеваемый и культивируемый позитив футбола прошёл и идёт по информационному полю рука об руку с деструктивом насилия: проломленными черепами, разбитыми витринами, криками покалеченных и воем сирен. Кто-то тыкнет в Путина, пославшего банды молодчиков, о связях которых с администрацией президента хорошо известно, метелить английских импульсивных ультрас накануне референдума о выходе Великобритании из ЕС. Кто-то укажет на галльское разгильдяйство помноженное на марсельскую портовость и понтовость — анархия-де располагает к войне всех против всех. Живущему в городе, где каждый раз перед футбольным матчем перекрывают полцентра, в воздухе барражирует вертолёт, а вокзал начинает походить на военную базу не нужно далеко ходить за объяснениями. Футбол - азартная игра, давно уже ставшая питательной средой для насилия. Времена, когда на трибуне сидели щурящиеся на солнце добродушные работяги в кепочках и пионеры с портфелями давно канули в небытие, как и времена, когда в казино играли приятные во всех отношениях Фёдоры Михалычи. Помню, как в детстве меня потряс один факт из истории латиноамериканского футбола, поведанный мне дядей. Футболист не реализовал одиннадцатиметровый и был застрелен через какое-то время фанатом. Кому-то такой пустяк показался достаточным поводом чтобы отнять жизнь! С детства помню побоища болельщиков — за шарф другой команды людей сбрасывали с поездов, били смертным боем. "Мясо", "кони", "мусора" — всё это были ругательства почище матерных - и это среди фанатов команд из одного города! Казалось бы, самый простой вариант это предположить, что между футболом и насилием вокруг него нет никакой прямой связи. Ну мало ли от чего болезные возбуждаются. О, спорт, ты — мир. И точка. Но есть и другое возможное объяснение, более субтильное, ускользающее от ищущего прямых аналогий. Футбол с особой отчётливостью являет фашистский культ молодости, здоровья и силы. Безжалостная система отсеивает травмированных и потерявших идеальную форму. Особенно показателен возраст. До 24 футболист ходит в молодых и подающих надежды, играет один цикл (максимум два чемпионата мира) и уже к 30 годам записывается в опытные, но "скорость уже не та" футболисты. Форварды списываются в утиль раньше всех — уже едва перевалившего за 30 нападающего могут поменять после часа игры, а то и после перерыва, ведь его физические кондиции не позволяют ему тягаться с 22 летними. Конечно, в истории футбола были уникумы, удержавшиеся в этом беличьем колесе удивительно долго, но в целом футбол спорт двадцатипятилетних, не прощающий слабости - ни психической, ни физической, безжалостно отсеивающий отработанный материал. В этой своей установке он весьма близок к фашизму с его культом спорта, здоровья и молодости. У некоторых эмоционально лабильных поклонников этого вида спорта здоровье и молодость начинают бить через край. Что вовсе не мешает нам умеренно увлекаться футболом, любя этих нестабильно работающих миллионеров, то бишь футболистов

Давно забытое чувство осоловелости, когда свинцовые веки норовят сомкнуться и уже в детское совершенно время тянет в постель. Холодок покинутой на день спальни, чужой, но сполна обжитой за крохи дней одолженный уют. Вновь привыкание, необратимое и стремительное, к окрестностям, вещам в доме, соседям — всему, бывшему таким чужим при знакомстве-заезде.

***

С утра — пляж. Strandkorb, мелкое, по щиколотку, глубже — едва пол икры, тёплое варево с медузами, водорослями и песком. В трёх минутах неспешной ходьбы — песчаный островок и только дальше настоящее море: прозрачнее, холоднее, с решительным наклоном дна и обжигающе студёной водой, бьющей по нутру ещё и на контрасте с парной водицей в лужице, по которой шёл сюда вброд. Крик чаек всё так же хрестоматиен, всё так же пронзителен, лебеди словно лебеди-катамараны с прогуливающимися на городских прудах, неподвижны и безинициативны, будто их пассажиры перестали крутить педали, забывшись в важном поцелуе, на горизонте отбывает каникулярную повинность азбучный парусишко. Горсть закатавших штанины отдыхающих разбрелась по броду кто куда — их следы на берегу чем ближе к ракушечной кромке, тем быстрее заполняются водой, костлявые дети деловито ковыряются на островках, им и медузы нипочем. Солнце в фате облаков, так жара дискретней, рябь покрывает волны как на рисунке детсадовца, с тела, высыхая, ссыпается песок, начинают побаливать от ожога плечи. Тут все пляжные затеи: волейбол с безбожными сейвами, мороженое лежи успевай лижи, предательски не стынущий на жаре кофе, захватывающий роман с песком и насекомыми между страниц, тихие соседи без радиоприёмника и выпендрёжа, приехавшие, как видно, отдыхать. Ни с машин, ни с телефонов никакой музыки, разжалованной здесь до шума. Только шелест ветра в рощице неподалёку, крики чаек, да лай довольных до безобразия собак. Никогда мне ещё не было так хорошо на море!

***

Велосипедная прогулка с паузой на обязательный бутерброд с жареной рыбой и снова ознакомление с местной флорой; расстеленные щедрым паласом рапсовые, ржаные и цикориевые поля, с проложенными насквозь тракторами колеями-дорогами, оазисы рощиц окружающих "золли"-болотца, оставленные по себе ледником, разворочённые собственным ростом деревья-самоубийцы. В фауне доминируют птицы — на лежащий совсем рядом островок даже доступ туристам запрещён. Особенно нежелательные гости это собаки, но и гружёных полотенцами и надувными утками людей отгоняет с дальних ещё подступов к заповедному месту хозяин ориентологической станции, живущий на острове круглогодично в небольшом домике. Из наземной живности на птичьем острове Лангенвердер только зайцы — их салки привлекают зевак с пляжа. Зайцы приходят на остров, когда сильный ветер дует с суши (приливов и отливов тут не бывает) и почти освобождает от моря расстояние между большой землёй и маленьким островом. Куниц и лис, осаждающих в это же время птичий остров,
хозяин станции старается держать подальше. Гости они непрошенные и чайкам, лебедям и гусям не товарищи.

***

В главной деревне на острове жителей за тысячу, а в сезон раза в три больше. Уехать или приехать на большую землю, в Висмар можно только до пяти часов вечера. В самом названии Кирхдорф кроется главная достопримечательность — перестраиваемая ещё с романского стиля церковь. На дворе — кладбище с могилами рыбаков, умерших лет сто назад. Какая не похожая на мою жизнь была кем-то прожита!

***

Шверинский замок не понравился. Мультяшный, как у Микки-Мауса. Повыхвачено из всех стилей — там башенка готическая, тут — завитушка барочная, а всё вместе даже не эклектика, а безвкусный кич. Собор же чрезвычайно занятный. Вещи уникальные в Висмаре. Многое осталось от былой ганзейской пышности. "Старый швед" — фахверковый домище-ровесник Куликовской битвы. Для не сакральных построек большая редкость. Ещё древнее — дом фогта в Ошаце, виденный мною в сентябре с романским ещё оконцем. На обратном пути, навьюченные, всё же успели посмотреть дворец в Лудвигслусте — Версальчик, но очаровательно восстановленный, видимо в память об утехах господствовавшего класса, ставшего ныне гордостью праправнуков угнетавшихся. Удивительно обнаруженная коллекция скульптур Houdon'a. Словно семейство бегущих ёжиков - машина для чистки обуви, прежде, чем ступаешь на устланную кумачовым ковром парадную лестницу.

В драматургическом смысле "Трубадур" — оперное пугало, призванное а) отпугнуть от оперы непосвященных собрав воедино все штампы и стереотипы о жизни и смерти на сцене воющих толстяков б) выхолить для тех, кто всех этих ужимок и прыжков не испужался пять-шесть хитовых кусков, потому что эта опера, кажется, лучше всего у Верди делится на отдельные номера. Чтобы весь этот монструозный корабль полный чудовищных несуразностей, вихляний из огня да в полымя, ведьм, графьёв, мятежников, осад неких замков, запутанного напрочь родства и частично сокрытых от зрителя, но ключевых для развития действия сцен, поплыл необходимо столь же гигантское чутьё, деликатность, умение повернуть второй хит из вердиевской обоймы начала пятидесятых выгодной стороной к публике, сокрыв насколько это возможно его недостатки. Ханс Нойенфельс, поставивший "Трубадура" на сцене Deutsche Oper уже без малого двадцать лет назад, исходил из прямо противоположных установок — не привести людей к красотам вердиевского разухабистого этюда экстатических состояний, а отвратить их от него, вызвать сперва улыбку, затем зевоту, наконец, неудержимое желание блевать. И, надо отдать должно режиссёру, в своём палаческом предприятии он преуспел. Уже первая картина, в которой затянутые в камзолы старички в стиле кунг-фу с седой растительностью на лице, давшей бы повод для зависти любому шаолиньскому монаху, эмоционально внимали рассказу капитана о загадочной цыганке и графском брате убиенном ею в младенчестве, стало в принципе ясно, что никаких стен замков, поросших мхом и масштабных батальных сцен a la Бондарчук ждать не стоит. Определённый модернизм сам по себе не клеймо и часто бывает, что режиссёр, осовременив или переосмыслив сухую букву либретто, сохраняет его внутренний посыл заменяя шляпы с плюмажем на викторианские котелки. Чтобы окончательно убедиться, что несчастный "Трубадур" попал под нож ниспровергателю оперных авторитетов надо было подождать выхода Леоноры. Ничего, кроме огромного каната, завязанного снизу узлом, не предвещало беды, пока на сцену не выкатили бутафорную лошадь, изваянную из папье маше в движении и весящая полтора центнера Анджела Меаде не полезла в своём рококо-платье под знаменитую кабалетту его оседлывать. Дальше понеслось - Манрико и граф Ди Луна, одинаково одетые тореадорами, видимо чтобы подчеркнуть их братские узы, какие-то боксёрские груши, спустившиеся с потолка на цепях во время терцета, чтобы мужики сорвали на них зло, фехтующие скелеты, Иисус с новогодней гирляндой в терновом венце, вдруг вставший в сцене в монастыре с креста и принявшийся танцевать вальс с епископом, какие-то официанты, терзающие Леонору в сцене с графом, давно набившие оскомину не поющие двойники главных протагонистов, вытанцовывающие на сцене нечто глубоко символическое, а на самом деле просто призванные иллюстрировать воспоминания для тех, у кого проблемы с воображением и, конечно, одетый в ближайшем секонд-хэнде хор с вкраплением клошаров и иных горьковских типов — если после первой части я ещё сомневался смотрю ли я творение стёбщика уровня бог, выведшего несуразное детище Верди на чистую воду или же самый китчёвый и бездарный спектакль в своей жизни, то после откровенно слабой послеантрактной части - третий и четвёртый акты - я укрепился во мнении, что увиденное мною безвкусица и тот редкий случай, когда режиссёр своими творческими откровениями и ухищрениями доконал подопотное произведение. Не зря сцена военного лагеря графа Ди Луны представляет собой мясную лавку с тушами быков, убитых, следуя незамысловатой концепции Нойенфельса, рукою графа в ходе корриды. Может быть режиссёр, тиснувший ещё и статейку в программку с излияниями о связи быков и любви перепутал и сначала ставил "Кармен", а когда спохватился, то было уже поздно и решили оставить как было - мудрые комментаторы и критики найдут-де и этому фрейдистское или марксистское толкование. Представляется, что такой вариант не совсем уж безумен.
Венчал всё это безумное зрелище скучный финал — вместо подземелья Манрико с матерью оказались во дворе концлагеря, при этом в основании стены, отделяющей зону от воли, зияла дыра, в которую сынка и прополз, что при его комплекции нужно однозначно записать ему в плюс. Больше, к сожалению, в плюс ему записать по итогам вечера было невозможно. Если по началу его немного неестественно звучащее спинто даже весьма недурственно лилось в зал, то после антракта он стал петь вдруг совсем скверно, фальшивил, дал петуха, стретту спел плохо-плохо-плохо. А это значит, что вчерашний вечер он с тем же успехом мог бы проваляться на диване с ноутбуком на брюхе. Граф ди Луна, Далибор Йенис, разочаровал с самого же начала — ни стилистически, ни технически эта замечательная вердиевская партия для баритона ему не подходит, как бы он ни раздувал щёки, чтобы поддать драматизьму. Природу, голубушку, вокруг пальца так просто не обведёшь. Женщины, скажу честно, были получше, но всё равно до ожидаемого катарсиса, ради которого я и трясусь в автобусе два с половиной Читать далее...

Реинкарнация Чаадаева? Если верить теории Д. Быкова о повторяющихся типах в русской культуре, то всё сходится. Даже детали.

Второй Чадаев, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.


Это ко всем этим невзоровским бабочкам, жилеткам и жабо.
И догадайтесь что видно на заднем плане в скайповской трансляции выступлений Невзорова на "Дожде" - Т е л е с к о п!
Старуха Клио рифмует...
[700x393]

Война — продолжение секса иными средствами. Больше не умиротворяет любвеобильная Венера своего воинственного муженька, лишь корит слегка за прерванные ласки. Пожалуй, что телефонный разговор генерала Тёрджидсона со своей секретуткой во время совещании в Пентагоне о судьбах мира одна из самых забавных и гротескных сцен, которые мне доводилось видеть в кино. Гротеск — вообще слово, лучше всего подходящее для характеристики картины Кубрика, антивоенный посыл которой самоочевидность. Однако высказывание в лоб вряд ли имело бы нужный эффект, поэтому теорема атомного безумия доказывается от обратного, а смех — то сладкое, без которого столь горькую пилюлю проглотить невозможно. А пилюля-то горька!
Человечество доверило свои судьбы сборищу откровенных недоумков и высоколобых теоретиков с такими завихрениями в мозгах, что никакой недоумок не допетрит. Что показательно — две системы, на первый взгляд столь различные, оказываются очень похожи в своём бессилии остановить ими же посеянный управляемый хаос. Примечательная деталь — пресловутая прямая связь хоть и помогает на определённом этапе установить прямой контакт с противоположной стороной, но в итоге приводит к тому, что из информации, полученной от противника, делаются уже новые неправильные выводы. Спираль конфликта только на один виток прокручивается в холостую и вновь закладывает вираж. Как вираж бомбардировщика, отрезавшего себя от внешней связи, без малейшего шанса вернуться назад, слепого, глухого, несущего заряд превышающий во много раз массу всех зарядов Второй Мировой войны. Закончилась ли она? Проворно переползла в уютные бункеры вместе с доктором (вспоминается другой доктор — доктор Геббельс) Страннаялюбовь. Прелесть шутки с "Мерквюрдиглибе" раскрывается только в оригинале — "люблю отчизну я, но странною любовью". Странность её у немецкого доктора ясна — свою первую родину он, закоренелый фашист, загнал в бункера и подвалы на месяцы и годы, а теперь, сменив фамилию и переехав, намеревается загнать туда целых полмира и уже на столетие. Сам он уже готов — чёрные очки, как у крота — на поверхности ему некомфортно. Чудесное исцеление в конце фильма просто восхитительно, хотя и немного прямолинейно — фашизм встал в полный рост. Иной упрекнёт Кубрика в игре за "коммис". Ничего подобного! Ведь это в Москве придумали Машину, уничтожающую мир (привет Мёртвой руке), которая совсем обособилась от товарищей в Кремле и обратного хода не имеет. Забыли, правда, погрозить ею с трибуны — подождать до съезда. Вот уж кто-то одним уколом-чертой сказал больше, чем другие умещают в сцены-часы. Как и со штурмом базы мятежного генерала Потрошителя американскими же войсками. Маленькая братоубийственная бойня как прелюдия к большой. В финале же полёт на бомбе, конечно, цитата из Мюнхгаузена, только без возвращения. Полёт в небытие без возвращения, лучше всю абсурдность атомного куража не показать.
Высказывание — так говоришь с очень упертым оппонентом, которого уже иссилился переубедить, и с которым берёшь иронично-подкалывающий тон, без особой надежды на торжество в споре, но и не желая смолчать. Высмеяна военная дисциплина, оборачивающаяся буквально против всех, игры в секретность со вскрытием пакетов, несущих в себе смерть мира, система сдержек и противовесов, которая якобы призвана спасти мир от ядерного апокалипсиса. В итоге судьба мира зависит от того согласится ли тупой и послушный вояка сломать автомат с кока-колой, чтобы добыть мелочь для звонка президенту. Заигрались люди, заигрались — это ещё Боб Дилан подметил в тогда же вышедшей песне "Masters of war".
"Доктор Страннаялюбовь" — кинокарикатура. Узнавание во всякой карикатуре непременный элемент успеха. И в фильме стремление к точности — закос под документальность, дрожащая камера, дотошная детальность в антураже. Смешное же в диалоге, жесте, музыке. Чего стоит хотя бы бодрая дробь, сопровождающая марш человечества на эшафот на протяжении всего фильма, а в концовке плюшевый шлягер под нарезку ядерных взрывов. Насилие под красивую музыку — это потом возьмёт Тарантино. "Стренджлав" же карикатура, но выполненная элегантно, зло, безжалостно по отношению к своим мишеням. И в этом её притягательность.
[448x252]
Читать далее...