Спустя шесть лет вновь оказался в Эрфурте — в субботу вкушал радости активного дачного отдыха, а в воскресенье вновь бродил по узким и прекрасным улочкам столицы Тюрингии.

Эх, давно я не был на даче — ни на своей, ни на чужой. Феномен сей в Германии вовсе несравнимо с Россией распространён, бо союз экологичности и урбанистичности, а равно как и сносная плотность населения на квадратный пятачок суть московским не ровня. К тому же от щедрот своих правительство ГДР хоть и оделяло трудящихся, населивших микрорайоны панельных многоэтажек после войны от Магдебурга до Бауцена, от Ростока до Цвикау маленькими земельными наделами, но для нового явления потребовалось позаимствовать словечко из языка большого социалистического брата — отсюда в немецком (die Datsche).
И вот спустя года 4 я сызнова услаждаю свой слух сельской тишиною, нарушаемой временами лишь fade-in'ом и fade-out'ом галдёжа товарняков в отдалении; сижу за покрытым дачной клеёнкой просто, но по делу заставленным яствами столом; философствую переполняемый риторическим пылом и одна другой краше репликами, вот-вот будет поздно, и с репликами в беседе, как в тире с утками — упустил момент и жди, пока заветную цель неведомой механикой вновь вынесет на поверхность; делаю две затяжки кислородом, подряд, без выдоха, через нос; иду, остерегаясь крапивы и колючек, через бурелом, к какому-то интересному месту, которыми все дачи окружены, как отличница хулиганами; брезгливо пробую молочно-сладкую кукурузу с будто ничейного поля, в зарослях которого шебуршат полёвки; наконец, сплю на треть дольше обычного, без сновидений, без переживаний, до того только момента, когда ощущение неминуемо надвигающегося завтрака заставит всё тело разом стряхнуть дрёму и разом впрыгнуть во вчерашнюю, сильно пропахшую дымом одежду.

Махина собора в Эрфурте напоминает рассекающий волны галеон. Он будто вытянут вверх, искусственно растянут. Наверное отсюда некое ощущение помпезности, желания одного из семи самых могущественных людей Средневековья — майнцского архиепископа, вместе с шестью другими светскими и духовными властителями избиравшего императора — ослепить и раздавить этим застывшем в камне и стекле витражей живым воплощением его и его Церкви могущества. Эрфуртский собор стоит посетить хотя бы только ради трёх величайших артефактов: ещё романской (ок. 1160 г.) скульптуры Мадонны, исполинского (16.5 м.) барочного алтаря и чудом дошедшего до нас из тьмы средних веков деревянного Gestühl'я — хорных кресел неимоверной красоты и филигранности.

По соседству с горой, на которой высится собор-великан, гора Петерсберг с цитаделью не уступающей в размахе и солидности безансонской. Благо, что к обеим приложил свою руку месьё Vauban. Впрочем, поистине ценное можно разглядеть лишь вплотную — посему взглянув на Эрфурт с высоты крепостных стен, непременно нужно спуститься в кишение его узких улочек, притесняемое отовсюду неловкими и угловатыми фахверковыми домами. Оттого, что второй их этаж нередко несколько шире первого (следствие дороговизны земли в городах в Средние века.) ощущение томной тесноты лишь усиливается. Самый старый дом, который мне довелось увидеть относился к началу XIV столетия! Но фахверком многообразие эрфуртской архитектуры не ограничивается: ренессанс, барочная цитадель, вкрапления неоготики и неоренессанса, и даже югендстиль. Вся эта игра со стилями ослепляет, чувствуешь себя на некой ярмарке, в аттракционе, где за каждым углом поджидает нечто удивительное. Например, как "Кремербрюке" — застроенный средневековыми домами мост. Словом, центр Эрфурта не уступает центрам красивейших священно-римско-имперских городов: Страсбурга, Базеля, Фрайбурга, Инсбрука.
Мультяшные герои рассыпаны по этому сказочному городу — в Эрфурте штаб квартира детского канала KIKA, знакомого, быть может, кому-то по одному из самых лучших пелевинских рассказов.

Скорее всего — и я даже дал бы голову на отсечение — все мысли, высказанные в дальнейшем по поводу фильма "Пролетая над гнездом кукушки" уже были высказаны критиками сразу после выхода картины на экраны, были оформлены в диссертации, статьи в специализированных журналах, жарко выпаливались в раскалённых ещё дневной жарой и подогреваемых жарой вечерней кафешках на далёких и незнакомых островах. И всё же я, оставаясь верным принципу сих записок, продолжу делиться своими первыми впечатлениями от фильмов, хотя в данном случае это не совсем верно — картину Формана я смотрел году в 2000, но по младости своих ногтей мало что понял, оставаясь приворожённым перипетиями стремительно-яркого сюжета. Так что нынешний просмотр был для меня в каком-то смысле первым. Признаюсь, что роман Кизи я не читал, но, будучи хотя бы в данном конкретном случае верен идее Годара об освобождении фильма от тенет литературы, сконцентрируюсь лишь на увиденном.
Итак, достаточно ясно, что фильм "Пролетая над гнездом кукушки" представляет из себя пример европейской карнавальной культуры и это вовсе не случайно, что его снял чешский режиссёр. При этом самые различные мотивы связанные с это карнавальной культурой нашли в картине своё отражение: прежде всего вся она носит черты пасхальных представлений средневековья, которые были распространены почти во всей христианской Европе. В этих спектаклях, которые первоначально устраивались в церквях, а позднее на городских площадях, изображались различные евангельские сюжеты, причём зачастую в весьма грубой форме, а их поучающий характер терялся, уступая место радости и веселью от самого действа. М. Бахтин, говоря о пасхальных представлениях, подчёркивает особую роль так называемого "пасхального смеха" (risus paschalis) — "вольный" и "освящённый традицией". Такие представления проходили нередко во время ярмарок, в которых принимали участие "великаны, карлики, уроды". Кроме того, "шуты и дураки были непременными участниками [серьёзных обрядов и церемоний] и пародийно дублировали различные моменты серьёзного церемониала".* Тут представляется важным восстановить внутреннюю структуру повествования в фильме Формана.
Я уже писал, что кино иногда злоупотребляет наглядностью, добиваясь того, чтобы даже самый тупой зритель догадался о чём речь. Литература значительно скрытней. МакМёрфи, главный герой картины, за весь фильм раз двадцать к месту и не к месту произносит в качестве ругательства или эмоционального восклицания Jesus Christ, его фамилия очевидно соединение ирландского Murphy "морской воин" и шотландского Mac, что значит сын, а имя происходит от норманского слова означающего щит — в тоже время существует образ Христа-воина, особенно явственно присутствующий в Откровении Иоанна Богослова. (См. здесь). Некоторые критики отметили также, что удары электрическим током и лоботомия, которой был подвергнут МакМёрфи в конце фильма своего рода возложение тернового венца и распятие. Мак Мёрфи — и топос белого спасителя, спасающего цветного только укрепляет это предположение — фигура христологическая. Показательна в этом смысле его рыбалка с учениками — сцена в середине фильма. Ведь двое апостолов были рыбаками, а рыба — один из древнейших христианских символов (ихтис). К этому списку можно добавить, что последние сцены фильма, судя по украшениям, происходят в канун Рождества, МакМёрфи, как и Христа, сопровождает блудница, сцена выдачи лекарств так напоминает христианское таинство причащения, а сам МакМёрфи творит чудеса (излечил Билли от заикания, нарративно — вождя от глухоты и немоты, да и само окружение его калеками немаловажно). Думается, что человек более сведущий в Писании нашёл бы и значительно больше "улик". Конечно, возможность евангельского прочтения фильма была бы более очевидной, однако карнавализация всего в нём в смысле "преображения бинарных представлений" замаскировала её, сокрыла до известной степени от зрителя, одновременно обеспечив картине шумный успех — а как же! Карнавально-шутовское! — у широчайшей публики. Возвращаясь к карнавальному в фильме заметим, что представляющие апостолов в действе "актёры" — "великаны (Вождь), карлики (Мартини), уроды" (Эллис и Фредекриксон) — всё по Бахтину! Столь же впечатляют соответствие концепции карнавала и "временное освобождение от господствующей правды и существующего строя, временная отмена всех иерархических отношений, привилегий, норм и запретов[выделено мной, М.М,]"**, которые привносил своими эскападами МакМёрфи в строго регламентированное течение жизни в клинике. Кроме того во время карнавала "отчуждение временно исчезало. Человек возвращался к себе самому и ощущал себя человеком среди людей".*** Последнее представляется мне особенно важным и коррелируется с классическим прочтением фильма в духе Читать далее...

Посмотрел этот оскароносный фильм, поддавшись на рекламу.
Не понимаю, как этот фильм мог вообще что-то выиграть — это достаточно умело сварганенный пастиш Феллини. Но зачем переснимать Феллини, если уже сняты "Сладкая жизнь" и "Восемь с половиной"? Конечно, "Великая красота" — не фанфик, состряпан достаточно мастеровито. Но, где, вопрошаю я, оригинальность, без которой любое произведение искусства так много теряет?
Ещё говорят "как прекрасен Рим в этом фильме!" А где он прекрасен-то? То, что из любой люкарны виднеется Колизей? Смешали два феллиниевских фильма в один, состарили Марчелло, чтобы потрафить вкусам престарелых толстосумов, добавили гран эксцентрики современного европейского стиля — и вот уже кинотеатр полон, ложи блещут.

Будучи эмигрантом, чувствую непреодолимое желание ответить на подчёркнуто провокативную лекцию уважаемого мною Дмитрия Львовича, видеовариант которой опубликован на /// .
Обобщения должны быть хирургически точны, иначе обобщающий из хирурга превращается в мясника.
Нет, конечно, предъявлять такие строгие требования к поэту смехотворно, но в лекции своей Дмитрий Львович выступает как публицист и аналитик. И вот вся эта ширма из немецких философов и французских любовников не прикрыла от любопытного взгляда тот простой факт, что Быков, выводя свою типологию эмигранта, собрал за этой ширмой Франкенштейна из различных шматков плоти, действительной и когда-то живой, бесспорно, но буде нагромождённой один на другой, вызывающей только улыбку — вышла-то карикатура! Ха-ха!

Исходное сообщение Дмитрий Быков
Вторая черта русского эмигранта — у него нет будущего. Он не думает о нем, его жизнь целиком сосредоточена на прошлом, с которым он сводит беспрерывные счеты.

Вот те на! А я-то грешным делом думал, что всем мало-мальски рефлексирующим человекам свойственно постоянно возвращаться к своему прошлому. Я вот постоянно живу своим прошлым, но не только российским. Прошлое тем нам дорого и прекрасно, что в нём мы лишены страха будущего. Металл прожитого затвердел, а, стало быть, стал прочен и надёжен. Будущее неизвестно, настоящее суетно и только махина прошлого стоит недвижима, ожидая нашего изучения. Есть ли у эмигранта будущее? А как же! Если отфильтровать во взвеси будущего субъективные частицы успеха, получим ожидаемый результат: у всех, кто не умрёт сию же секунду есть будущее. К чему тогда эмфаза, Дмитрий Львович?

Исходное сообщение Дмитрий Быков
Ну и третья черта — русский эмигрант пребывает в двух основных состояниях: он либо дерется, либо рыдает. Это состояния, которые наступают вследствие все той же «Зубровки».

Дмитрий Львович видимо вдохновился замечательной картиной "Неуловимые мстители". Это там белые нажираются и дерутся. Это что вообще за развесистая клюква?
Читать далее...

Сокрытие информации, полуправда — один из излюбленных приёмов всякого рода манипуляторов. Вот развлекательный сайт fishki.net, столь популярный у русскоязычных пользователей, в духе журнала "Крокодил", придерживается в своей казалось бы аполитичной редакционной политике генеральной линии партии и правительства. Особенно порадовала вчерашняя публикация про семью немцев, запросивших полит. убежище в России. Многие пользователи приняли эту публикацию за откровенную лажу и состряпанную наскоро политагитку в духе загнивающего Запада и России-лидера будущей евразийской империи свободной от диктаты Фашингтона. Однако всё несколько сложнее. Дело в том, что сама публикация представляет из себя весьма вольный перевод статьи одного английского онлайн-таблоида, где обычно публикуются голые ляжки поп-идолш и сводки с бракоразводных боёв местного значения. Чтобы понять в чём собственно дело, стоит сначала пробежать английский вариант статьи, а потом вот эту дельную статью немецкого журнала Focus, который в симпатиях к левым замечен не был. Так вот что мы узнаём из статьи в Фокусе: семья сбежала в Россию потому что 1.) скоро начнётся поголовная чипизация населения Германии, 2.) с XV века историю Германии фальсифицируют, 3.) бушует сексуальное воспитание детей, 4.) существует диктатура прививок тайными, но смертельными веществами (антипрививочники), 5) и что якобы готовится закон, карающий за негативные высказывания о беженцах. Для тех, кому и этого покажется мало вот ещё вишенка на торт. Достаточно заглянуть на Фейсбук членов семейки беженцев, чтобы убедиться, что они последователи т.н. движения Reichsbürger — кто в ладах с английским может здесь ознакомиться с тем, что представляют из себя эти опасные чудаки. Коротко: эти люди живут так, будто Германия не проигрывала войны, будто по-прежнему существует Третий Рейх, а власти ФРГ — узурпаторы. У Кейтеля и Йодля-де не было полномочий подписывать какие-либо капитуляции. Такие рейхсбюргеры отказываются подчиняться полиции, не пускают детей в школу, не платят счета как-либо связанные с государством и даже документы ФРГ получать отказываются. В федеральной земле Мекленбург—Передняя Померания есть целые деревни, ушедшие в глухую несознанку. Для них Германия войны не проигрывала. Как видим россияне вовсе не одиноки в своей склонности закрывать глаза на очевидные исторические факты. Эти ребята, подавшие на убежище в России, видимо какая-то особая форма рейхсбюргеров — Брест-Литовский мирный договор, положивший конец Первой Мировой войне на Восточном фронте, они тоже не признают, утверждая (это проскочило даже в перевод статьи на fishki.net), что Германия и Россия по-прежнему в состоянии войны. Диагноз ясен, но без упоминания столь пикантных деталей эффект от статьи не полон. А не упомянули эти детали вот почему: хоть и ненавидят в России Меркелиху за её антироссийскую политику, хоть и пляшут жигу предвкушая скорый крах Германии под наплывов мигрантов, но воспитать любовь к немецким нацистам, пускай и влюблённым в русского "фюрера" в широкой российской публике представляется трудновыполнимой задачей. Конечно, Россия давно поддерживает неонацистские и ультраправые партии в Европе, но они всё же прямой связи с прошлым, с кровавой войной не имеют. Если покопаться, то, конечно, имеют и поддерживают их в России не только по близости идеологических установок, но и по принципу "против кого дружите, ребята?", однако группа товарищей, отрицающих поражение Германии во Второй мировой — это уже другое гравитационное поле, тут шутки кончаются. Поэтому надо выковырять годноту из исходника, подмахнуть скользкие места — и готово! Кушайте блюдо по бабушкиному рецепту. Ну, приятного аппетита.
[700x393]
На фото самодельные автомобильные номера, на которых слева вместо флага ЕС изображён рейхсфлаг 1933-1935 гг. Использовать пришедший ему на смену знаменитый флаг со свастикой рейхсбюргеры всё же побаиваются, потому что в Германии за свастику можно загреметь в тюрьму.

Подкупающее у Фасбиндера — банальное и смехотворное часть авторского метода, ибо и жизни они неотъемлемая часть. Поэтому при каждой обезоруживающе жизненной сцене не знаешь куда деть глаза. В Die Ehe der Maria Braun этот приём достигает водевильности, не теряя однако своей художественной силы. Другое: неусыпный диалог со зрителем. Угадает ли метафору? Вспомнит ли слова, произнесённые пять минут ранее? Фасбиндер зрителя не голубит, а берёт за грудки. В "Замужестве" с особенной яростью.
Вся картина уместилась между скобок двух взрывов: первый — в ЗАГСе, где Мария успевает зарегистрировать брак с Херманном, прибывшим на побывку с фронта и в квартире — то ли самоубийство, то ли несчастный случай. Всё тут аллегория. Конечно, фашизм и самоубийство и несчастный, очень несчастный случай. Между этих двух ключевых сцен — история женщины, ждущей мужа с войны, но это не то возвращение по домам - по своим да чужим, как пел Высоцкий, а бесславное доползание раздавленных поражением и пленом надломленных в большинстве своём людей. В страну, где даже почтенные матроны бросаются аки свирепые звери на нечаянно оброненные победителями сигареты. Первая треть фильма, до убийства Билла — живописное полотно краха. Единственный оставшийся в доме мужчинка — старик-сосед, давно забывший предназначение свистульки. Голод, холод (книги хорошо горят, но слишком быстро — ими не согреешься), разруха, сотрясённое в своих основах общество. Рассказанное далее — сложнейшая в деталях, но ясная в целом метафора развития послевоенной ФРГ — от растоптанной зоны до "экономического чуда". Фасбиндер, как всякий чуткий художник, не поучая показал тем не менее, что "чудо" это замешано на фашизме, из изничтожения всех как бы сейчас сказали скреп другого и не могло выйти. Фашизм — сильнейший вирус, погибающий видимо лишь с организмом. Операция длиною в 6 военных лет лишь загнала болезнь вовнутрь. Что же случилось? Американский солдат Билл, с которым Мария Браун (не только фамилия жены и спутницы фюрера, но ещё и "коричневый" по-немецки) крутила роман и от которого даже понесла, стал источником сытных продуктов и дармовых сигарет, а также неплохим репетитором английского языка. Но вся любовь продлилась только до возвращения блудного мужа. И вот уже Мария убивает чернокожего Билла бутылкой. Чёрт, её честь это точно верность. При всей чудовищности случившегося и не поднимается язык упрекнуть её в этой верность — многажды воспета эта пенелопова верность. Всё это вернись Херманн на пару постельных сцен между Биллом и Марией раньше. Вот тут — водевильность. Огромный, сутулый, неуклюжий афроамериканец — смотрел он на миловидную белокурую официантку в баре для своих как Али на госпожу Куровски в "Страх есть душу", и вот уже он обмяк от удара со спины и пал замертво.
Страна как-то устраивает свою жизнь, устраивают и люди. Херманн берёт вину на себя и садится в тюрьму (мячик вины, которым в побеждённой Германии принято играть в "собачку"). И Мария начинает карьеру. Американские солдаты ей боле не указ — смотрите как лихо отшивает она приставучего кавалера в вагоне первого класса. Вообще наглый щебет Марии идёт с начала фильма, но с середины он начинает нарастать, смешиваясь с не и без того жуткой звуковой кулисой — отбойные молотки, шлягеры, шум, гам, гвалт. Мария охмуряет богатого промышленника, тот за её спиной выбивает себе у Херманна два года счастья с нею. Богатые промышленники уже не раз служили трамплином для успеха, вовремя сплетя лапти. К этому времени Мария развилась в некоего бесчувственного и вместе с тем ранимого монстра, расчётливого дельца. Её успех — это успех страны. Маленькая, но собственная спустя столько лет послевоенной тесноты квартирка, радиоприёмник, неожиданно привалило и наследство промышленника. Тут бы и зажить, наконец, лет на тысячу, но снова взрыв, чад и дым. И крах, как в начале фильма. Конечно, можно рассматривать участь Марии как частный случай могучего исторического закона, а можно — как крах окружённого миром ловушек и иллюзий индивидуума наподобие Люсьена Рюбемпре. Оба прочтения легитимны. В любом случае одна, но пламенная страсть — будь то любовь к родине или мужу обнажает какую-то очень чувствительную сторону личности, ведя, в конечном итоге, носителя этой страсти к зияющим пропастям гибели, воронкам бытия. Упрёк и насмешка Фасбиндера — кому вы клянётесь в верности? Кончится срамом. Так и кончилось. Крайне пессимистичный взгляд на традицию. И это тоже удивительно. Для такого-то традиционно снятого фильма.
[700x420]
Читать далее...

[170x386]
Готовя очередную экскурсию обошёл полукругом Блазевиц, Лошвиц и эльбские замки. По жаре дело оказалось непростым, изрядная испарина покрыла мой лоб ещё на раскалённом мосту "Голубое чудо". Около станции канатной дороги заглянул в лошвицкую церковь намереваясь лицезреть знаменитый алтарь Nosseni (ок. 1600 г.), находившийся когда-то в сожженной в войну и снесённой коммунистами Софиенкирхе.
Лошвицкая церковь стоит на возвышении, пологий подъём ведёт к нарядным барочным вратам над которыми высится DEO REDDITUM. Не может быть и речи о том, чтобы потянуться к изящно изогнутым ручкам и завернув налево и пройдя по старинному кладбищу-памятнику по себе, я, путник, пользуюсь боковым входом более отвечающим моему любопытному разнюхиванию сего гармоничного и сурового места благочестивой молитвы. Ни души. Слышен каждый шаг. Городской шум мгновенно глохнет вместе со щелчком языка в замке закрывшейся за мною двери. И вот я внутри деревенской церкви, одного из детищ мастера гильдии плотников при дворе саксонских курфюрстов Георга Бера, зодчего "Фрауэнкирхе", церкви Богородицы! Двойной ряд эмпор, безнадёжное распятье, скульптуры венчавшие некогда захоронения на дворе, в частности тушащий факел о землю и согбенный горем на сломанной колонне гений, дух, в виде юноши, серые неприметные скамьи... взгляд скользит к знаменитому алтарю Носсени, последнему сохранившемуся напоминанию о единственной готической церкви Дрездена — Софиенкирхе, чьи две острые башни непременно соседствуют на всякой довоенной фотографии общего вида Цвингера и Почтовой площади. По сравнению с другими памятниками города Софиенкирхе не была разбомблена в пух и прах и вполне подлежала восстановлению, но козлобородый* чёрт решил иначе и церковь снесли дабы возвести уродливый советский ресторан...
Какое-то десятилетие отделяло время создания алтаря Носсени от страшной и опустошительной Тридцатилетней войны — есть ли это застывшее в камне евангельское чудо Воскресения немой отпечаток идеологической накачки для тогда будущий, а ныне былых распрей? Может быть, но сейчас, спустя четыре столетия лютеране больше не режут католиков и vice versa, а сияние великого алтаря больше не радиоактивно. А если есть небольшая доза просвечивающей эфир радиации, то она безусловно благоприятна для погрязшего в быту современного обывателя. У основания рельеф Тайной вечери, выше — классическое распятие с так по-разному скорбящими Марией и Иоанном, обрамлённое двумя статуями апостолов излучающего спокойную сосредоточенность Петра и бурную борьбу Павла, больший рельеф над ним, нечто совершенное, предвосхищающее размытость беспросветного мира лишённого Бога на знаменитом "Снятии с креста" Рембрандта Положение во гроб, а над ним — Христос торжествующий и попирающий смерть и зло, олицетворяемые скелетом и чёртом. Есть в этом немало от лозунга, от плаката, от, от, от, но столько изящества в исполнении, заклеймённое этикеткой маньеризма, столько гармонии в линиях, что уступаешь и ступаешь прочь из по-прежнему пустой церкви оглядываясь не исчезла ли последняя вспышка красоты испепелённой двумя тоталитарными режимами Софиенкирхе.

С месяц назад дочитал я сборник карамзинской прозы, закрыв для себя подаривший мне столько неожиданных открытий XVIII век. В большинстве вещей — следование западно-европейским образцам, но язык ничуть не устаревший, льющийся, опрятный, так много говорящий нам спустя более двух столетий! Это удивительно свежий, как весенняя трава после ливня, язык только сформировавшийся под пером автора. Его описательная и обязательная красота станет камертоном русской прозы вплоть до Бунина. И не удивляет, что самый первый и самый лучший рассказчик времени нового подобно Нестору открыл для себя историю и ушёл в неё с головой. Куда сочинять, когда о стольком былом ещё не сказано ни слова!

Барокко — это игра. Шаловливая беготня из спальни в спальню через потайную дверцу заметную только внимательному взгляду по едва смещённому узору на обоях. Барокко — это qui pro quo, калейдоскоп масок и прециозный язык, когда изысканные перифразы заменяют слишком скучно-точные слова. Барокко — это действо. Угар фейерверков и оковы ритуала. Барокко всё как оно есть уместилось в картине Питера Гринуэйя. Кино в стиле барокко. Скажите, вы ведь давно об этом мечтали?
Правила написания сих заметок предполагают, что я делюсь своими впечатлениями о фильмах непосредственно после первого их просмотра, ограничиваясь в чтении критики одной лишь кратенькой статьёй в Метцлеровском лексиконе 120-ти классических фильмов, который и лежит в основе списка картин смотримых мной вот уже без малого год. Разумеется, что просмотрев фильм внимательно несколько раз и начитавшись критических разборов и анализов можно было бы выдать некую выжимку чужих идей, но идея заметок иная, рифмующаяся с эпиграфом всего дневника. Умных мыслей по поводу классических фильмов высказано достаточно. Эта тога неприступного и гениального кино доступного одним высоколобым очкарикам во многом и отпугивает от киноклассики массового зрителя. Я же стараюсь подходить к картинам из списка без всей этой аналитической мишуры чужих мыслей, tête à tête с мыслями собственными, которыми и спешу поделиться с немногочисленными, но верными читателями сего дневника. В случае с фильмом "Контракт рисовальщика" такая моя позиция, конечно, крайне не выигрышна. Ведь одного просмотра тут явно недостаточно. И всё же рискну поделиться некоторыми соображениями по поводу этого крайне своеобразного произведения.
В заметке о фильме Blow Up, у которого с "Контрактом рисовальщика" немало общего, я писал о фотографии как младшей сестре живописи. Кино же можно рассматривать и как последовательность фотографий, и как самостоятельный вид искусства — своего рода племянника живописи. Гринуэй восхитительно играет с обоими видами искусства. Почти любой кадр фильма — движущаяся картина. Это сделано действительно мастерски. Это высокое искусство. Как и замысловатый сюжет в духе барочных новелл. В его центре — художник. Художник, которому тесно в рамках господствующих в обществе нравов и порядков, но в чьих работах общество заинтересовано. Это топос художника Барокко начиная с Караваджо. Молодой художник Нэвилл получает заказ на 12 рисунков усадьбы Комптон Энсти принадлежащей богатой семье аристократов на юге Англии. Сперва кажется, что художник, несмотря на враждебность некоторых членов семьи, верховодит в усадьбе, в отсутствии мужа заменяя его также в постели с хозяйкой. Постепенно на рисунках начинают появляться предметы, свидетельствующие о возможном убийстве хозяина, тело которого затем находят в парковом пруду. Тут, как и в "Blow up", преступление обнаруживает себя сперва в произведении художника. Для нас остаётся загадкой, кто рассеивал по картинам подозрительные улики. Неизвестно и то, кто в конечном счёте стоит за убийством хозяина, хотя подозревать можно смело его зятя. С другой стороны, и человек-статуя, рыскающий ночами по парку мог прикончить мистера Херберта сам или по чьему-нибудь наущению. Дело ясное, что дело тёмное.
Главное же убийство в фильме — это ритуальная казнь художника, которого сначала варварски ослепляют, а затем забивают палками. Его крамольные рисунки предают огню. И хотя формально сборище в масках в лучших барочных традициях расправляется с художником поскольку подозревает его в планах жениться на овдовевшей хозяйке поместья, лишив тем самым зятя всего наследства, предварительно наставив ему рогов, но глубинная причина скорее в опасности художника как видящего в закрытом и отяжелевшем вконец от табу обществе на самой заре эпохи Просвещения. Этому обществу от художников, начиная с Караваджо, требовались работы — мятущаяся и неудобная их личность была завсегда бельмом в его глазу. В заказе речь шла о 12-ти работах, но Нэвилл вернулся в поместье, чтобы нарисовать 13-ю — не убийца ли не оказался* на этом последнем рисунке? Мы никогда этого не узнаем. Однако мы наслаждаемся картиной (!) Гринуэя, как оперой барокко, сюжет которой одновременно и тёмен, и запутанно-предсказуем, но это не имеет никакого значения, потому что мы ждём da capo и в восторге от происходящего на сцене. Художник-медиум и его путь метеора — то есть картина о творчестве — вот что такое "The Draughtman's Contract". В лучших традициях Вермеера (в фильме несколько раз речь заходит о Голландии). Какое это удовольствие вглядываться в этот удивительно удавшийся тромплёй!
* смотревшие фильм поймут это "не".
[700x393]

Читать далее...

Большинство книг о войне прослеживают внешнюю канву событий с высоты птичьего полёта: одна дивизия выдвинулась туда, другая — заняла оборону тут. В ходе такой-то операции выведено из строя столько танков, Гитлер в бункере рвёт на себе волосы, в Москве салют. Вечная память павшим, ура, всем спасибо, все свободны. Историка интересуют крупные обобщения, панорамный 360°-обзор. Художника — зум, отдельные человеческие портреты. Те немногие мемуары о войне, которые мне приходилось читать написали генералы — разумеется, с высоты птичьего полёта. Если и заходила в них речь о простом солдате, то только в отчеканенных пафосных фразах, кочующих из книги в книгу. "Воспоминания" же Н. Н. Никулина отличаются прежде всего тем, что все эти стратегические передвижения войск и стрелочки на карте в них едва упоминаются. Главное в них — рассказ от первого лица. И полное отсутствие внутреннего цензора, который подгонял бы написанное под торжественный и холодный образец литературы о войне. Своей откровенностью нникулинские мемуары обязаны тому факту, что надежды опубликовать их в 1975-м году не было. А значит у их автора была не свойственная бравшимся за перо в ту пору свобода. Надо сказать, что эта свобода позволила автору вольно подойти и к форму, и к стилю мемуаров. Если первые главы ещё следуют хронологическому порядку, то уже в "Военных буднях" Никулин сознательно выбирает форму новеллы. В этой же главе больше всего историй, рассказанных с третьих слов, а значит наиболее уязвимых для критики, которые и без того смешали Никулина с грязью. Как у нас принято. Ложь, очернительство подвига, на чью мельницу вода, мелкие фактические ошибки. Главное — заболтать, запутать сомневающихся, пробудить недоверие к автору в целом. Надо сказать, что "Воспоминания" намеренно идут на разрыв с партийно-государственнической историей войны. Никулин не ограничивается описанием виденного, но и даёт свои обобщающие оценки. От этого книга приобретает налёт публицистичности — эта склонность порассуждать безусловно делает "Воспоминания" уязвимыми для критики теми, кто считает, что не дело солдата рассуждать и осуждать мудрые распоряжения начальства, не дременно бдящего над нами в Кремле.
Тоже и стиль. Подчёркнуто художественный. С лирическими отступлениями, с "литературщиной". Недалёкий сразу заявит: "Россказни, байки", споткнувшись о язык. Нет, это всего лишь свобода в обращении с прошлым, свобода в его преображении сквозь человеческое восприятие и опыт — они вызывают такую аллергию. У нас же всё, что несанкционированно напрямую "наверху", что не вписывается в глориозный оттиск на прянике нашего прошлого заклеймено как "попытки искажения истории". То, что власть сама главный исказитель и иносказатель в истории только подтверждают эти её усилия.
Рассказанное Никулиным в "Воспоминаниях" горько, страшно и чудовищно. Немудрено что столькие оказываются невосприимчивы к "такой" правде, предпочитая верить клевете на автора. Вера в клевету спасает другую веру — веру в коллективные мифы.
Когда-нибудь "Воспоминания" Н. Н. Никулина будут в каждом доме. Это случится, когда человеческое придёт на смену или по крайней мере потеснит массовое в сознании россиян.

Пару месяцев назад мне уже доводилось обращать своё внимание на продукт топорной пропаганды, которым кормят в России читателей. Тогда прочтение одной статейки в КП сподвигло меня на написание небольшой пародии. Что меня тогда потрясло эта та лёгкость, с которой журналист одной из центральных газет врёт. Поймите меня правильно - я считаю, что у журналиста есть право на его личную позицию. Он может быть сторонником власти, славянофилом и убеждённым приверженцем идеи скорого загнивания Запада. Есть газеты правые, есть газеты левые. Публикуйся сколько влезет. Бороться за умы читателей не только не возбраняется, но и категорически приветствуется - на то она и пресса. Есть, однако, и некий журналистский кодекс. Он прост. Не распространять осознанно заведомую ложь, хотя бы формально озвучить другие точки зрения (пускай даже лишь для того, чтобы их потом победоносно опровергнуть). Мои претензии к КП заключаются не в том, что они придерживаются взглядов, которые мне далеки, а в том, что они регулярно и разгульно публикуют ложь в таких масштабах, что "Фёлкишер Беобахтер" предстаёт на их фоне образчиком честного пера.

Вот, например, свежий не побоюсь этого слова высер этой газеты.
Прошу вас при прочтении статьи обратить внимание на две вещи.
Читать далее...

Ну и, конечно, самая жуткая история произошла в Мюнхене, где 18-летний иранец расстрелял детей в торговом центре. Сначала он созвал туда через Фейсбук, потом пошел стрелять всех желающих, крича «Аллаху Акбар».
Код доступа на "Эхо Москвы" 23 июля 2016.

Я, конечно, понимаю, что у Латыниной стиль такой - максимально вольная трактовка любой информации. Если что её, эту информацию, можно подстрогать, чтобы она подошла под нужную концепцию. Вот случилась в Мюнхене стрельба: очередной малолетний дрочер, наигравшись в шутеры, решил самоутвердиться, расстреляв дюжину человек. Стрелок - выходец из Ирана. Но на этом годнота для Латыниной заканчивается. Уже через считанные часы после атаки выяснилось, что Али Давид кричал в перепалке с кидавшимся в него пивными бутылками зевакой, что он-де немец и вышел на тропу войны, потому что его травили в течение семи лет в школе. Сейчас вот стало ясно, что болезный ещё и восхищался Гитлером и люто ненавидел арабов и турок, а подавляющее большинство его жертв были иностранцы.

Но у Латыниной Юли свои источники информации - по ним стрелявший кричал "Аллаху акбар!". При этом журналистка, которая любит козырнуть своими глубокими знаниями реалий Востока даже не обратила внимания на то, что Али - по происхождению иранец, т.е. шиит и должен был питать как минимум смешаные чувства в отношении радикальных суннитских исламистов. Главное наплести в три короба для поднятия рейтинга передачи.

В непростой обстановке, которая сложилась в последнее время миру нужны профессиональные и объективные журналисты, а не кликуши, которые ещё и подгоняют факты под свои убеждения. И ладно бы в мелочах, которые сложно проверить - Латынина врёт по-крупному, поэтому слушать её я больше не буду.

Фильм Денниса Хоппера верно относят к эху французской "новой волны". Действительно, как и проповедовал Годар, создатели объединили ипостаси режиссёра, автора сценария, актёра... Да и небольшой бюджет, чего также требовал Годар, обеспечил создателям Easy Rider большую творческую свободу от тисков индустрии Голливуда. В главных героях несложно угадать типаж годаровского героя молодого бунтаря, обречённого на гибель как в A bout de souffle. Интересно, что и культовый фильм "новой волны" и "Easy Rider" стартуют одинаково — с преступления. Хоппер и Фонда продают наркотики мексиканским барыгам, а Пуаккар — убивает. Однако, если у Годара в финале гибнет герой-одиночка, чья индивидуальная свобода вступает в противоречие с законами общества, то у Хоппера и Фонды на поражение обречено уже целое поколение. Удивительно, что своё пессимистическое пророчество авторы картины возвестили на пике эйфории, когда казалось, что "детям цветов" подвластно практически всё — и войну во Вьетнаме остановить, и решительно отмежеваться от костного поколения родителей. Только отгремела четвёртая французская революция — май 68-го. Вудстока ещё даже в проекте не было, но царство любви, мира и рок-н-ролла уже взвешено и найдено лёгким. Показательна метафора с погибшим урожаем в коммуне хиппи, куда заносит главных героев вскоре после начала путешествия по Югу. Весь быт поколения будущего показан с симпатией, но трезво, без иллюзий. Их стремление к построению Божьего града сведено до лицедейства — не зря вся жизнь общины похожа на театральное или скорее ярмарочное представление. Делать вид, а не быть на самом деле — и кажется виной тому отупляющее влияние масс. В описании общины границы между религиозным и хипарским будто намеренно стёрты. Руссоистская мораль опрощения сочетается у членов общины с экстатической религиозностью, как, например, в сцене молитвы за урожай.
Краски в фильме начинают сгущаться сразу после бесшабашного начала, в котором они — успешные хозяева жизни, как и положено молодым, объезжают свои владения. Когда у них спускает колесо, они заезжают на ранчо, где их принимает гостеприимная католическая семья. Это последнее общение с доброжелательными людьми — в дальнейшем капитана Америку и его спутников будет ждать лишь травля. Страна-то, при ближайшем рассмотрении, оказывается не их. Символична в этом отношении неудачная попытка кочующих мотоциклистов пристроиться за торжественным парадом, закончившаяся для них тюрьмой. Только благодаря встрече с сдебоширившим и поэтому оказавшимся с ними в одной камере адвокатом Джорджем Хэнсоном избавила их от расправы уже в заключении. Далее повествование принимает евангельский ход: на привале Хэнсон проповедует двум попутчикам, согласившимся подкинуть его до Нового Орлеана, мир без насилия и лжи, политики и неволи, который якобы уже существует на других планетах. Вот только люди принять его ещё не готовы, поэтому посланцы этого мира остаются незамеченными среди нас. Кажется, что Джордж такой посланец. Путешествие троицы в Новый Орлеан напоминает крестный путь. Сначала людская злоба выливается на них в закусочной, затем на привале банда громил, ведущая охоту на хиппи, забивает до смерти Джорджа, который незадолго до гибели объясняет попутчикам причину ненависти к ним общества: "Они вас ненавидят, потому что вы свободны." На долгожданном Марди Гра только проститутки соглашаются за плату разделить их радость от сбывшейся мечты. Моменты счастья оборачиваются бэд трипом одной из девушек, принявшей таинственный наркотик, который путешественникам дал их первый попутчик-хипарь из общины. Этот бэд трип стал как бы провозвестником трагической гибели главных героев — жестокой расплаты за попытку быть свободными в несвободном обществе.
Путешествующая по Америке парочка, не ведающая никакого закона, кроме зова собственной воли, неумолимая расправа общества над бунтарями — подобная канва уже была использована за два года до хопперовского фильма в картине Пенна "Бонни и Клайд", однако разрыв разбойничьей парочки с социумом был куда радикальнее. Уайатт и Билли, конечно, тоже не ангелы, но быть так безжалостно и подло расстрелянными из кабины проезжающего грузовика они точно не заслуживали.
Показанное в Easy Rider южное общество кому-то может показаться злой карикатурой. Мне же южане своей слепой, немедленно реагирующей на чужое ненавистью напомнили зомби. При просмотре фильма в голове всё время вертелся слоган президентской кампании Трампа "Make America great again!". В Easy Rider это again показано во всей красе. Расизм, гомофобия, ненависть к любому инакомыслию, потеря всяческого морального чувства. Накушавшись этого досыта, с привкусом несправедливой и бессмысленной расправы над непутёвыми и, в общем-то, безобидными, хоть и немного наивными главными героями зритель волей-неволей, как уже было у Годара и у Пенна, ловит себя на чувстве Читать далее...

Семь лет тому назад довелось мне по пути в Дрезден проезжать польский город Вроцлав, чьё название мне говорило немного. После небольшой остановки мы двинулись дальше на запад; городское освещение с полчаса как включили, на улицах толкались, скрежеща, пузатые трамваи, молодые люди собирались на перекрёстках, отправляясь в полную томным досугом ночь, выступали из сумерек старинными, но обжитыми фасадами здания, образовывавшие стройный, непрерываемый никаким троеточием ряд, а невдалеке виднелся скромно подсвеченный, но оттого впечатляющий готический собор как с картины Шинкеля "Средневековый город". Уезжал я из Вроцлава с твёрдым намерением когда-нибудь вернуться туда и посетить город так впечатливший меня после беглого знакомства из окна автобуса основательно.
Перебравшись в Дрезден я погрузился в изучение Саксонии и её окрестностей, побывал в затоптанной туристами Праге, в некогда величавом, а сегодня запустевшем Теплице, в красивом, но холодном Гёрлице, однако дальше Згоржелеца, польской части, Гёрлица, на восток, за исключением новогодних поездок в Москву и отпуска в Израиле и в Украине не забирался. И это несмотря на прямой поезд из Дрездена во Вроцлав, курсирующий между саксонской и силезской столицами ежедневно! Наконец моя давняя мечта осуществилась. Приехать во Вроцлав (или Бреславль, как на старый набоковский манер мне нравится называть этот город) на все выходные, к величайшему моему сожалению не удалось, так что пришлось ограничиться изнурительной вылазкой на день, но несмотря на ранний подъём и в общей сложности восемь часов проведённые в пути, я остался чрезвычайно доволен вчерашним путешествием.
Уже на вокзале погружаешься в шуршание мелодичной польской речи, просторная привокзальная площадь умеренно чиста, бродяги, хоть и на ступень оборванистее немецких, сранья ещё бодры. Само здание вокзала не лишено диснейлендовости, тоже такой замок Микки-Мауса, но его башенки и бойницы скорее напоминают о дальних странах и путешествиях, а не настраивают прибывшего на вокзал на волну города. Улица ведущая в исторический центр полна более или менее неудачных примеров архитектуры советского периода — особенно уродливым показался растянутый метров на 60 многоквартирный дом с глазницами балконов, с микробалконом-зрачком в углу. Уровень обшарпанности и аварийности сих построек балансировал на грани уместности, ничего не предвещало встречу с прекрасным, разве что откровенные по сравнению с Германией наряды прогуливающихся дам. Лишь перейдя Одер попадаешь в искусно восстановленный центр Вроцлава — магнетическая сила влечёт к пышной ратуше, превосходящей лионскую, парижскую и ганноверскую в древности и великолепии. Россыпь готических башенок на центральном фасаде, элегантный конусовидный эркер, удивительное смешение камня и кирпича, светлых и тёмных тонов в том числе и в блеске глазурной нарядной черепицы. С каждой стороны бреславльская ратуша своеобразна, но откуда ни смотри, возвышается над богатым ансамблем башня напоминающая Hausmannsturm дрезденского замка. Солнечные часы и скульптуры довершают внешнее убранство ратуши, одного из чудес архитектурной Европы. Далее на протяжении всей прогулки соборы, соборы, соборы, которые впоследствии сливаются в одно дивное действо — больше церквей наверное только в Риме. Главный собор, тот, что господствует в панораме города — собор св. Иоанна Крестителя впечатляет не менее готических собратьев Франции: амьенского, реймсского и уступает разве что исполненному мрачного величия храму в Страсбурге. Особенно великолепны две небольшие, но очаровательные барочные капеллы, пристроенные к готическому великану. Также запомнился и впечатлил романский портал на церкви св. Марии Магдалины, а внутри — множество картин и икон, посвящённых этой самой человечной святой Евангелия. За тяжкий подъём по винтовой лестнице на смотровую площадку церкви св. Елизаветы путник с лихвой вознаграждён завораживающим видом на город и окрестности.
Так совпало, что в этот же день в городе проходил слёт католической молодёжи со всего мира. Пёстрая и весёлая толпа! Оказывается религиозный экстаз не всегда заставляет поворотить от стыда вчуже взгляд. Всё напоминало карнавал и первомайскую демонстрацию одновременно: эквадорцы пели под гитару, французы шумно гоготали, канадцы патриотично потрясали знаменем с клиновый листом. И оказался кафедральный собор полон молодых людей и служба шла на языке Сервантеса, и я в душе смирился с тем, что из-за них нам не удалось отыскать ночлега и приходилось возвращаться уставшими, но счастливыми на вечернем поезде домой.

***
Второстепенности

Le feu follet - фильм будоражащий! Хроника объявленного самоубийства. Падение длиною в полтора часа. Несмотря на всё нарастающую скорость его, надеешься как зритель, что Алэн зацепится в последний момент за выступ скалы и не ухнет в пропасть...
Поймал себя на мысли, что малев фильм - некая реплика на La dolce vita Феллини. Текстуальная стыковка даже есть, когда врач в клинике говорит Алэну, что "la vie est bonne". Как и Марчелло, Алэн проходит ещё раз круговерть жизненной тщеты, заглядывает в глаза неспособных к любви красавиц, томится неистребимым и свойственным человеку стремлением к чему-то большему. Тут ещё требовательность к окружающим людям, которая присуща натурам с богатым воображением. Ещё общее - оба ровня друг другу в эскападах и, конечно, страх перед упорядоченностью. Как того приятеля Марчелло, который играл фуги Баха, отличного семьянина, затем убившего себя и детей, Алэна томит бодрая буржуазная размеренность - он высмеивает в этом духе одного из гостей ужина, на который он был приглашён. Последние двадцать лет одно и тоже расписание! Огромная же разница - у Маля, в отличие от Феллини, никакого проблеск надежды нет. Огонёк обречён погаснуть... У Феллини есть эти потрясающие глаза ангела с полотен Боттичелли.
Ещё кажется, что потребность Алэна в любви изначально больше, но возможно это связано с опытом неудачного брака в Нью-Йорке.
Возможно Алэн - скорое будущее Марчелло. Возможно очень скорое.

Без малого 230 лет назад монархи Европы, враждуя с Францией Бурбонов по всей тогдашней ойкумене, брезгливо поворотили нос от цареубийственной республики Дантона и Марата — нельзя-де свергать помазанников божьих, а тем паче судить гражданина Капета как простого сапожника. Лично я вижу в этом примере аналогию с тем, как сегодня лидеры прогрессивного Запада поздравляют Эрдогана с подавлением военного мятежа. Танки на улице — это не комильфо, заявила г-жа Меркель. Вспоминается старый анекдот. "- Танки в городе, бегите! - Куда? За цветами или в ближайший подвал?" Эксперты пытаются объяснить столь странную позицию глав цивилизованных стран страхом перед дестабилизацией очередной страны Востока — в конце концов громкая радость ни от побед народных движений, свергнувших в 2011-2012 гг. коррумпированных автократов, ни от вмешательства армии, отстранившей от власти исламистов, на волне этих движений к ней пришедших, не принесла ничего кроме ещё большего хаоса и усиления в сотрясённых странах террористических групп. Турции, лежащей хоть и малой своей частью в Европе такой участи никто не желает. Вот, мол, и поддержали сукина сына, но который хотя бы ходит в костюмчике, а не салафитской тоге. Определённая логика в таких действиях безусловно есть. Худо-бедно, но Эрдоган выполняет условия анти-мигрантского соглашения и восточный фланг ЕС наслаждается затишьем после прошлогоднего беженского аврала. Турция продолжает оставаться важным опорным пунктом в операции против запрещённой в РФ ИГ, проводимой международной коалицией. Гражданская война в этой уже достаточно дестабилизированной террористическими атаками ПКК и исламистов стране, элементы которой мы увидели 15 июля, пришлась бы европейским политикам весьма некстати.
И всё же явная поддержка, выраженная Эрдогану удивляет. Да, его и его партию поддерживают определённые круги турецкого общества; националисты, консерваторы, поборники скреп, имперцы и просто малообразованные жители турецкой глубинки и её анклавов в некоторых европейских странах, но одна эта поддержка не делает его демократическим лидером. Чтобы называться таковым недостаточно выиграть выборы. Какой тиран в мировой истории не выиграл бы любые даже кристально честные выборы? Выборы выигрывал Сталин. Выборы выигрывал Роберт Мугабе.
Правитель, бросающий неугодных блогеров и журналистов в тюрьму, насылающий полицейские своры на оппозиционные газеты, вышвыривающий из парламента несогласных депутатов, вольготно тасующий судей — не демократ. Кроме того именно Эрдоган несёт немалую долю ответственности за все те проблемы - от исламистской вольницы в Сирии и Ираке до мигрантского кризиса - под решение которых он с таким успехом выклянчивает у Запада деньги. Конфликт России и Турции вокруг сбитого бомбардировщика показал насколько Эрдоган ненадёжен в качестве партнёра по НАТО. Очевидно, что сегодняшняя Турция не разделяет и не желает разделять ценности ни этой, ни какой-либо другой организации Западного мира, а декларируемая на словах верность кемализму не более, чем дань исторической традиции. Всё время пребывания у власти Эрдоган только и делал что топтал наследие Ататюрка, а теперь - ирония истории - объявляет о победе над ним на фоне его же портрета.
В такой ситуации у лидеров ЕС и США была отличная возможность если не смолчать, то по крайней мере выступить с обычными заявлениями в духе we are deeply concerned. Их поспешная поддержка действующей власти в момент, когда ещё не до конца ясны цели и мотивы заговорщиков один из тех случаев, когда вполне осознанно можно говорить о двойных стандартах, гнилой полу-морали, банальной трусости отстаивать то, что характеризует Западную цивилизацию уже более двухсот лет с оглашения декларации прав человека и гражданина во Франции.
Во всей этой ситуации мне больше всего жаль своих молодых, современных, активных друзей-турок, у которых в очередной раз украли надежду на свободу. С удвоенной силой им теперь будут пытаться навязать представления о мире их провинциальных соотечественников. На них сейчас начнётся охота. Что ж, воровать у молодёжи будущее — основное занятие параноидальных консервативных диктаторов.

UPD (20.07.2016):
Теперь уже понятно, что это вовсе не путч был, а самый обыкновенный "поджёг Рейхстага"...