• Авторизация


О "Нобеле" 13-10-2016 14:38


Предвижу взвой негодования и невежественного ехидства, многозначительных острот и пошлых перемигиваний особенно от заимевшей ещё издревле зуб на литературного Нобеля скрепочно-слабительной клики. Уже слышу нахрапистый вой — "дали богатому жиду за песенки". Пусть извергают потоки желчи — я чрезвычайно доволен, что кумир моей юности почтён наконец по своим огромным заслугам. А с ним целая песенная традиция, считавшаяся на заре шестидесятых убогой и вторичной и которую именно Дилан возвёл до подлинной поэзии. Надо, конечно, уточнить, что Боб Дилан за свою карьеру прожил несколько ипостасей: от фолк-барда до рок-звезды, хотя дилановская роковость никогда не определялась необузданностью скрежета электрогитар на его записях. Это была скорее позиция — кроме кратковременного увлечения кантри в самом конце 60-ых нач. 70-ых и участием в супер-группе Traveling Wilburys Дилан стоял особняком, экспериментировал, искал новые формы самовыражения как в текстах, так и в музыке.
Нобелевка Дилану это не только признание силы и своеобразия его слова, но ещё и дань поколению, чьим голосом господин Циммерман был. Поколению изменившему многое, но обещавшему ещё больше.
Нобелевка Дилану пришла в нужный момент, ибо его антивоенные песни вновь (увы) стали актуальны. Колесо истории прокрутилось, оказавшись там же, где оно было в тревожном начале 60-ых, а нового пацифистского послания сравнимого с Masters of war или же God on our side нет и не предвидится. Послушайте одну из этих песен и убедитесь насколько решение Нобелевского комитета заслуженно.
Моё жилище уж точно не может похвастаться количеством постеров или портретов кумиров: в кабинете задумавшийся Набоков, в гостиной взгрустнувший Дилан. Так чудно, что премии нет у первого и отныне радостно, что она есть у второго.
[655x700]
комментарии: 9 понравилось! вверх^ к полной версии
О фильме "Faust - Eine deutsche Volkssage" 12-10-2016 11:57


Предположим, что вы выделили мне всего двадцать секунд на то, чтобы убедить вас, что эта рецензия посвящена чему-то достойному если уж не просмотра, то во всяком случае поверхностного ознакомления в рамках сих заметок. Пятнадцать секунд я уже израсходовал на расплывчатое введение, три на сию констатацию, но внемлите — "Фауст" Мурнау — ожившая легенда, зависшая во времени, настолько древняя, что через пять веков зрители будут спрашивать насколько горячи следы минувшего в движущихся на экране чёрно-белых картинах. Картинах — не картинках. "Фауста" снимали ещё в ту достославную эпоху, когда кинематограф не стеснялся своего родства с живописью. Не только с почти склонившемся к закату в 1926-му году экспрессионизмом, но с шедеврами прошлых веков. Спецэффекты безусловно устаревают. А вы думаете, что с вашими Аватарами будет иначе? Мастеровитая техника выхолащивает искусство — важна только суть, важно содержание. Остальное отринуто. Есть какая-то обезоруживающая простота в том, как в самом начале Сатана и Архангел Михаил сходятся в противостоянии воль. Величественная тьма, покрывшая город схожий с тем, по которому рыскал подопечный доктора Калигари. Свирепость чумы, обрушившейся на город в последовательности нескольких впечатляющих сцен, призвана сделать для нас понятнее согласие Фауста на пакт с Сатаной — всего лишь один пробный день и столько спасённых жизней!
Дальнейшее действие — полёт в Парму, встреча с Гретхен, дуэль с Валентином — проносится калейдоскопом. Я, честно говоря, не подозревал, что фильм девятностолетней давности может быть столь динамичен и захватывающ! Яннингс-Мефистофель — улыбка идиота и в тоже время чудовищность. Ведь именно он потом водил дружбу с нацистскими бонзами. Но какой актёр! Как он покосился на статую Богоматери, как отпрянул от неё! Мефистофель — придурковатость зла. Неполноценность. Его беготня с обезумевшей от любви тётушкой Гретхен одна из самых слабых сцен картины, интермеццо что ли, дань эпохе и господствовавшей на тот момент эстетике. Вторичное использование топоса двух пар влюблённых — одной серьёзной и одной шуточной. (См. Родольфо и Мими, Марчелло и Мюзетта в "Богеме"). Тут впервые за час посматриваешь, утомлённый, на часы. А долго ли ещё? Но вот и третья треть картины, которая следует за дуэлью. Она зубодробительна, да уж простят мне сей вульгарный эпитет. Обезоруживающая безжалостность к зрителю, ужас, пробирающий до костей: что в сцене, где Гретхен оплёвывают у позорного столба, что в сцене, где она возвращается в опустевший дом, полный призраков прошлого. Зритель как бы проходит весь крестный путь этой ни в чём не виноватой женщины до конца. До последнего ужаса, когда на грани окончательного смолкания сознания она вдруг узнала в ринувшемся к ней из последних сил старике своего молодого возлюбленного. Вот такое кино надо снимать, господа хорошие! Безжалостное, хлёсткое, идущее к самой сути, а не барахтающееся на поверхности повседневности...
Идеологически фильм Мурнау балансирует на хрупковатой грани гуманизма и фашизма, ибо Фауст показан единственным бросившим вызов тьме средневековой жизни дореформаторской Германии. В этом похожем на попа-расстригу мудреце мы без труда угадываем Толстого, но и Лютера. И тут здорово показан парадокс христианской этики: провозглашая с одной стороны примат жизни во имя ближнего, она, с другой, ставит во главу угла личное спасение. Фауст же в своём согласии на пакт с Сатаной движим благим намерением спасти город от чумы. Эта неразборчивость в средствах в формально благом деле, цель оправдывает средства, и делает философию фильма, но и саму легенду подспудно опасной. В конце концов, Фауст воскрешает из мёртвых, подобно Иисусу, жертвуя собой во имя других. Но поступая так, он отказывается от вечного блаженства. Парадокс разрублен подобно гордиеву узлу — торжествует любовь. Хотя именно в старинной легенде о Фаусте тот отправляется в ад. По доброте душевной Гретхен прихватывает своего возлюбленного на небеса. И тут можно и должно видеть смягчение нравов, чью жестоковыйность и суровость фильм Мурнау, пожалуй, и иллюстрирует лучше всего. Не философский трактат, а гравюра Дюрера. Именно что картина. Картина, которую обязательно стоит посмотреть.
[649x487]
Читать далее...
комментарии: 4 понравилось! вверх^ к полной версии

О фильме "On the waterfront" 03-10-2016 11:14


За год до Rebel without a cause вышла на экраны картина, за чьей зрелищностью и ненаигрынным драматизмом проглядывают причины бессмысленности назревающего бунтарства. Эстетически близкая к нуару, но несущая уже некоторые черты витающей в воздухе Nouvelle vaugue картина Казана — жёсткий и хлёсткий ответ критикам, обвинявшим режиссёра в сотрудничестве с американскими властями в эпоху "охоты на ведьм". Пожалуй, более безжалостной оплеухи марксизму я в мировом кинематографе, да и искусстве вообще не знаю. Что же это за "передовой класс", "класс-гегемон", который позволяет верёвки из себя вить, подставляя выю под любой ошейник? Портовые грузчики выведены в картине алчным, бессовестным, молчаливым и не вызывающим никакого сожаления стадом. Лишь тот, кто смог каким-то образом вырваться из пролетарской среды, как, например, Эди Дойл в своём институте благородных девиц, сохраняют человеческое достоинство и честь. Работяги помыкаемы — гениальный ход сценаристов и Казана — не толстосумами-капиталистами, а профсоюзом, который напоминает скорее логово мафиози, чем он по сути и является. Профсоюзные боссы решают кто, разумеется за откат, выходит сегодня на работы. Добровольного гайдаевского принципа "песчаный карьер — два человека!" тут не существует. Позолотившие профсоюзному боссу, блестяще сыгранному Ли Джей Коббом, одним из присяжных в 12 angry men, ручку труженики получают специальный жетончик, с которым и минуют утром проходную порта. Остальные разбредаются несолоно хлебавши по переулкам. Терри Маллой, бывший боксёр, попавшийся на подставных поединках, стал мальчиком на побегушках погрязшего в грязных делишках и не гнушающегося откровенной мокрухи Джонни Френдли, профсоюзного босса, чьё имя блестяще обыгрывает кажущееся благолепие в отношениях между трудящимися и их представителями в рабочем движении. Казан, кстати, очень грамотно направил свои стрелы именно по основе коммунистической идеологии — работягам и профсоюзам, не проронив ни слова о самой компартии. Острота высказывания от этого только возросла.
Чем же примечателен сюжет фильма? Как и The third man "В порту" начинается с таинственного убийства. Решившегося обратиться в полицию грузчика грязно убирают не без помощи Маллоя, столкнув с крыши, которая в картине Казана играет ту же роль, что планетарий в "Бунтаре без причины" — то есть символизирует небеса, вечный покой, уголок чистоты и ненасилия. Эти же ценности олицетворяет и отец Берри — крайне забавный персонаж в духе комедий классицизма. Этакий фонвизинский Стародум, читающий мораль и усовещающий живущих по принципу D.and D., "к̶о̶г̶д̶а̶ ̶я̶ ̶е̶м̶ я глух и нем" работяг. Впрочем, Христос во весь экран — важная доминанта американского кино начиная с "Рождения нации".
Казан переосмысливает свой остракизм в среде левых интеллектуалов США, поэтому в его картине один за другим отважившихся на сотрудничество с властями, с полицией настигает жестокая расправа: кого с крыши столкнут, на кого совершенно случайно ящик с вискарём упадёт. А куртка грузчика, как и куртка бунтаря в "Rebel without a cause", переходит с плеча на плечо, дойдя, наконец, до Терри Маллоя, в котором вроде бы зашевелилось, благодаря нежному чувству к Эдди Дойл, нечто человеческое. Зритель смекнул — Терри следующий. И тут без всякого всё нам объясняющего попа нам становится ясно, что раскаявшийся грешник Богу важнее, чем сотня праведников. Начинается борьба, успех в которой Маллоя — вещь хоть и искусственная, дань законам жанра, требующим хеппи-энда, но огромной символической силы.
Одна из самых глубоких и безвременных сцен картины — сцена в машине между Маллоем и его братом. Этот суетливо переданный отступнику братом пистолет, так и не нашедший, по удивительному и точному решению сценаристов, применения по назначению. Маллой в сердцах запустил им, как камнем, в фотографию Джонни Френдли. Мы пойдём другим путём! Проповедь преподобного Берри сопровождает фильм Казана как эпиграфы из Евангелия главы романа. Следует крайне лаконичный, буквально формальный суд — да, правду почти никогда не сопровождают фанфары и мельтешение конфетти в воздухе. Символическая сила борьбы — не класс трудящихся, но личность своей волей способна бросить вызов тёмным силам, а козырь её — способность потерять в этой борьбе всё ей дорогое: даже раёк на крыше малой-помощник на голубятне после суда разгромил, повинуясь низменному стадному инстинкту. Пришедшему на следующее утра на распределение нарядов в порту Маллой получает плевки, а вместо него на работу берут полуспившегося бродягу. Разворошившему улей зла приходится несладко. По законам жанра, Терри и Джонни сходятся в рукопашную, проиграв по очкам которую (всё-таки Маллой бывший боксёр, ещё не переваливший за 30),
Читать далее...
комментарии: 0 понравилось! вверх^ к полной версии
О "вертлявой музе" Рылеева 01-10-2016 17:33


Имея на руках издание 1956 года, я, естественно только пролистал вступительную статью — ничего кроме напыщенных советских лозунгов, кондовых причитаний и мизер полезной информации. Правильно сделал. Тем более с жизненным путём Рылеева я подробно ознакомился полтора года назад благодаря замечательной биографии из порой всё-таки радующей нас серии ЖЗЛ. Впрочем, судя по всему потерял я всё же пару минут здорового смеха — сужу по некоторым комментариям в конце книги. Вот, например, какую характеристику их автор даёт одному немаловажному историческому лицу: Император Франц I, многократно разбитый и униженный Наполеоном, жестокий и бездарный правитель, в личном быту производил впечатление совершенного кретина. Не знаю как Вы, а меня нечто бесконечно комичное в этом пассаже с каждым разом приводит в состояние игривой весёлости. Возможно смешно тут именно рвение автора представить австрийского монарха ещё тупее и неудачливее, чем он был на самом деле. Этакое рвение в развенчании... Но я отвлёкся.
К. Ф. Рылеев по всему должен был бы стать своего рода русским Шенье. Ведь трагическая судьба обоих возвышала и облагораживала бесконечно их творчество. Советский период, установив настоящий культ декабристов, безусловно и примерял на Рылеева парик Шенье. Однако, то ли дело в том, что политический путь французского мученика Революции оказался сложнее и противоречивее, а потому и привлекательнее для публики, чем стремительная и прямолинейная, но столь же несчастливая история деятельности Рылеева в "Северном обществе", то ли масштаб поэтических дарований оказался слишком различным, но про Рылеева, в отличие от Шенье, опер не сложили, если не считать оптовый вариант, как раз появившийся на пике декабристского культа в СССР. (Я имею ввиду оперу "Декабристы" Шапорина, премьера которой состоялась в 1953 году). Сей факт красноречиво свидетельствует как мало личной славы пало на Рылеева от пресловутой звезды декабризма — только массовое почитание, самое большее в составе складня пяти повешенных и никакого тебе романтического культа одинокого певца. Собственно, понять почему из Рылеева не вышло Шенье и помогает сборник его поэтического и прозаического наследия.
Предваряет знаменитые думы подборка опубликованных при жизни автора стихотворений, в основном гражданственной поэзии, выдержанных в державинских традициях. К временщику из стихотворений этих безусловно наиудачнейшее. Не зря нас когда-то мучили им в школьных хрестоматиях. Не столько обличительный пафос, а собственно ритм обвинительной речи с рифмовкой на aabb, плюющий, буквально давящийся возмущением. Кажется ещё чуть-чуть и слог разложится на отдельные фразы, поэт онемеет от злости. Вот эти аллитерации на г и р: И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь! Но даже тут, где Пушкину хватило бы трёх-четырёх четверостиший Рылеев в традиции XVIII века размахивается на полторы страницы с неминуемым экскурсом в античную историю и деловитым и простым перечислением аракчеевских злодеяний. Тайны искусства тут никакой нет, когда Рылеев констатирует: Твои дела тебя изобличат народу; Познает он — что ты стеснил его свободу. Налогом тягостным довел до нищеты, Селения лишил их прежней красоты... Высокое начало тут спускается до ритмически небезупречной и бесцветной прозаичности. Последнее же двустишие кажется перечёркивает весь стих — оно эффектно, но совершенно запутывает всё дело. Некий злобный рок оказывается способен водить за нос столь свирепый в мщении народ? Намного элегантнее коллизия тирана, избегнувшего по воле рока возмездия выражена у Шекспира в Макбете, где Макдуф восклицает: "Благое небо, приблизь тот день, когда с врагом отчизны ты на длину меча меня сведёшь, и, если он тогда избегнет смерти, прости его!" (Пер. Корнеева)
Рылеевские думы по большей своей части разочаровали. Почти все настроганы по одному романтическому плану с тучами, ветром и периодическим громом в ночном небе. Герой дум, к какому бы веку не относилась его житие, восседает в начале на камне, погружённый в тоскливые размышления. Некоторые, как, например, Иван Сусанин, снисходят до плакатных речёвок: Снег чистый чистейшая кровь обагрила: она для России спасла Михаила. Немудрено, что на тот же размер народ сочинил глумливую хохму.
Вообще, очисти рылеевские думы от гражданского пафоса™, останутся простые композиция и язык, оставляющий порой желать большей элегантности, неуклюжий и, как ломающийся голос подростка, переходящий со знакомого нам пушкинского зычного баритона на забавный фальцет галантного века с его нафталинными архаизмами. Впрочем иногда рылеевская простота очаровывает, как очаровывает нередко сказанная в подходящий момент с соответствующей интонацией самоочевидность:

"Ужасно быть рабом страстей!
Кто раз их предался стремленью,
Тот с каждым днём летит быстрей
От преступленья к преступленью".


Сложно сказать в чём красоты этих строк — возможно неудержимая каденция - п р е с т у п л е н ь е — как на
Читать далее...
комментарии: 2 понравилось! вверх^ к полной версии
Kirk Douglas 27-09-2016 10:12


Кирк Дуглас "The road ahead"
Очень важная статья... Каждое слово — на вес золота...
комментарии: 0 понравилось! вверх^ к полной версии
О фильме "Fahrenheit 451" 23-09-2016 11:32


Собранность и строгость этой экранизации Брэдбери вводит в недоумение — ведь никто иной, как Франсуа Трюффо провозглашал на страницах Cahier du cinema, один из номеров которого мелькает среди прочих сожжёных книг в фильме, новую эру кинематографа, освобождённого от роли послушного слуги литературы. От картины ожидаешь куда более вольного обращения с оригиналом, по примеру того же Луи Маля и его Le feu follet, однако Трюффо с достаточной нечистотой* или, если угодно, чистотой адаптировал роман, а игра с ожиданиями зрителей есть творческая игра, часть искусства. Так что сама эстетическая направленность картины — почти античная, в строгих формах классицизма — уже удивляют и располагают к фильму. Отсутствие аффектов — женщина, подобно ведьме, сожжёная вместе с её книгами, умирает не проронив ни звука, без конвульсий. Кажется, что подойди Трюффо к своей концепции построже, то и смерть её в кадре не появилась бы — всё по строгим канонам французского классицизма XVII века. (См. смерть Федры у Расина.) Моё предположение, что означенная выше античность фильма вызвана выбором темы — тоталитаризм, а ещё глубже — практика национал-социалистов по сжиганию книг. Посему и формы для картины выбраны соответствующие эстетическим представлениям той мрачной эпохи: воодушевление от новшеств техники, которое в фильме сведено до одной, но гениальной метафоры — монорельса, культ униформы, порядка, ровных линий в архитектуре, мерная дробь маршировки. Даже навеянный опусами Вагнера будоражащий саундтрек. Показательная в этом смысла одна из сцен. Удивительное чувство охватывает зрителя, когда по зову полицейской машины, сообщающей жителям квартала одинаковых двухэтажных домишек о сбежавшем государственном преступнике, люди выходят на улицу как на плац, будто они солдаты или, на худой конец, дрессированные тигры или слоны.
Уже роман Брэдбери своего рода отчаянный крестовый поход во имя культуры против любой идеологии: особенно против фашизма и коммунизма, но с удивительно точной и резкой наводкой зума на их общий знаменатель с современным западным обществом — опасность массовой культуры, мещанского счастья, ориентированного на материальный успех человека середины, человека, который всегда стоит на правильной стороне, а потому ни в критическом взгляде на мир, ни в саморефлексии не нуждающегося. Сложно сказать полагал ли Брэдбери вслед за десятком других публицистов и философов, что торжествующее мещанство представляет из себя протофашизм, его самую раннюю стадию. Возможно он создал в своём романе некий эскиз советской модели растаптывания отдельного человека ради всеобщего счастья в западных условиях, такого вот мутанта. Роман я читал лет 20 назад и детали подзабыл, так что ориентируюсь в своих рассуждениях в основном на фильм. И самое удивительное в нём, что главные его герои это книги! К концу картины аллегория набирает особую силу. Сами люди становятся книгами, тем самым доселе молчавшие и страдающие объекты, они обретают плоть и кровь. Их бытиё в лесу, прогулки под мерное декламирование классики на природе чем-то напоминает рай земной. Именно это райское убежище и делает фильм окончательно утопией. В остальном он не фантастичнее злой газетной карикатуры. А может показанное просто ещё одна форма диктатуры книг на манер марксова "Капитала" и "Моей борьбы"? Как бы там ни было, художественно этот хеппи-энд столь же размашист и неповоротлив как и появление исполинского Христа в финале "Рождения нации". Формально лесные жители закона не нарушают, книг не хранят, но разве тоталитарные общества в своём стремлении раздавить своих противников останавливались когда-то на границе закона?
Из художественно малоубедительного преображение Монтага. Когда случилось с ним оно? В одно из ночных бдений над Диккенсом? Хотя возможно в этом-то и гениальность хода, гениальность игры Вернера — главные землетрясения происходят в глубине человеческих душ, а на поверхности тишь да гладь.
Остаётся загадкой почему Брэдбери считал неудачным совмещение Джули Кристи ролей Клариссы и Линды Монтаг. Символ-то получился сильнейший. Один и тот же человек может быть затуманен пропагандой, быть духовным инвалидом или же критически смотреть на окружающий его мир. Путь сей нелёгок, сулит выбравшим его труд и горе, и в этом смысле власти из Замка вероятно правы — книги делают несчастными людей, к которым они попадают. Но это несчастье другого порядка, чем то, которому подвержены обыватели даже неспособные понять причины охватывающей их тоски и тревоги. Чтобы победить их они прибегают к снотворным таблеткам, ставящим человека на грань жизни и смерти. Выходит, за духовной смертью неминуемо следует смерть физическая. Окостенелость в формально-мещанском счастье — и тут одна из лучших сцен всей картины — разговор, точнее попытка разговора Монтага с подругами жены. Столкнувшись с отличным от вдолдоненого им мнения, они обижаются и расстраиваются. Эту-то потребность в стабильности
Читать далее...
комментарии: 0 понравилось! вверх^ к полной версии
О Вундерлихе 20-09-2016 20:13


17 сентября 50 лет назад трагически и нелепо погиб лучший лирический тенор XX века Фриц Вундерлих. 26 сентября этого года ему исполнилось бы 86 лет. Молодая семья лишилась отца и мужа, любители музыки — неимоверно талантливого исполнителя и чуткого артиста. Насколько талантливого и чуткого демонстрируют эти два ролика: первый это оригинал шлягера, а второй — исполнение его Вундерлихом. Как говорится, комментарии излишни.

Шлягер: Ich kenn ein kleines Wegerl in Helenental. (Я знаю тропинку в Хелененталь)




...и в исполнении Фрица Вундерлиха:




Тропинку я знаю у Хелен леска
Для в возрасте пар она слишком узка,
А кто помоложе под рученьки тут -
И это прекрасно - обнявшись идут.

Трава там зелёных следов не оставит,
Деревья целующихся не ославят,
За это ножом в них врезают сердечко
И имени два — оберег от измены,
На милой тропинке в укромном местечке,
В Баден деревне, у города Вены.

Куплет:
Если случилось двум людям влюбиться,
То ищут они где уединиться:

Чтоб там дядя не гулял
И грибы не собирал,
Чтобы тёти никакие
Не шпионили за ними.
Ни охотников бы чтобы, ни привала
Где б их только белка увидала,
Где и с неба облака тактично проч,
Природный заказник, кароч.
комментарии: 5 понравилось! вверх^ к полной версии