Так уж получилось, что большинство оперных новостей я узнаю от своего московского приятеля, с которым вижусь раз в полгода. Вот почему уход из жизни певицы Даниэлы Десси в конца лета прошёл мимо меня. Это известие повергло меня в расстройство ещё и потому, что в июне я ещё переслушивал сборник дуэтов Десси и её спутника жизни Фабио Армильято в рамках подготовки к реферату о Умберто Джордано на курсе итальянского. Переслушивал и восхищался, что в нашем грешном мире ещё есть такие голоса. Una malattia breve, terribile e incomprensibile — короткая, ужасная и непонятная болезнь — по словам Армилиато стала причиной смерти этой незаурядной певицы, весь талант которой безусловно оценят по достоинству наши потомки. Оценят, когда пройдёт мода на раскрученные студиями звукозаписи голоса, годные бы в былые времена разве что на карьеру в мюзиклах или оперетте. Десси, обладательница настоящего полнозвучного soprano assoluto (если кто-то из певиц и мог после Каллас претендовать на сию корону, то определённо Десси), была в равной степени убедительна и в интерпретации как вердиевских героинь, так и в операх веристов.

Навсегда в моей памяти останется концерт пары Десси и Армилиато в Москве в 2008 году.

Свой июньский доклад я закончил под эту запись дуэта Шенье и Маддалены Vicino a te. Жаль, что в наше время смерть вместе возможна исключительно на сцене...



Requiescat in pace...

Вчера утром впервые за долгие недели выглянуло солнышко. Чем не повод прогуляться с семьёй? Тем более, что я уже давно хотел пройти к памятнику Моро на Рекницких высотах. Путь наш лежал через кампус, по знакомым за пять лет улицам, мимо когда-то важных для меня корпусов. Не доходя до Южных высот поворот налево, а оттуда уже видна массивная колонна/башня Бисмарка.

Памятник поставленный при содействии Николая Репнина-Волконского, военного губернатора Саксонии, расположен на месте смертельного ранения генерала Жана-Виктора Моро, предпочевшего изгнание в США карьере наполеоновского генерала, а в 1813 году перешедшего на русскую службу по приглашению Александра I и ставшего его генерал-адьютантом. В то время, когда Моро беседовал с царём в ходе знаменитой битвы при Дрездене 27 августа 1813 разрыв пушечного ядра раздробил генералу ноги. Несмотря на проведённую ампутацию, генерал Моро скончался в Богемии 2 сентября. Ноги его покоятся под памятником, а тело — в Санкт-Петербурге.
несколько картинок

Так должно было случиться, что в силу расположения статей в Метцлеровском лексиконе 120-ти классических фильмов, Blow up оказался в начале списка, а Rear window ближе к середине. В таком порядке я и посмотрел эти картины, к которым по одному смысловому пласту я бы ещё добавил "Контракт рисовальщика". Безусловно, тема видимого и субъективного, как я уже неоднократно писал в настоящих заметках, перекочевала в кинематограф по линии родства из живописи и хичкововский шедевр безусловно не первый, в котором творцы для "волшебного фонаря" всерьёз над нею задумались. Уже в Андалузском псе намечены основные линии сей проблематики. Вспоминаются и некоторые более ранние примеры. В чём, однако, безусловно новаторство Хичкока и определённая связующая нить с картинами Антониони и Гринуэя это привязка вопроса об объективности и субъективности пойманного камерой-кистью художника с детективным сюжетом. Нить очевидна — на примере загадки, преступления в качестве состояния отличного от нормы, чётче проявляется наивное доверие человека своему далеко не совершенному зрению. Во всех трёх фильмах ставится своего рода эксперимент над способностью разума анализировать поступающую в мозг визуальную информацию. Неудивительно, что герои всех трёх фильмов профессионально заняты запечатлением действительности — у Хичкока и Антониони это фотографы, а у Гринуэя — художник. При этом эксперимент Хичкока имеет все признаки лабораторного. Для этого в специальной студии отстроили один в один целый двор с отмебелированными квартирами, искусственным освещением и кипящей в них жизнью. Фотограф-кочевник Джефрис, привыкший к длительным экспедициям и опасным путешествиям, по причине перелома ноги, привязавшего его на долгие недели к кровати, вынужден обратить свой взгляд во двор и в происходящее в квартирах напротив, окна которых из-за небывалой жары раскрыты настежь. У Джефриса за время проведённое у окна вырисовываются ясные представления о быте соседей и их взаимоотношениях. Все эти маленькие трагические истории мало его забавляют, и он определённо раздосадован, когда позвонивший ему шеф по недоразумению поздравил его со снятием гипса. Нет, гипс снимут только через неделю. Спасибо за напоминание... Звонок этот показан неслучайно. Именно после него в одной из квартир начинают разворачиваться события, призванные приковать к себе всё внимание главного героя. Наблюдая за происходящим за окном взором Джефриса, зритель всегда чуть впереди его выводов — ход очень льстящий, и одновременно достаточно усложняющий восприятие картины. Ведь было бы намного проще, если бы внимание смотрящего немедленно переключалось режиссёром только на релевантные события. В "Окне во двор" они разбросаны россыпью и нужно наклоняться и искать, анализировать, связывать имеющее значение от вторичного и второстепенного. Или дожидаться, пока сам Джефрис не осознает их значимость.
Когда-то Шерлок Холмс хвастался перед Ватсоном, что может раскрывать дела не покидая Бейкер-стрит, да что там, не покидая кресла за одну трубку. Привязанный к креслу Джефрис получает такую возможность и сначала неясно имеем ли мы дело с домыслами скучающего и склонного к поиску интересного материала журналиста или же действительно в одной из квартире напротив происходит нечто загадочное. Хотя уверенность приходит сравнительно быстро, наверное потому, что очень уж нагло и самоуверенно отрицает всякую возможность неладного военный друг Джефриса, частный детектив, которого он попросил о помощи. На мой вкус, можно было бы подольше соблюсти интригу, набросать фактов, свидетельствовавших бы о невиновности подозреваемого. Больше, чем это было сделано. Но и так детективная линия безусловно увлекает, просто мы в большей степени становимся на сторону главного героя. Развязка же прописана в классических формах хичкоковского саспенса, причём символические вспышки, призванные ослепить крадущегося убийцу, конечно, крайне сильны. Своего рода вся картина в миниатюре, гениальное chiaroscuro.
Интересна и полифоничность сюжетов в этом фильме. Маленькие трагедии, разворачивающиеся в каждой из наблюдаемых Джефрисом квартир, будут доведены до конца, иногда, как, например, с историей мисс Лонлихартс, даже пересекаясь с основной линией. Мастерство рассказчика — что тут скажешь? Объективно-субъективно запечатленная жизнь двора в своей эстетике напомнила уже знаменитую сцену в кафе в малевском "Feu follet" — недаром "Окно во двор" так взахлёб хвалили во Франции в наступающую пору "новой волны".
Помимо своих композиционных и концептуальных достоинств, фильм "Окно во двор" ещё и украшен любовной темой. Главный посыл звучит примерно так: ради чего в себе мы готовы отказаться ради любви. Тема эта, конечно, радикальнее всего представлена в отношениях двух главных пар картины, но и во всех остальных рассказанных "на полях" историях. Радикальнее всего, потому что в первой паре она Читать далее...

Во второй раз пойти на минималистичную и блёклую дрезденскую "Тоску" меня заставило имя весьма уважаемого и почитаемого мною тенора Хосе Куры. Обилетился я загодя, причём с выбором места не прогадал. Купив за сущие гроши местечко в углу, т.н. хёрплац, я тем не менее оказался в первом ряду ложи, потому что сразу по обосновании моём в удобном креслице я был окликнут барышней желавшей в течение музыкально-театрального действа ощущать рядом мужественную длань своего кавалера, которого судьба волею суровой кассирши занесла как раз ко мне по соседству. Сначала я даже не поверил своим ушам, но с радостью махнулся с влюблёнными. Быть хорошим приятно. Особенно, когда хорошесть ещё и немедленно вознаграждается сторицей.
Однако, даже если бы я весь спектакль просидел в углу наблюдая только самый дальний краешек сцены, то повода рвать на себе волосы это бы не дало. Смотреть там было нечего — чай не Дзеффирелли. Конечно, это не укуренный режоперский угар, где поджарые мужчинки носятся, сверкая ягодицами, вокруг трёх колченогих табуреток, периодически мастурбируя и изображая полный катарсис. Впрочем, само по себе отсутствие откровенного изничтожения подведомственного произведения режиссёром ещё не повод петь ему осанну. В случае с режиссурой Иоганна Шафа я бы сказал, что и на том спасибо. Ибо лёгкую склонность к дешёвым спецэффектам, а также понуканию зрителем и склонению его к абстрактности и образности восприятия им увиденного господин Шаф всё-таки имеет и остаётся только благодарить оперную фортуну, что означенный работник сцены не дал ходу этим вредоносным для здравого музыкально-театрального наслаждения, но имеющемся в его художественном инструментарии задаткам в своей "Тоске".
Какая пышность богатых римских церквей с их красками так славно подмеченными в классическом фильме-опере с Доминго и Кабайванской (1976) — у Шафа три унылые серые плиты, похожие на глыбы в реке в период ледохода поставленные на попа, и шаткие, и валкие строительные леса, уродливо зарешёченый любопытный погребец, долженствующий обозначать капеллу Аттаванти. Единственное, что приглянулось это хрестоматийная фреска и статуя Мадонны. Но это такие альфа и омега, без которых "Тоску" видимо не поставить уж совсем никак. No go. Занимательная геометрия тем более занимательна, что костюмы-то более чем классические. В результате возникал некий странный диссонанс. С другой стороны, может кому-то такая комбинация и показалась удачной, мне не особо.
Чудовищна инсценировка второго акта. Какой-то советский потёртый стол, стулья будто из комиссионного магазина, жалкая селёдка под шубой и красный лимонад в бокалах. Про третий акт я уже писал в прошлой рецензии. Мальчишка-чистильщик обуви вместо пастушка ход скудный. И до боли вторичный. Расстрел, прыжок Тоски всё очень символично и незрелищно. Падающая вслед за Тоской через всю сцену белая занавеска промелькнула красиво, но с таким же успехом можно было бы выпустить сизого голубка или отпустить вверх гелиевый шарик.
В музыкальном отношении спектакль выдался на редкость сумбурный и неровный. Оркестр не слажал только в моментах, где слажать было невозможно. Говоря о "Тоске" это всего несколько фрагментов первого акта и любовный дуэт в третьем. Sapienti sat. Спокойные, в ритмическом плане равномерные куски отыграны были нормально, но как только сердце этого обожаемого нами животного по имени "Тоска" начинало бешено и с перебоями колотиться, срываться на тахикардию, немедленно начинался расколбас. Причём и певцы расходились с оркестром, и внутри оркестра особенно духовые играли какой-то свой грустный концерт.
Как ожидалось, единственным светлым пятном в касте оказался Хосе Кура. Особо не утруждаясь и не рвя ̶н̶а̶ ̶с̶е̶б̶е̶ глотку он спел партию на классе, отоварив все верхушки, наполняя зал своим полнозвучным спинто. Все вкусняшки Каварадосси были на месте: яростное La vita mi costasse vi salverò, взрывная и действительно выстраданная Vittoria! и эталонно спетые обе арии.
Но оперный спектакль не сольный концерт, и один пускай даже очень одарённый исполнитель не способен спеть за всех. И "Тоска" без Тоски тоска. Уже простите мне сей банальный каламбур. Аманда Эчалаз хоть симпотная и милая в общении дама, но пела она откровенно говоря сквернёхонько. Только зная итальянский оригинал мне иногда удавалось распознать о чём она там ̶ч̶р̶е̶в̶о̶вещала. Ладно, критиковать её не будем — автограф-то я всё равно у неё подмахнул.=)
Анджей Доббер улизнул первым, прокричав в тёмном околоземперовском переулке какой-то бабульке Tosca, finalemente mia! Я правда подумал, что это там злой клоун безобразничает. Впрочем, клоунада как раз в его стиле. Никакого благородства барона Скарпиа на сцене не наблюдалось. А мельтешил какой-то жалкий кучер в людской, Читать далее...

Прочитав сперва абсолютные перуцевские шедевры (раз, два и три), перешёл на основанное на хронологическом принципе знакомство с его прочими романами. "Третья пуля", роман отметивший совсем недавно столетний юбилей первого издания, уже безусловно заварен на знакомых с творчеством венского математика ингредиентах: синкопированное действие на исторический развивающийся по принципу шахматной задачи (мат в три хода) сюжет, блестящие стилизованные под язык той эпохи диалоги, ныне избитый, а тогда чрезвычайно новый приём флэшбэка, лёгкий, не до приторности, налёт мистики. В идеальной аптекарской пропорции.
Формально мы имеем дело с приключенческим романом о покорении конкистадорами Ацтекской империи. Несколько конфликтующих сторон, сокровище, предательство, несчастная любовь, заколдованные дьяволом, как в "Вольном стрелке" пули. Казалось бы, литература для ранней юности, даже отрочества. Как же Перуцу удаётся оживить эти к тому времени изрядно поистрепавшиеся повествовательные topoi? Первое, благодаря удивительному свойству его прозы — незаметности автора за историей. Тухольски очень верно подметил это в своей рецензии на роман. Достигается этот эффект отсечением всего лишнего — лирических отступлений, размышлений, пейзажей. Автор всегда не Перуц, а некий рассказчик, который повествует как бы сидя рядом с нами так, как будто история им рассказываемая не выдумка, плод бессонных ночей писателя, а бесспорно бывшее, теперь должное выйти на свет. Многие при этом маскировали свои сочинения под рукопись найдённую в бутылке. Однако, не все были такими одарёнными рассказчиками, каким был Лео Перуц.
Второе, игра автором в кошки-мышки с читателем. С середины книги мы знаем кого по проклятию должны поразить заветные три пули. И начинаем строить догадки. Наши домыслы обмануты — нам представляется банальный несчастный случай, осечка. Но у Перуца всё хитроумней. В "Маркизе Де Болибаре" он разовьёт искусство с предзаданным в начале романа финалом дальше, в "Шведском всаднике" — до совершенства. Читатель знакомится с финалом в самом начале, а в дальнейшем раскручивает клубок в обратную сторону, не теряя ни толики интереса. Этюд к этому жонглированию, к фокусам с читателем и представляет из себя "Третья пуля". Этюд весьма удачный.
По сравнению со зрелыми вещами, первенец Перуца разряженней, напряжение натягивается до струны, до невозможности отложить книгу лишь временами. Действие кажется временами разухабистым, грозящим выйти из под контроля своего творца. И всё же столкновение воль и электрические разряды, располосовавшие небо Мексики, выписано с точностью хрониста. Это напряжение воль в конфликте протестантизма и католицизма, руссоистской дикости и наивности индейцев с движимыми имперскими амбициями, показанными тоталитарной ордой испанцами, их внутреннего конфликта сребролюбия с долгом совести, наконец, судьба рейнского дикого графа Грумбаха и его нежных видений заснеженной Германии, стонущей под пятой Charles Quint, честного солдата сломленного любовью к хрупкой индианке — всё это и представляет главный нерв книги.
Перуц взял чужие игрушки. Взял поиграться. Но построил из них лучшее из возможного. В конечном счёте, это и есть искусство.
[393x626]

Кто такой "наумбургский мастер" мне было неведомо до тех пор, пока я не открыл для себя приписываемые ему скульптуры Адельгейды Бургундской и Отто Великого в Майсенском соборе. Тогда-то, начав знакомство с таинственным творцом с его "лебединой песни", я и размотал клубок обратно — от Майсена до Наумбурга, от Эльбы до Заале — тысячу лет назад колонизация языческого Востока населённого славянскими племенами, шла в сторону противоположную.
Ныне городок Наумбург — глубокая заксенанхальтская провинция, затерянная между тремя федеральными землями на примерно равном удалении от Лейпцига, Халле и Эрфурта. Регион, скажем прямо, не из благополучных, с социально-экономическими реалиями скорее восточноевропейскими. Впрочем, Наумбург, возможно благодаря недурным поступлениям от туризма, в центре своём достаточно прилизан. До нездорового гёрлицкого марафета ему, конечно, далековато, однако большинство зданий в центре приведены в божеский вид, мостовые регулярно подновляются и даже закладываются наново, фахверковые старцы не ощетиниваются прогнившими балками. Впрочем, неблагополучие скорее в снующем люде: что не абориген, то оборванец, панк или деклассированный тип. От таких гештальтов я в сытом и щегольском Дрездене отвык, да и в Москве они были скорее редкостью. Исхудавшие донельзя наркозависимые в балахонах и с вездесущим велосипедом с толстенными покрышками, вечно куда-то спешащие, объезжающие тебя в толпе с наглой скоростью и с не менее наглым равнодушием. Слушающие с телефона вызывающую рвотные позывы музыку драные тёлки с гнилыми зубами и колтунной паклей на голове. Мутные дядьки с отрешённым взглядом, будто раздумывающие где бы спрятать труп, спешащие вдоль улиц, спрятав руки в отвислые как уши спаниеля карманы выцветшей куртки. Многодетные семьи, моментальное фото одной из которых выглядело бы примерно так: отец чертыхаясь пытается открыть о глазную кость пивную бутылку, мать с сигаретой в углу рта толкает беременным животом коляску с малым, а двое-трое других карапузов уже завернули за угол переулка, спеша на помощь упавшему с велосипеда в лужу четвёртому.
Сказать нельзя, будто Наумбург стонет от туристов. Большинство их немцы-пенсионеры. Я же рад, что узнал о Наумбурге немного раньше этого возраста. В выходные дни — а я был в соборе в оба этих дня — мне ни разу не повстречалось сколько-нибудь крупной группы, не было ощущения толчеи. В знаменитом западном хоре мне бывало оставаться минутами в совершенном одиночестве, не говоря уже про мрачную романскую крипту. Последнее время меня чрезвычайно влечёт этот до-готический стиль, стиль романский. Не столько своей седой древностью, но и некоей непосредственностью выражения, камерностью, дикостью. Романские распятья так напоминают мне некоторые скульптуры индейцев Южной Америки, статуэтки Африки. Возможно ещё массивность, эти постоянные миниатюрные колонны, за неспособностью создать колонны исполинские, совершенно особые, грубые и какие-то ориентальные своды... Сравнивая распятие раннеготическое резца "наумбургского мастера" и столетием ранее созданное распятие в крипте осознаёшь какой сдвиг в понимании природы и человека был сделан за столетие между 1150 и 1250 годами. 700-летний ров отделявший мир от образцов античного искусства оказался преодолён, и прыжок сей должен был потрясти современников "наумбургского мастера", видевших его работы.
О донатроских фигурах, красоте Уты и улыбке Реглинды, предшественницы Адельгейды, сказано и написано много. Зачастую шарлатанских фантазий и сладчайших размусоливаний. И это кажется самым удивительным — творение столь древнее и безымянное будоражит ошарашенных зрителей спустя почти 8 веков после его создания. Подумать только, что резчик анонимного скульптора врезался в камень в то время, как орды Батыя громили Киевскую Русь! Утекшие века усложнили понимание. И вот наши современники пишут о скульптурах — тот обжора, этот мямля, а эта изменяла мужу. Искусство — коды, почти всегда, а в аллегоричном Средневековье так и без почти. Несмотря на всю живость и жизненность скульптур в западном хоре, на наше кажущееся родство с ними, мы стоим перед посланием, чьи портретные элементы всего лишь функция, инструмент, язык. Улыбка не "зелёные свет" потаскухи, а символ освобождённой от бремени греха радости от лицезрения Творца. Гримаса страха, боли или сосредоточенности — знак внутренней борьбы с тяготеющим над человеком грузом несовершенства. И даже меч — не столько всесильный атрибут светской власти, как на саркофаге Генриха Льва в Брауншвейгском соборе, а скорее символ апостола Павла, непременный элемент торжествующего в языческом окружении Слова Божьего. Надо думать, что даже иерархи, собиравшиеся на богослужения за лекторием, отделявшим их от плебса, в западном хоре тёрли от удивления глаза внимая игре света, проникающего в храм через магические витражи, и в ту пору живо расписанных скульптур, элементов внутреннего убранства, фризов и рельефов. Такое 3D-кино тогда могла Читать далее...

С фильмами как с людьми: иногда пробежит искра — и образуется магически-магнетическое отношение, связь, принятие правил игры. Это одна из самых удивительных загадок жизни и не думаю, что она когда-либо будет до конца разгадана. А бывает, что сколько ни чиркай спичкой, сколько ни трись друг о друга в поисках заветной искры, а не контачит, почтительное расстояние, холод, раскланивание и покашливание. Таковы мои впечатления от "Фицкарральдо", картины, которой я умом отдавал должное, а сердцем принять не мог и так и не смог. Эти заметки своеобразный анализ причин этого недоразумения.
Почему недоразумения? Не всё же должно обязательно нравиться. Однако тут дело не обо всём. Тут картина с подводными течениями, символами, силой доходящей до пафоса, в котором я ничего плохого не вижу. Теперь одним словом — что же такое "Фицкарральдо"? Фильм о соприкосновении цивилизации и дикости, напористости западного мира начала века и архаики.
Фильм начинается как пастиш приключенческого кино, бум которого как раз пришёлся на конец 70-ых и начало 80-ых. Взбалмошный бизнесмен со своим эксцентричным планом возвести в непроходимых лесах Амазонии оперный театр и пригласить петь на открытии Карузо. Ну это как наши олигархи, приглашающие Дженнифер Лопес петь за полярным кругом. Хотя сравнение хромает, ибо опера для Фитцджеральда (как на самом деле зовут промышленника) — некая квинтэссенция цивилизации, её высшая ступень, вооружённая ещё с недавних пор граммофоном. Этакое переносное оружие. И, к слову, как оружие граммофон и будет использован во время путешествия по реке к купленному Фитцджеральдом участку земли по соседству с дикими племенами индейцев, убивающими всех путешественников, осмелившихся отправиться в их края. Амбициозный план держится в секрете и от зрителя, хотя уже при разработке плана экспедиции становится понятно, что именно задумал промышленник. И тут самое, пожалуй, привлекательное во всей картине — зритель начинает сомневаться, взвешивать аргументы, прикидывать. Неужели это возможно? Неужели правда? В самом ли деле он задумал перетащить тяжеленный пароход по горам к другому притоку Амазонки? Сама экспедиция определённо перекликается с копполовским "Apocalypse, now" Те же кадры плывущего в неизвестность корабля, окружённого тесными и плотными берегами, таящими в себе неизвестную и оттого ещё более леденящую душу опасность. Контакт с диким племенем — начало непосредственно главной части картины, а дальнейшее её кульминация. Индейцы принимают корабль Фитцджеральда за "белого бога", который отведёт их в в обитель дальную трудов и чистых нег. Несчастные индейцы в конечном итоге и перетаскивают злосчастный корабль через гору. И это показано со скрупулезной дотошностью. Меня же как раз вот эта забота о достоверности и аутентичности насторожила. Попахивает фетишем, самоцелью формы... План бизнесмена разбивается на рифах архаики. Амбициозный проект провалился. Всё напряжение с перетягиванием парохода по холмам, по долам оказалось служило только индейцам. Они расколдовали ̶т̶а̶н̶к̶о̶о̶п̶а̶с̶н̶ы̶й̶ аварийный участок реки пароходом, который сей ритуал едва пережил, впрочем как и его команда. Фицджеральд продаёт пароход прежнему владельцу и на вырученные деньги устраивает утешительные гастроли оперного театра, приплывшего издалека, чтобы спеть для мечтателя великих "Пуритан", последнее детище Винченцо Беллини. Тоже своего рода рухнувшая мечта, на сей раз музыкальная. Отсутствие хеппи-энда сперва озадачивает, но абсолютно логично. Ведь именно в начале XX века начала трескаться идея колониализма. Мечта о цивилизаторской миссии Запада в отношении дикарей, совместного труда, в котором аборигены становятся рабочей силой для новых фараонов — не зря вся картина волока корабля так напоминает реконструкции строительства пирамид и возведения обелисков в Древнем Египте. Фильм обвиняли в фашизоидности, но мне кажется это обвинение не совсем правомерным, хотя и небезосновательным. Есть в духе картины определённый культурный скептицизм, но фашизм был бы, если бы дело Фицджеральда выгорело и несчастных индейцев загнали на фабрики по добыванию каучука. Сам же хозяин внимал бы Карузо, пока его работники потели на тяжёлых работах. А так вышло, что всё прожектёрство разбилось о реальность разности цивилизации и дикости. Оказалось, что цивилизация словно голос Карузо из граммофона — её можно привезти и осветить её как фонарём небольшой участок дикости, но в форсированном состязании, стремящимся силою мечт ускорить её отступление ничего не светит. Дикость скукоживается в своём темпе. Она окутывает свет волшебного фонаря — и он гаснет. Как-то так я понял этот разухабистый фильм, которому нельзя отказать в атмосферности и орудовании грандиозными метафорами, но в интонации которого чего-то определённо не хватает. Несмотря на бешено вращающего глазами Кински. Несмотря обольстительные ножки Клаудии Читать далее...

Предвижу взвой негодования и невежественного ехидства, многозначительных острот и пошлых перемигиваний особенно от заимевшей ещё издревле зуб на литературного Нобеля скрепочно-слабительной клики. Уже слышу нахрапистый вой — "дали богатому жиду за песенки". Пусть извергают потоки желчи — я чрезвычайно доволен, что кумир моей юности почтён наконец по своим огромным заслугам. А с ним целая песенная традиция, считавшаяся на заре шестидесятых убогой и вторичной и которую именно Дилан возвёл до подлинной поэзии. Надо, конечно, уточнить, что Боб Дилан за свою карьеру прожил несколько ипостасей: от фолк-барда до рок-звезды, хотя дилановская роковость никогда не определялась необузданностью скрежета электрогитар на его записях. Это была скорее позиция — кроме кратковременного увлечения кантри в самом конце 60-ых нач. 70-ых и участием в супер-группе Traveling Wilburys Дилан стоял особняком, экспериментировал, искал новые формы самовыражения как в текстах, так и в музыке.
Нобелевка Дилану это не только признание силы и своеобразия его слова, но ещё и дань поколению, чьим голосом господин Циммерман был. Поколению изменившему многое, но обещавшему ещё больше.
Нобелевка Дилану пришла в нужный момент, ибо его антивоенные песни вновь (увы) стали актуальны. Колесо истории прокрутилось, оказавшись там же, где оно было в тревожном начале 60-ых, а нового пацифистского послания сравнимого с Masters of war или же God on our side нет и не предвидится. Послушайте одну из этих песен и убедитесь насколько решение Нобелевского комитета заслуженно.
Моё жилище уж точно не может похвастаться количеством постеров или портретов кумиров: в кабинете задумавшийся Набоков, в гостиной взгрустнувший Дилан. Так чудно, что премии нет у первого и отныне радостно, что она есть у второго.
[655x700]

Предположим, что вы выделили мне всего двадцать секунд на то, чтобы убедить вас, что эта рецензия посвящена чему-то достойному если уж не просмотра, то во всяком случае поверхностного ознакомления в рамках сих заметок. Пятнадцать секунд я уже израсходовал на расплывчатое введение, три на сию констатацию, но внемлите — "Фауст" Мурнау — ожившая легенда, зависшая во времени, настолько древняя, что через пять веков зрители будут спрашивать насколько горячи следы минувшего в движущихся на экране чёрно-белых картинах. Картинах — не картинках. "Фауста" снимали ещё в ту достославную эпоху, когда кинематограф не стеснялся своего родства с живописью. Не только с почти склонившемся к закату в 1926-му году экспрессионизмом, но с шедеврами прошлых веков. Спецэффекты безусловно устаревают. А вы думаете, что с вашими Аватарами будет иначе? Мастеровитая техника выхолащивает искусство — важна только суть, важно содержание. Остальное отринуто. Есть какая-то обезоруживающая простота в том, как в самом начале Сатана и Архангел Михаил сходятся в противостоянии воль. Величественная тьма, покрывшая город схожий с тем, по которому рыскал подопечный доктора Калигари. Свирепость чумы, обрушившейся на город в последовательности нескольких впечатляющих сцен, призвана сделать для нас понятнее согласие Фауста на пакт с Сатаной — всего лишь один пробный день и столько спасённых жизней!
Дальнейшее действие — полёт в Парму, встреча с Гретхен, дуэль с Валентином — проносится калейдоскопом. Я, честно говоря, не подозревал, что фильм девятностолетней давности может быть столь динамичен и захватывающ! Яннингс-Мефистофель — улыбка идиота и в тоже время чудовищность. Ведь именно он потом водил дружбу с нацистскими бонзами. Но какой актёр! Как он покосился на статую Богоматери, как отпрянул от неё! Мефистофель — придурковатость зла. Неполноценность. Его беготня с обезумевшей от любви тётушкой Гретхен одна из самых слабых сцен картины, интермеццо что ли, дань эпохе и господствовавшей на тот момент эстетике. Вторичное использование топоса двух пар влюблённых — одной серьёзной и одной шуточной. (См. Родольфо и Мими, Марчелло и Мюзетта в "Богеме"). Тут впервые за час посматриваешь, утомлённый, на часы. А долго ли ещё? Но вот и третья треть картины, которая следует за дуэлью. Она зубодробительна, да уж простят мне сей вульгарный эпитет. Обезоруживающая безжалостность к зрителю, ужас, пробирающий до костей: что в сцене, где Гретхен оплёвывают у позорного столба, что в сцене, где она возвращается в опустевший дом, полный призраков прошлого. Зритель как бы проходит весь крестный путь этой ни в чём не виноватой женщины до конца. До последнего ужаса, когда на грани окончательного смолкания сознания она вдруг узнала в ринувшемся к ней из последних сил старике своего молодого возлюбленного. Вот такое кино надо снимать, господа хорошие! Безжалостное, хлёсткое, идущее к самой сути, а не барахтающееся на поверхности повседневности...
Идеологически фильм Мурнау балансирует на хрупковатой грани гуманизма и фашизма, ибо Фауст показан единственным бросившим вызов тьме средневековой жизни дореформаторской Германии. В этом похожем на попа-расстригу мудреце мы без труда угадываем Толстого, но и Лютера. И тут здорово показан парадокс христианской этики: провозглашая с одной стороны примат жизни во имя ближнего, она, с другой, ставит во главу угла личное спасение. Фауст же в своём согласии на пакт с Сатаной движим благим намерением спасти город от чумы. Эта неразборчивость в средствах в формально благом деле, цель оправдывает средства, и делает философию фильма, но и саму легенду подспудно опасной. В конце концов, Фауст воскрешает из мёртвых, подобно Иисусу, жертвуя собой во имя других. Но поступая так, он отказывается от вечного блаженства. Парадокс разрублен подобно гордиеву узлу — торжествует любовь. Хотя именно в старинной легенде о Фаусте тот отправляется в ад. По доброте душевной Гретхен прихватывает своего возлюбленного на небеса. И тут можно и должно видеть смягчение нравов, чью жестоковыйность и суровость фильм Мурнау, пожалуй, и иллюстрирует лучше всего. Не философский трактат, а гравюра Дюрера. Именно что картина. Картина, которую обязательно стоит посмотреть.
[649x487]
Читать далее...

За год до Rebel without a cause вышла на экраны картина, за чьей зрелищностью и ненаигрынным драматизмом проглядывают причины бессмысленности назревающего бунтарства. Эстетически близкая к нуару, но несущая уже некоторые черты витающей в воздухе Nouvelle vaugue картина Казана — жёсткий и хлёсткий ответ критикам, обвинявшим режиссёра в сотрудничестве с американскими властями в эпоху "охоты на ведьм". Пожалуй, более безжалостной оплеухи марксизму я в мировом кинематографе, да и искусстве вообще не знаю. Что же это за "передовой класс", "класс-гегемон", который позволяет верёвки из себя вить, подставляя выю под любой ошейник? Портовые грузчики выведены в картине алчным, бессовестным, молчаливым и не вызывающим никакого сожаления стадом. Лишь тот, кто смог каким-то образом вырваться из пролетарской среды, как, например, Эди Дойл в своём институте благородных девиц, сохраняют человеческое достоинство и честь. Работяги помыкаемы — гениальный ход сценаристов и Казана — не толстосумами-капиталистами, а профсоюзом, который напоминает скорее логово мафиози, чем он по сути и является. Профсоюзные боссы решают кто, разумеется за откат, выходит сегодня на работы. Добровольного гайдаевского принципа "песчаный карьер — два человека!" тут не существует. Позолотившие профсоюзному боссу, блестяще сыгранному Ли Джей Коббом, одним из присяжных в 12 angry men, ручку труженики получают специальный жетончик, с которым и минуют утром проходную порта. Остальные разбредаются несолоно хлебавши по переулкам. Терри Маллой, бывший боксёр, попавшийся на подставных поединках, стал мальчиком на побегушках погрязшего в грязных делишках и не гнушающегося откровенной мокрухи Джонни Френдли, профсоюзного босса, чьё имя блестяще обыгрывает кажущееся благолепие в отношениях между трудящимися и их представителями в рабочем движении. Казан, кстати, очень грамотно направил свои стрелы именно по основе коммунистической идеологии — работягам и профсоюзам, не проронив ни слова о самой компартии. Острота высказывания от этого только возросла.
Чем же примечателен сюжет фильма? Как и The third man "В порту" начинается с таинственного убийства. Решившегося обратиться в полицию грузчика грязно убирают не без помощи Маллоя, столкнув с крыши, которая в картине Казана играет ту же роль, что планетарий в "Бунтаре без причины" — то есть символизирует небеса, вечный покой, уголок чистоты и ненасилия. Эти же ценности олицетворяет и отец Берри — крайне забавный персонаж в духе комедий классицизма. Этакий фонвизинский Стародум, читающий мораль и усовещающий живущих по принципу D.and D., "к̶о̶г̶д̶а̶ ̶я̶ ̶е̶м̶ я глух и нем" работяг. Впрочем, Христос во весь экран — важная доминанта американского кино начиная с "Рождения нации".
Казан переосмысливает свой остракизм в среде левых интеллектуалов США, поэтому в его картине один за другим отважившихся на сотрудничество с властями, с полицией настигает жестокая расправа: кого с крыши столкнут, на кого совершенно случайно ящик с вискарём упадёт. А куртка грузчика, как и куртка бунтаря в "Rebel without a cause", переходит с плеча на плечо, дойдя, наконец, до Терри Маллоя, в котором вроде бы зашевелилось, благодаря нежному чувству к Эдди Дойл, нечто человеческое. Зритель смекнул — Терри следующий. И тут без всякого всё нам объясняющего попа нам становится ясно, что раскаявшийся грешник Богу важнее, чем сотня праведников. Начинается борьба, успех в которой Маллоя — вещь хоть и искусственная, дань законам жанра, требующим хеппи-энда, но огромной символической силы.
Одна из самых глубоких и безвременных сцен картины — сцена в машине между Маллоем и его братом. Этот суетливо переданный отступнику братом пистолет, так и не нашедший, по удивительному и точному решению сценаристов, применения по назначению. Маллой в сердцах запустил им, как камнем, в фотографию Джонни Френдли. Мы пойдём другим путём! Проповедь преподобного Берри сопровождает фильм Казана как эпиграфы из Евангелия главы романа. Следует крайне лаконичный, буквально формальный суд — да, правду почти никогда не сопровождают фанфары и мельтешение конфетти в воздухе. Символическая сила борьбы — не класс трудящихся, но личность своей волей способна бросить вызов тёмным силам, а козырь её — способность потерять в этой борьбе всё ей дорогое: даже раёк на крыше малой-помощник на голубятне после суда разгромил, повинуясь низменному стадному инстинкту. Пришедшему на следующее утра на распределение нарядов в порту Маллой получает плевки, а вместо него на работу берут полуспившегося бродягу. Разворошившему улей зла приходится несладко. По законам жанра, Терри и Джонни сходятся в рукопашную, проиграв по очкам которую (всё-таки Маллой бывший боксёр, ещё не переваливший за 30), Читать далее...

Имея на руках издание 1956 года, я, естественно только пролистал вступительную статью — ничего кроме напыщенных советских лозунгов, кондовых причитаний и мизер полезной информации. Правильно сделал. Тем более с жизненным путём Рылеева я подробно ознакомился полтора года назад благодаря замечательной биографии из порой всё-таки радующей нас серии ЖЗЛ. Впрочем, судя по всему потерял я всё же пару минут здорового смеха — сужу по некоторым комментариям в конце книги. Вот, например, какую характеристику их автор даёт одному немаловажному историческому лицу: Император Франц I, многократно разбитый и униженный Наполеоном, жестокий и бездарный правитель, в личном быту производил впечатление совершенного кретина. Не знаю как Вы, а меня нечто бесконечно комичное в этом пассаже с каждым разом приводит в состояние игривой весёлости. Возможно смешно тут именно рвение автора представить австрийского монарха ещё тупее и неудачливее, чем он был на самом деле. Этакое рвение в развенчании... Но я отвлёкся.
К. Ф. Рылеев по всему должен был бы стать своего рода русским Шенье. Ведь трагическая судьба обоих возвышала и облагораживала бесконечно их творчество. Советский период, установив настоящий культ декабристов, безусловно и примерял на Рылеева парик Шенье. Однако, то ли дело в том, что политический путь французского мученика Революции оказался сложнее и противоречивее, а потому и привлекательнее для публики, чем стремительная и прямолинейная, но столь же несчастливая история деятельности Рылеева в "Северном обществе", то ли масштаб поэтических дарований оказался слишком различным, но про Рылеева, в отличие от Шенье, опер не сложили, если не считать оптовый вариант, как раз появившийся на пике декабристского культа в СССР. (Я имею ввиду оперу "Декабристы" Шапорина, премьера которой состоялась в 1953 году). Сей факт красноречиво свидетельствует как мало личной славы пало на Рылеева от пресловутой звезды декабризма — только массовое почитание, самое большее в составе складня пяти повешенных и никакого тебе романтического культа одинокого певца. Собственно, понять почему из Рылеева не вышло Шенье и помогает сборник его поэтического и прозаического наследия.
Предваряет знаменитые думы подборка опубликованных при жизни автора стихотворений, в основном гражданственной поэзии, выдержанных в державинских традициях. К временщику из стихотворений этих безусловно наиудачнейшее. Не зря нас когда-то мучили им в школьных хрестоматиях. Не столько обличительный пафос, а собственно ритм обвинительной речи с рифмовкой на aabb, плюющий, буквально давящийся возмущением. Кажется ещё чуть-чуть и слог разложится на отдельные фразы, поэт онемеет от злости. Вот эти аллитерации на г и р: И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь! Но даже тут, где Пушкину хватило бы трёх-четырёх четверостиший Рылеев в традиции XVIII века размахивается на полторы страницы с неминуемым экскурсом в античную историю и деловитым и простым перечислением аракчеевских злодеяний. Тайны искусства тут никакой нет, когда Рылеев констатирует: Твои дела тебя изобличат народу; Познает он — что ты стеснил его свободу. Налогом тягостным довел до нищеты, Селения лишил их прежней красоты... Высокое начало тут спускается до ритмически небезупречной и бесцветной прозаичности. Последнее же двустишие кажется перечёркивает весь стих — оно эффектно, но совершенно запутывает всё дело. Некий злобный рок оказывается способен водить за нос столь свирепый в мщении народ? Намного элегантнее коллизия тирана, избегнувшего по воле рока возмездия выражена у Шекспира в Макбете, где Макдуф восклицает: "Благое небо, приблизь тот день, когда с врагом отчизны ты на длину меча меня сведёшь, и, если он тогда избегнет смерти, прости его!" (Пер. Корнеева)
Рылеевские думы по большей своей части разочаровали. Почти все настроганы по одному романтическому плану с тучами, ветром и периодическим громом в ночном небе. Герой дум, к какому бы веку не относилась его житие, восседает в начале на камне, погружённый в тоскливые размышления. Некоторые, как, например, Иван Сусанин, снисходят до плакатных речёвок: Снег чистый чистейшая кровь обагрила: она для России спасла Михаила. Немудрено, что на тот же размер народ сочинил глумливую хохму.
Вообще, очисти рылеевские думы от гражданского пафоса™, останутся простые композиция и язык, оставляющий порой желать большей элегантности, неуклюжий и, как ломающийся голос подростка, переходящий со знакомого нам пушкинского зычного баритона на забавный фальцет галантного века с его нафталинными архаизмами. Впрочем иногда рылеевская простота очаровывает, как очаровывает нередко сказанная в подходящий момент с соответствующей интонацией самоочевидность:

"Ужасно быть рабом страстей!
Кто раз их предался стремленью,
Тот с каждым днём летит быстрей
От преступленья к преступленью".

Сложно сказать в чём красоты этих строк — возможно неудержимая каденция - п р е с т у п л е н ь е — как на Читать далее...

Кирк Дуглас "The road ahead"
Очень важная статья... Каждое слово — на вес золота...