Вот что такое настоящая политическая сатира. К сожалению, ни в интернете, ни тем более на ТВ в России ничего подобного нет. (Вынесем за скобки возможность высмеять лидеров других стран и рубануть правду-матку грубо, по-стариковски). А ведь были когда-то и "Итого", и "Куклы". На заре моего отрочества...
В общем, знающие немецкий могут оценить (включив предварительно субтитры). Но думаю, что и без знания языка многое понятно.
В последнем в уходящем году выпуске сатирики из "Хойте шоу" вручают Vollpfosten, столбики. В русском сравнимо с выражением "полный дуб" или "полная дубина", "непроходимый тупица" за особые достижения в 2016 году.
45 минут отменного смеха. Heute show, к слову, единственная передачу на ТВ, которую я смотрю.

[174x205]
В самом названии, в этой в добрую часть обложки литере W будто сокрыта карикатура на эмблему олимпийских игр — пять знаменитых колец, исхудавших до силуэтов, до связующих точки их расположения линий. Однако, всё это читателю неведомо и первые главы его ещё сильнее озадачивают. Тяжело вести в воображении сразу две параллельно рассказываемых истории. Факты, имена, обстоятельства места и времени путаются, перебегая из истории выдуманной в автобиографию и обратно. А главное то, что остаётся большой вопрос зачем всё это? В конце концов, приём совсем не новый (вспомним хотя бы "Анну Каренину"), новое же в том, что история сочинённая следует ходу жизнеописания Перека, но на почтительном удалении — слишком похожая на неё, чтобы чётко различать их, слишком отличная от неё, чтобы служить ей простой подпевкой-комментарием.
Что подкупает это блестящий, литературнейший, высшей пробы язык Перека. Язык, которому для выражения повседневного не нужно занимать слова у уличного шалопая, как, не без изящества, делал Селин. Фразы, предложения, абзацы закруглены в себе, образуют законченные образчики изысканного стиля, когда в сказанном пребывают в гармонии форма и содержание. В автобиографической части Перек неспешно повествует историю своих родных, по большей части родителей, заброшенных судьбой из Польши во Францию после Первой Мировой войны. Часть же фикциональная сначала вообще совершенно запутывает. Некий дезертир из французской армии, покинувший страну, получает письмо от незнакомца с просьбой явиться на встречу в один из немецких отелей. Отправившись на встречу, главный герой узнает от некоего господина, представителя общества помощи потерпевшим кораблекрушение, что пропал молодой человек когда-то снабдивший его, еврейского мальчика, по воле матери документами на своё имя для побега. И вот сейчас, много лет спустя после войны выясняется, что этот парень, бороздящий вместе со своей семьёй на яхте волны океана, пропал где-то в районе Огненной земли, а семья погибла в результате кораблекрушения. И тут кажущееся несоответствие. Ведь тому пареньку должно было бы быть лет не меньше, чем самому герою. Впрочем, это кажущееся несоответствие в дальнейшем объяснится.
Тут, собственно говоря, и начинается выдуманная часть книги — одна из самых причудливых антиутопий, которые мне доводилось читать. Детская фантазия, ставшая настолько осязаемой, настолько выпуклой, что когда под конец читатель узнаёт в ней пережитое, перечувствованное ребёнком, потерявшим в Холокосте мать, то от ужаса узнавания захватывает дыхание и последние, расставляющие все точки над i комментарии автора звучат как повторение грозного оркестрового аккорда в коде.
Оба — как настоящий, так и вымышленный Перек — разыскивают ключики к прошлому, в котором всё размыто и ничто не всплывает по мановению волшебной палочки, простите при макании в чай печенья "Мадлен", разумеется. Почти ни в одной истории, поведанной в автобиографической части книги Перек не уверен происходила ли она с ним или с кем-то другим или же вообще была выдумана многочисленными тётушками. И если в том, что касается глубокого детства такая позитивистская поза выглядит вполне себе трезво, то с переваливанием повествования за порог отчётливых воспоминаний — лет 6-7 — постоянные сомнения в подлинности рассказанного начинают смущать. Кажется, что и в автобиографии мы имеем дело с себятворчеством, а сама форма жизнеописания служит лишь ширмой для прикрытия авторской кухни, наготы его неприкрытой фантазии. Весь рассказ о детстве Перека нас сопровождают фразы вроде я не знаю, не могу сказать точно, кажется, вроде бы, смутно припоминаю и это чудесно, ибо нет ничего смехотворнее написанных слогом не терпящих возражений энциклопедий детских воспоминаний. Перек же не стесняясь вскрывает всевозможные анахронизмы в своих воспоминаниях, анализирует их и, тем самым, хоть и сеет сомнения, но и создаёт удивительное ощущение аутентичности, неискусственности рассказываемого.
Читая небрежно можно даже проскочить момент, когда история кораблекрушения и исчезновения Гаспара Винклера, даровавшего вместе со своим паспортом жизнь главному герою параллельного текста, переходит в утопию или, если хотите антиутопию об империи спорта W. Лишь в конце книги мы узнаём, что фантазия эта родилась в голове маленького Перека, бывшего в силу своего малолетства и пассивной роли беженца, безучастным зрителем великих и трагических потрясений Второй Мировой войны: оккупации, движения "Сопротивления", освобождения, и, конечно, бушевавшего на исторической родине Холокоста. И если в автобиографии Перек лишь изредка касается этих сюжетов лишь настолько, насколько они имели действительное отношение к его тогдашнему существованию, то в части вымышленной они звучат всё гулче. Поначалу жизнь на W описана в идиллических тонах, подобно возрождённому в конце XIX века Читать далее...

Единственная тягота, налагаемая картиной Чаплина на современного зрителя, постоянная необходимость напоминать себе, что смотрим мы не творение многочисленных эпигонов вроде Гайдая, а первоисточник, не имущий вины в том, что его растащили на сцены, а его эстетику возвели в канон. В остальном, во многом благодаря бережно осуществлённой в начале нынешнего столетия реставрации, "Золотая лихорадка" смотрится удивительно современно, если за современностью понимать заботу о зрительском развлечении. Тому порукой чаплиновские гэги, стоящие как бы особняком в фильме — не зря знаменитый "Танец булочек" бисировался при показе в Берлине, прямо как отдельные номера опер бельканто.
Пожалуй, для современного зрителя комедий, буде он не в состоянии оценить новизны комических сцен, вторым препятствием для восприятия картины может стать беготня чрезвычайно девальвировавшаяся во многом благодаря с одной стороны, чаплиновским эпигонам, с другой — проиграв состязание комедиям слов, живущим остротами. Персонажи такой комедии могут даже не покидать прокуренного номера простенького отеля — зритель и без того будет покатываться со смеху. У подобных комедий имидж повысоколобей. Беготня же вызывает снисходительную улыбку, а порой и безапелляционный и суровый приговор критики. Близкие в эстетике беготни комедии снимал Джим Керри в Голливуде, снимают Дани Бун во Франции, Петер Торварт в Германии, но в любви к этим фильмам признается не каждый, а смотрят их, что говорится, чиста поржать. Чаплин же, напротив, давно и прочно канонизирован. В чём же причина?
Как в свою пору бельканто выродилось в пустое любование голосом, утратив внутренний посыл, перестав быть трепещущим пламенем искусства, превратившись в холодное ремесло, так и чаплиновская беготня, заряженная в "Золотой лихорадке" от какого-то аккамулятора ещё отдающего алчущим в поисках ответов на "проклятые вопросы" девятнадцатого века — века Диккенса и Достоевского — была сведена до выхолощенной формы, хохмы ради хохмы, шутки без всякого дна. Не то у Чаплина. Взять хотя бы сцену поедания ботинка. Безумие, овладевшее оголодавшими золотоискателями, никогда бы не проникло в наши сердца с такой лёгкостью, если бы было показано в лоб, в какой-нибудь банальной склоке с закатившимися глазами и оскаленными клыками. Шутка же открыла дверцу в сердце без труда. И вот мы, смеясь, ловим себя на мысли, с ужасом ли, дивясь ли тому, что попались на уловку, что и у нас в животе бурчит — а как должен был обезуметь бродяжка, чтобы так чинно ковырять башмак!
Есть ли в кинематографе более безжалостная к любви картина? В этой почти избыточной сентиментальности, я имею в виду сцену новогоднего ужина, хрупкость светлых чувств, а в концовке, скроенной по принципу deus ex machina большой знак вопроса? Лишь став миллионером, сиречь перещеголяв по крутизне прежнего хахаля, бродяжка заполучил свою Джорджию. Золотоискательство к тому же, ещё и игра с заведомым поражением. Гибель в снегах или потеря своего "я", в навязанных вновь приобретённым статусом ритуалах. Ведь даже весьма условное обладание Джорджией стало возможным благодаря случайности — миллионер вновь переоделся в бродяжку и упал, фотографируясь для репортажа о истории своего успеха, на палубу для пассажиров попроще. Мы все на разных палубах. Встретиться нам неимоверно сложно. Путешествующим в трюме особенно тяжко — их поиск счастью сопряжён с риском для жизни, но искупаем испытываемыми ими подлинными эмоциями. Как теми, что герои испытали в балансирующей на грани пропасти халупе. Остаётся смех. И это вовсе не смех пресыщенного зрителя сегодняшних комедий. Смех высокого порядка. Смех висельника. В нём и коренится очарование "Золотой лихорадки".
[700x241]
К списку фильмов

а в Северной Корее
качаются на рее
как в нашем декабре и
начале января

качаются игрушки
на ёлке и хлопушки
гремят, когда в верхушке
шпионов костеря,

проводит Ким расстрелы
как мандарины спелы
от правых и от левых
он чистит аппарат

и ложкою в салаты,
как тянут автоматы
к груди своей солдаты,
тянуться всякий рад

как шлюха из одежды
как пробка из "Надежды"
ракеты вылетают
и шахты покидают
неся боезарадяд

(Гитарное соло на 45 минут)

а если, скажем грубо
вождина врежет дуба
так ляжет в гроб, что любо
и дорого смотреть

то, эта жизни проза
им повод для психоза
как дети Дед Мороза
зовут, они реветь

2014

Приехать в пол шестого утра бесценно! Несмотря на бессонную ночь в полупустом автобусе, пронёсшим нас через Чехию. Город ещё спит — к счастью метро уже работает, развозя ветеранов ночных попоек по вожделенным койкам, которые они, надеемся, делят со своими вожделенными. Конечно же в первую очередь на Штефанплац! Каким глупышом я был никак не запечатлев в слове знакомство с Веной почти семь лет назад, в январе 2010-ого года! Поездка эта следов в моём дневнике не оставила — тогда я скрывался и таил, обрекая на забвение бесценные для меня и скучные для стороннего читателя впечатления. В минувшую субботу столько их растаяло, ожило. Махина св. Стефана всё так же впечатляюща, хотя с тех пор познакомился я со столькими великими соборами. Променада к кольцу от Стефана в рассветный час пустынна. Редкий дворник пометёт метлой, редкий фургончик развозит товар по уже освещённым, но ещё наглухо закрытым магазинам. Пощипывает лёгкий морозец несмотря на подбитые штаны из уплотнённой ткани и крайнюю степень закутанности верхних дыхательных путей в шарф. Кафе закрыты, в одно из переходов булочная собирается открыться через полчаса. Австриец, хлебник аккуратный, трепетно раскладывает булочки по корзинам за прилавком. Однако, стоять греться в метро как-то надоедает, и мы идём в МакДональдс открытый уже с семи. Простецкий завтрак удалось заказать с грехом пополам. Мисандерстуд по причине сильнейшего венского диалекта. Боже упаси!
Позавтракав отвратным кофем со сносными булками и омлетом, отправились в художественный музей в зданиях близнецах с Марией Терезией посередине на площади между ними. Подождали открытия минут двадцать, полюбовавшись ещё закрытым рождественским рыночком и окончательным восходом солнца. Что сказать про сей музей? Что попав туда, вы сразу понимаете какие до чёртиков богатые были Габсбурги. Куда текло всё золотишко из империи, над которой порой не заходило солнце. Веттинские загоны в Дрездене — труба пониже, дым пожиже. Картинная галерея где-то раза в два с половиной больше Дрезденской и не менее богата. Целый зал Рубенса, почти целый зал Брейгеля со всеми его самыми знаменитыми картинами кроме, пожалуй, нидерландских поговорок. Есть и свой очаровательный Рафаэль, много Тициана и даже то, чего нет в Дрездене, а именно крутого из крутейших Микеланджело Меризи, попросту Караваджо. В том же музее есть и сокровищница, которая может потягаться с саксонскими "Зелёными сводами" и даже целые залы посвящённые культуре древних египтян и чуть менее древних греков и римлян. Одним словом, на этот музей по серьёзному надо выделять где-то полтора дня, сопровождая посещение его посиделками в замечательном кафе в пышной до приторности центральной части третьего этажа.
В этот раз в Вене удивило количество говорящих на славянских языках... Поляки, словаки. Туристов к полудню становится неприлично много, особенно на главной променаде. Броуновское движение. На следующий день перед отъездом ещё успели походить по рождественскому рынку у ратуши. В целом, всё тоже самое, что и на Штрицельмаркте. Единственное что, очень классная палатка с ёлочными игрушками из-за которой я чуть не разорился.
Тяжек был обратный путь. Но тем радостнее было возвращение домой. Вена очаровательна и так хорошо умеет скрыть своё имперское мурло.

VIVAT DOMINVS CIBVS

Что за дон Перекусон?
Где он дома? Где живёт?
Прям у кухонных ворот,
Возвышается донжон.
Наверху тут глыбы мяса,
А внизу с водой поддон.

Viva, дон Перекусон!
Сыр швейцарский и жамбон
Охраняют вход в покои —
Спаржей страж вооружён.

Славься, дон Перекусон!
Под тобою тьма племён
И пельменей, и пельмён,
Недоеденных обедов
Забираешь ты полон.

Грозный дон Перекусон!
Ночью люди на поклон
К дону ходят, дома ль он?
Уплетённых привечает
Магазина доминьон.

Горе, дон Перекусон,
Тем, кто ночью пробуждён
Тёк к тебе забыв про сон —
Всех рабов твоих желудок
Язвой будет прободён.

[495x700]
Умопомрачительные венские выходные позади, как стремительный метеор, как невероятно утрамбованная и сконцентрированная метафора самой жизни, мимолётное учащение всех самых благородных и светлых впечатлений: встречи с прекрасным, встречи с друзьями, встречи с незнакомым в обличьи знакомого. О моих немузыкальных впечатлениях будет отдельный пост, а сперва о "Девушке с Запада", которая грозит для меня стать едва ли не любимейшей оперой Джакомо Антонио Доменико Микеле Секондо Мариа Пуччини. Эту последнюю крупную оперу лукканского волшебника я припас "на сладкое", решительно отказавшись знакомиться с нею по записям. Принцип, которому я не всегда так строго следую, хотя и считаю, что всевозможные DVD и CD должны ложиться на уже завязывшиеся после посещения оперного дома отношения с произведением. В искусстве как в личной жизни — после личного знакомства можно и виртуально ворковать, а вот обратная практика зачастую чревата разочарованиями и муками, чтобы ни обещали нам эти дигитальные сводни-сайты знакомств.
Нет, нельзя сказать, что "Girl", как сам Пуччини называл своё детище, мне была совсем незнакома. Арию Дика Джонсона кто только не пел, и она давно у меня на слуху, да и первое действие я всё же немного погонял в плеере, дабы составить весьма общее впечатление того, что меня ожидает, но в целом, знакомство состоялось именно в субботу вечером. И надо сказать, что она было ошеломительным. Прежде всего меня потрясло насколько "Девушка" сочетает несочетаемое: нескрываемое родство с обрывочным и слащавым мелодизмом "Баттерфляй", жанровыми сценками, приготовляющими возню мандаринов в "Турандот", внутренний костяк и корсет интриги "Тоски", одним словом уже бывшее, более или менее оправдавшее себя в творческом развитии композитора Пуччини, ибо даже последняя незавершённая "Турандот" в плане музыкального письма явилась скорее возвращением к веристским корням, к системе отдельных арий и других элементов эпохи бельканто и то новое, никогда ни доселе, ни после не подхваченное, забытое. Во всяком случае в его крупных вещах. Новые для пуччиниевского арсенала позднеромантические гармонии, сложная, порой кажущаяся перегруженной вязь окрестровки, требующие от исполнителей максимальной собранности и широкой палитры эмоций партии, из которых Минни наверное наиболее совершенная сопрановая партия у Пуччини вообще, с которой разве что Турандот можно сравнить, но Турандот поёт достаточно мало — одна ария с финалом второго действия и дописанный Альфано пошловатый финал третьего. А Минни, появляясь в середине действия первого, поёт до самого конца.
Кстати, первое действие не показалось мне таким уж убедительным. Да, в нём есть чудные моменты: песнь Джека про стариков родителей, оставшихся на родине, подхваченная хором, ссора и попытка линчевания шулера, но как и во втором акте "Тоски" подчас слишком много суеты, материала, где мелодическому дару Пуччини негде развернуться, где происходящее на сцене заслоняет музыка, которая деградирует до сопровождающей звуками кавардак, как бывало при дублировании фильмов, когда в студии стучали по кастрюлям и звенкяли о тарелки столовыми приборами. В драматическом плане всё первое действие — некая экспозиция расстановки сил. И с началом второго действия кажется, что ничего не изменится. Весьма унылая колыбельная работников, их разговор с Минни — второстепенное для главного действия. Неужели для сцены между Минни и Джонсоном была так уж необходима такая прелюдия? С приходом Джонсона в дом Минни по сути и начинается самая сильная как музыкально, так и драматически часть "Девушки с Запада". И да, тут много от "Тоски", только вместо веера Аттаванти у Минни в руках портрет Джонсона, вручённый ей Рэнсом-Скарпией. Но тут и нечто другое. Рассказ Джонсона о своём прошлом, тяжёлое детство, отец-бандит, исцеление растленной души святой Минни, в которую он влюблён. И ведь правда, золотишко старательское он так и не украл, хотя вполне мог. И вообще повинную голову меч не сечёт. И что же Минни? Тут она единственный раз за всю оперу изменяет себе, действуя не как библейская святая, а как языческая богиня: она изгоняет покаявшегося и раскаявшегося Джонсона за порог под пули притаившегося шерифа. Чтобы немедленно пожалеть об этом, впустив его обратно. И тут раненый Джонсон опекаем как Каварадосси после пыток в застенках палаццо Фарнезе. И тот же элемент игры, который впервые блеснул ещё во втором акте "Богемы", зазвучал мрачным аккордом в приказе расстрелять художника-вольтерянца "холостыми" пулями come Palmieri, а потом грянет апофеозом во втором действии "Турандот" в знаменитой сцене трёх загадок. Вот какова эта игра в покер, когда на кону жизнь возлюбленного — игра, в которой можно выиграть только смухлевав. Но ведь и царь Давид смухлевал, чтобы заполучить Версавию! Не зря в опере вся эта сцена уроком закона Божьего и Читать далее...

В каком фильме речь идёт о разгуле бандитизма в 1946-м, послевоенном году и главный герой, ветеран только что вернувшийся с фронта, обречён пройти путь утраты иллюзий в столкновении с миром криминала? "Место встречи изменить нельзя"? Нет, хотя схожего между двумя картинами немало! Да и во времени разделяет их всего пятилетие. Даже по советским меркам говорухинский сериал очень натуралистичен — вспомните даже не деда-сторожа, зарубленного топором, а скорее эмоциональную суровость, убранные до минимума лирику и романтизм. Думаю, что, если бы не довлела над Говорухиным неминуемая необходимость продавливать картину через всякие худсоветы и цензуру, то "Место встречи" вышло бы ещё натуралистичнее — кто сомневается, просто посмотрите "Ворошиловского стрелка". Дезилюзионизм, развенчание интеллигентских гуманистических соплей, принятие правил игры tels quels — всё это объединяет фильмы копполовский и говорухинский. Даже нарративно можно увидеть отдалённое сходство, а именно включение в повествование мини-новелл, которые несут общую интригу, оставаясь при этом в большой степени автономными. Тут, как мне видится, лежат причины небывалой популярности и "Крёстного отца", и "Места встречи" (и не только в сильном литературном первоисточнике). Разница же в том, что Копполе необходимо было, прежде чем взяться за продолжения, впихнуть в трёхчасовую картину весь главный роман (ничего не поделаешь — закон рыночной экономики), а получившему средства на весь сериал Говорухину можно было не торопиться и снимать серию за серией. Посему "Крёстный отец" вышел всё-таки шедевром на все времена, а "Место встречи", потеряв в интенсивности (360 минут против 175 у Копполы), имеющим свои взлёты, но и падения, длинноты сериалом. Нельзя не отметить и удивительное сходство в мотивах в обеих картинах: мотив засланных казачков, удара ножа в бок предателю, блуждание главных героев — Майкла и Шарапова по ходу действия из мира власти (армия, милиция) в мир криминальный (семья, банда Горбатого), обращение к справедливости, как надюридическому абсолюту, неустроенная судьба бандитских жён, обречённых на лавирование между кухней и норовящими либо исчезнуть, либо быть изрешечёнными пулями мужьями, богато накрытые столы в воровской усадьбе, всё это показное благолепие и чинопочитание в воровской среде, сложная система взаимоотношений, напоминающая некие придворные интриги XVIII века, наконец, мотив появления новой жизни, вращение веретена жизни — в финалах обоих фильмов такого рода вступление в жизнь — крещение племянника Майкла и Варя с подкидышем.
Есть, разумеется, и существенные различия. Одно из них безусловно сильнейшая в сравнении с говорухинским сериалом, архаика в "Крёстном отце". Архаике, к которой ведут многие символические линии. Например, апельсины (сцена покушения на Вито Корлеоне, его смерть в саду играя с внуком — Сицилия). Вообще, это наверное главный столп, на котором зиждется картина — архаика, которая в конце концов пожирает Майкла, наделённого от природы всеми задатками, чтобы из неё вырваться. Да хотя бы через армию, из которой он только что вернулся, попав прямиком на свадьбу — один из основных архаичных ритуалов. Армия с собственной структурой субординации и системы стимулов и поощрений могла бы стать для него альтернативой карьере в "семье", однако происходящее в дальнейшем, по своему гениальнейшее в мировом искусстве, затягивание корабельными канатами Майкла обратно в болото этой архаики — через покушение на отца, через убийство жены, через убийство брата, через удар по зубам от продажного копа... Тут надо было быть Львом Николаевичем Мышкиным, чтобы выкрутиться из воронки судьбы... В тот момент, когда превращение Майкла становится необратимым отец, выступавший всегда за другую судьбу для младшего сына, бессилен его отвратить — мало того, именно он становится главным магнитом, привлекшим Майкла в больницу и заставившим принять вид охраны дабы отпугнуть наёмников, намеревавшихся прикончить его отца. Вот такая вот, кстати, тоже очень важная для мира архаики инициация. Силой затащили Майкла в чужую шкуру, а дальнейшее уже инерция. Коготок увяз — всей птичке пропасть. У Говорухина же архаика не столь эксплицитна. Да, Горбатого роковым утром крестит жена, разговоры в банде на глубоко архаичном (не в смысле старый, но связанный с народными корнями) языке, роль которого у Копполы играет итальянский. В конце концов, сам Жеглов с его архаичными представлениями о праве, вечный "ветхозаветный" кочевник, из того же символического мира, но, акценты всё же здесь расставлены иначе и архаика не является доминантой в той степени, как в "Крёстном отце".
Сильное в картине Копполы то, как зритель в войне бандитов начинает сопереживать семейству Корлеоне также, как в советском фильме занимать сторону Жеглова в споре с Шараповым о подброшенном Кирпичу кошельке. Власть зрительных образов способна влиять на наши моральные соображения и в этом огромная ответственность и угроза кинематографа. Это, наряду с его веризмом, и определяет Читать далее...

Как славно побывал вчера на "Козях"! Три часа сплошного удовольствия, если вынести за скобки профнепригодного Феррандо. Собранный подвижный моцартовский оркестр, смотрибельная постановка, которая мне уже два года назад приглянулась. Впрочем в самом либретто столько смешного заложено, что режиссёру достаточно самоустраниться и не мешать.
Замечательная Фьиордилиджи-Николь Кар — слушать её было чистейшим наслаждением. Гильельмо и Дон Альфонсо тоже очень даже ничего — Мартин-Ян Нийхоф и Эван Хьюгс. Вообще думается, что Così fan tutte самое человечное и сладчайшее творение Моцарта. Глубже, смелее, ближе к основам бытия он сочинял. Но не человечнее и не слаще. Масонская концовочка безусловно дань эпохе.
Размышлял вчера же, что вот наверное самое доступное для человека приближение к блаженству. Что-то есть в самой ритмике этой оперы, в её сердцебиении структурирующее вечность. Совсем иной размах, уходящий за горизонт нашего видения. Музыка, которая будоражит. Но не ясно чего желает душа — не пуститься в пляс, не застыть в чувственной неге. Такая вот подвешенность души на орбите бесконечной гравитации. Чем не рай?
Великий Краус:

Тяжёлые времена встряхивают художников — "Великая депрессия" была тяжёлым временем, но на своём излёте — к моменту выхода книги и фильма Америку уже несколько лет как ньюдилило — она породила американскую социальную драму тридцатых, во всяком случае в своём пафосе сравнимую с германской и советской. Появление такой книги и такой картины, конечно, весьма показательно — напиши нечто подобное Стейнбек в СССР, к примеру, про ужасы коллективизации, или Германии, и его бы ждала незавидная судьба тех художников, кто сгинул в лапах тоталитарного государства без следа или был стёрт в лагерную пыль. В США же, и фильм, и картина увидели свет, а премьера последней прошла, когда в Европе дивизии вермахта изготовились для броска на Францию и до вступления самой Америки в войну оставалось немногим менее двух лет. На чью мельницу лил воду Стейнбек? Думаю, что у многих звёздно-полосатых "патриотов" чесались руки расправиться над "Гроздьями гнева" и можно почитать за счастье, что этот документ эпохи дошёл до нас неискажённым, не растоптанным. Впрочем, сам автор, подаривший нам впоследствии такие сильные вещи как "Зима тревоги нашей", "Квартал Тортилья Флэт", "Благостный четверг", "К Востоку от Эдема", "О мышах и людях" сломлен государственной машиной не был.
Фильм "Гроздья гнева" своего рода роад-муви, скитание крестьянской семьи согнанной с насиженных мест бессердечными воротилами. Их мир — мир архаики. Мир видений, страшных предчувствий, наивной веры в простые решения сложных вопросов. Мотор архаики — семья. Старики умирают по дороге, неродившиеся младенцы вынашивают свой первородных грех в чреве матерей-скиталиц. Что до драмы, то по проблематике близкая картина ""On the Waterfront куда более компактная, оставляющая убеждённость в неминуемости конечного deus ex machina. "Гроздья гнева" сняты в более беспощадной манере. Единственное чудо — попадание в государственный лагерь для рабочих с душем и туалетом обставлено так, чтобы зритель не уверовал в расположение фортуны. Передышка — не более. Так при избиении иногда окатывают водой и дают утереть лицо. А потом по новой.
Путешествие по Америке из Оклахомы в Калифорнию весьма примечательная одиссея. Складывается впечатление, что Америка 30-х куда более разобщена, чем нынешняя Европа. Границы между штатами — настоящие пропускные пункты с досмотром и чуть ли не внутренней таможней. Поверить в это сейчас, когда из Франции в Германию въезжаешь по мосту через Рейн и единственное по чему можно распознать пересечение границы это дорожный знак, достаточно сложно. Отношение к оклахомцам в других штатах просто потрясло. У нас так даже гастарбайтерам из Средней Азии не относятся. При попытке прорваться на своём грузовичке в соседние калифорнийские города бродяг встречала вооружённая до зубов полиция с толпой разъярённой черни. Чужаки нам здесь не нужны! Ночёвка в городе? Можно забыть! А вот за городом есть бродяжничьи "джунгли". И даже этот совет получен от полицейского-земляка.
В самом лагере наверное самая страшная и балансирующая на грани безвкусицы сцена с детьми просящими поесть. Слишком в лоб, слишком давит на слезные железы, отсюда реакция от противного. Такой же эффект и от финального монолога матери семейства — вот уж действительно дивнейшая смесь революционно-разинского ужо тебе! и какой-то цереро-кибелской связи с матушкой-землицей, в которую уже был столь живописно отправлен дед. Земля, близость к земле вообще ключевой смысловой маркер картины. Наряду со свойственным кинематографу 30-50-ых в США библейскими аллюзиями. Интересен и типаж священников в двух схожих социальных драмах "В порту" и "Гроздья гнева" — этакая любопытнейшая веха, когда борьба за справедливость не обязательно означала принадлежность к левому политическому лагерю. Возможно сии капелланы рабочего класса в обеих картинах — антидот против большевизма, мыпойдёмдругимпутёма и классовой ненависти. Ньюдильная идиллия и рыщущий ночами в поисках правды поп-расстрига. Что-то дико-западное (и сгон с земли туда же, который потом подхватит Леоне в C'era una volta il West ) и дико западное в том, как легко руки тянутся к кобуре и бьются смертным боем шерифы. И финальный уход в ̶з̶а̶к̶а̶т̶ рассвет этого задумчивого ковбоя с длинными руками-плетьми, прозрачными очами и искажённым рефлексией ликом. Это начало борьбы или бегство затравленного? Отпустили-то из тюряги под честное слово... Мы не знаем. Ведь это пока только гроздья гнева. До чего конкретно дозрел Том нам неведомо. Контур борьбы выведен весьма условно — и к топору вроде бы оклахомского мужика никто не зовёт, но и другого рецепта нет. Ситуативное выживание, где наша не пропадала. Чёрной же краски набросано густо, порой через меру. Финальный монолог Мамы, чужие дети у котла с похлёбкой, свои в магазине на заправке с автоматом конфет. Все эти слабости пересоленного гражданского пафоса с лихвой компенсируются Читать далее...

Не многовато ли Фасбиндрера? — именно такова была моя первая реакция, когда я узнал о том какой фильм мне предстоит смотреть. Впрочем, перевешивало любопытство. Очень уж хотелось узнать как немецкий режиссёр подойдёт к священной корове немецкой же литературы — роману, который в Германии ставится в один ряд с Мадам Бовари и Анной Карениной, а за её пределами — неизвестен почти никому. И фильм помогает разобраться почему.
Инштеттену далеко до глубины Каренина, Крампасу, несмотря на всё сходство, до упоения молодости Вронского, а сама Эффи — едва выпорхнувшее из гнезда существо, почти слабоумная, неспособная к страсти Эммы. Одним словом, крайне не выгодные стартовые позиции для режиссёра. И всё же Фасбиндер выжимает из первоисточника максимум для создания своей экранизации... По сути "Фонтане Эффи Брист" — видео-книга. Об этом свидетельствует уже само название. Отдельные сцены не отшлифовано подогнаны одна под другую, будто блоки текста громоздятся один на другой, засветление экрана-монтажный эффект имитирует переворачивание страницы, закадровый голос самого режиссёра зачитывает фрагменты текста.
Как и в двух других фильмах Фасбиндера из лексикона — Angst essen Seele auf и Die Ehe der Maria Braun — в "Эффи Брист" в центре тема противостояния человека и общества, но в означенных фильмах она буйней, ярче, непричесанней. Дистанции между зрителем и героями почти нет. Эта же карина совершенно иная. Наоборот, всё работает на увеличение отстранения, на ощущение искусственности происходящего. Кроме того всё тут подчинено правилам позапрошлого века, размеренностью жизни, страдания и даже смерти. Эта растянутость не сродни скуке, хотя тот или иной зритель уже должно быть сломал нижнюю челюсть при просмотре сей картины. Это просто такой темп, как в классической музыке. Andante. Полнозвучное анданте, которое надо уметь слушать. И видеть. За обыденной фразой у Фасбиндера обычно скрывается целая вселенная смыслов. И тут только держи ухо востро. Вот в диалоге перед дуэлью, когда друг Инштеттера, он же его секундант, уговаривает приятеля отказаться от вызова. После этих пяти минут у меня было ощущение хорошего наваристого чтива. Не этого ли стремился достичь Фасбиндер? Эксперимент-не эксперимент, но такой вот гимн cinéma impur по Базену.
Не многовато ли Фасбиндера? — это уже я вновь спросил себя после просмотра. Что, собственно, из увиденного происходит от режиссёрского таланта, а что от сильных и слабых сторон первоисточника? Расщепить этот атом с первого просмотра не удалось, а второго пока не будет, дабы не нарушать принципов написания нынешних записок. Однако, что-то в эстетике "Эффи Брист", в обхождении со Словом в фильме меня насторожило. Некая многословность и перегруженность каждого кадра не деталями, в этом как раз фильм очень строг, а цветом, образом, настроением. Уже первая сцена с качающейся на качелях Эффи выстрелила в памяти картиной Фрагонара, но до исступленья, изнеможения воображения. И так весь фильм. Это почти неуловимое ощущение всё-таки осталось. И, конечно, теперь ясно откуда к нам пришла "Das weiße Band". Значит эстетика такого Фасбиндера дала свои плоды. Хорошо это или плохо? Наверное хорошо, потому что ещё и поэтому столько Фасбиндера в списке классических фильмов, "Метцлеровском лексиконе".
[460x307]
К списку фильмов

Ещё не смотрев картины Уэйла, я видел мысленным взором именно увековеченный в нём образ "создания" — слушая радиоспектакли, знакомясь с аудиокнигой по роману Шелли. Уже само по себе достойно восхищения, что воплощённое на экране 85 лет назад самое романтическое из существ так укоренилось в сознании современников и потомков. Работа гримёра в Джека Пирса сродни произведению скульптора, а каждое движение Бориса Карлоффа приковывает взгляд, заставляя поверить в непредсказуемость и опасность этого свирепого, но во многом несчастного творения Просвещения.
Сначала немного поперемываем косточки этому неприкасаемому мастерпису.
В канве своей "Франкенштейн" очень близок"Кабинету доктора Калигари" Однако, надо сказать, что экспрессионистский шедевр Вине значительно ближе "чистому искусству", нежели рассчитанный на чисто поверхностное щекотание нервов и к тому же небезупречное драматургически действо "Франкенштейна". Ряд несуразностей, ставших в дальнейшем отличительной чертой всех голливудский фильмов ужасов, бросаются в глаза уже здесь, но тяжелее всего простить полностью редуцированные до идеи погони отношения творца и творения столь явственно и гениально выведенные в книге. Достойный Гайдая в его худшие годы ход с заменой мозга, которого не было у Шелли, но который зато невероятно сблизил фильм с опубликованной пятилетием ранее повестью Булгакова "Собачье сердце". В результате антипросвещенческий и мрачный пафос Шелли свёлся к какому-то чисто фабулообразующему qui pro quo. Впрочем, холодным летом 1816 смотреть пессимистичнее на науку было проще, чем к концу первой трети ознаменовавшегося бешеным техническим прогрессом двадцатого века. Отсюда, предполагаю, такой реверанс в сторону науки со стороны Уэйла и Булгакова выразившийся в снабжении обеих "говорящих собачек" таким вот "смягчающим обстоятельством" — ну, а что? Мозги-то взяли преступника! Вообще, тем, кто любит и знает книгу Шелли будет непросто обвыкнуться с визуальными и драматургическими решениями в фильме Уэйла. Перенос действия в условный fin de siиcle лишил легенду части своей магии. Какие "создания" могут ещё пугать, когда уже в небе в пору летать первым дирижабля, а по улицам — разъезжать первым машинам? Даром, что в немецком городке, в котором разворачивается действие жизнь будто бы застыла в неком условном средневековье. Возникающий контраст — кажется, режиссёрская дидаскалия имела целью впихнуть во внешний облик картины невпихаемое. Как результат — хронологическая рыхлость.
Теперь о сильных сторонах фильма, которые на мой взгляд-таки перевешивают слабости.
Динамично-готическое начало, оживление создания восхитительны. А вот вторая треть фильма теряет в динамике. Примерно с того момента, как операция по превращению монстра обратно в ведро потрохов заканчивается неудачей. Монстра ли? Бедолагу выводят жертвой среды. Вместо воспитания "новорождённого" подвергают всевозможным пыткам, сажают на цепь, обжигают огнём... Вообще, несмотря на всю свою внешнюю свирепость и несмотря на то, что лирическая линия отношений создания со слепым крестьянином из книги Шелли оказалась невостребованной авторами сценария картины, другими методами нежели в литературном первоисточнике, но монстр выведен существом достойным сострадания. Даже непредумышленное убийство маленькой девочки у пруда вызывает скорее ужас, чем гнев. Так гениально сконструирована эта сцена: сначала девочка бросает на воду цветки, а вслед за ней в игру включается и создание. Когда же цветков под рукой больше нет, то он швыряет в воду девочку. Ожидая, что и она останется на поверхности. Увидев, что она исчезла под водой, растяпа в ужасе убегает. Гневиться тут на него бессмысленно. Его физическая сила стоит в обратной пропорции с его умом. Сцена нападения на невесту Виктора полностью рубит образ. Без неё фильм бы выдался куда сильнее. Монстр в книге был одержим идеей найти и поквитаться с Виктором. А тут мы видим какого-то подопечного доктора Калигари. Сомнамбуличного душителя девушек. Финальная травля выводит фильм из этого пике. И мы снова вместе с монстром, загнанным, звериным, но в таком ужасе от окружающего его огня в подожженной мельнице, что хватаешься за сердце. Рождён не по своей воле, травим, растоптан. Побочный продукт чьего-то пари. Аутодафе в финале — гениальная метафора. Особенно огромный крест остановившихся лопастей ветряной мельницы. Чудовище в толпе разъярённой черни, охотящейся за Виктором. Это был бы наверное более сильный финал. Более булгаковский. Однако и в своей окончательной форме "Франкенштейн" — веское и глубокое высказывание, развитие топоса, прежде всего огромный вклад в его визуальные формы. Усталые, с поволокой глаза Бориса Карлоффа над искромсанным лбом будут жить до тех пор, пока жив миф о Викторе Франкенштейне и его несчастном творении. А пока существует наука, будет существовать и этот конгениальный ей антинаучный миф.


Читать далее...

Я сел в лужу, списав Трампа после пары радикальных высказываний.
Я думал, что центристка Клинтон имеет более удачные карты, чем маргинал даже в своей партии Трамп.
Я был убеждён, что та Америка, которую я видел ровно 7 лет назад и которая два раз к ряду выбирала Обаму не прельстится примитивными заманухами миллиардера, строящего из себя борца за маленького человека будучи какой-то неудачной карикатурой из журнала "Крокодил" 50-ых годов про США управляемые пузатыми и самодовольными денежными мешками.
Я судил по тем американцам, которых знал лично. Любопытным. Открытым миру. Интересующимся.
Я исходил из примата рациональности перед эмоциями, логоса перед хаосом, самоподзаряжающейся инерции истории.
Я писал последние несколько лет о правом повороте. Ещё тогда, когда это не было мейнстримом. Но я не думал, что всё повалится так быстро. Напоминает мир конца 30-ых, в котором Муссолини, Гитлер, Франко и их клевреты в центральной Европе росли как грибы после дождя. Повсюду к власти приходят правые. А значит будет оскудение, изоляция, конфликты внутри и вовне, а может даже и война. Глобализация, при всех её очевидных минусах, связывала ведущие страны невидимыми нитями взаимоподдержки и торговли. Идентитарный мир сегодняшнего дня куда более непредсказуем и опасен. Это итог снаружи. А внутри. А вот внутри как раз разницы большой взбунтовавшиеся против элит белые пролетарии, одураченные наскоро сколоченными теориями заговора и прошедшие самую опасную половину пути до истины, не почувствуют. Скорее даже наоборот. Именно этот класс будет нести издержки внешних выкрутасов и потрясений на рынках, экономических пертурбаций. Богатые будут богатеть, а бедные — беднеть. Чтобы через 5,10,20 лет броситься в объятия какой-нибудь иной утопии. Например, левой. Проголосовавшие же за демократов жители университетских оазисов и просветлённых городов будут закрывать лицо руками при просмотре новостей, как уже делали при Дабл-Ю-Джуниоре и ворчать на бесконечных семинарах. В остальном в их жизни мало что изменится.

Говорил до выборов с отцом. Он тоже не верил в победу Трампа, но считал, что власть президента ограничена столькими институтами и системой сдержек и противовесов, что наломать дров ему не дадут.
Посмотрим. Думаю, что многое в ходе предвыборной кампании было сказано Трампом, что называется, "для красного словца" и пущего ада. В любом случае, узнаем его по делам.