С тяжёлым сердцем берусь я за клавиатуру, чтобы поделиться своими впечатлениями о фильме "Der Himmel über Berlin". Всё потому, что ещё ни одна картина из списка 120 Метцлеровского лексикона классических фильмов не вызывала во мне такого внутреннего отторжения, не далась при просмотре столь тяжело. Едва двухчасовую, её я осилил лишь в два присеста, что мне не свойственно. Надо тут со своими чувствами относительно признанного шедевра Вендерса разобраться.
Фильм я смотрел в оригинале, как и 90% всех картин из списка. В переводе — когда оригинал отыскать не могу. Возможно, это только предположение, моя настороженность к "Небу над Берлином" с первых кадров была вызвана этими постоянными скачками между немецким, английским и французским. Будь это обычные диалоги — при всей каверзности такой задачи (переключаться с языка на язык всегда непросто) всё бы ничего, но люди, мысли которых читают главные герои-ангелы, не говорят, но бормочут себе под нос про себя. Нужно реально прислушиваться, дабы разобрать эти обрывки фраз, вырванные из контекста размышления близкие к потоку сознания. Ревю микросюжетов в начале картины стремительно и захватывает. Вообще, отсылки к "Берлин. Симфония большого города" очевидны, но если у Руттмана форсированная каталогизация, то у Вендерса весьма расслабленное метафизическое действо без — мне так показалось — чётко ощутимого в старом фильме пульса. Всё как-то разболтанно со временем. После интересных поэтически и стилистически сцен следуют созерцательно-пустые, будто троеточия. Высказывание могло бы быть куда более сфокусированным и интенсивным. Таков мой вердикт.
В штыки я встретил и патетические диалоги и третьесортные стихи "Als das Kind Kind war". Такое вот всё и ничего говорящее сопровождение для небыдла, смысловая эквилибристика, высокопарная болтовня, уводящая мысль в туманные дали. История любви ангела к циркачке, ради которой Дамиэль решает стать смертным восхитительна и грандиозна, но совершенно замылена второстепенностями, потугами на нагнетание атмосферности, позёрством. Это при том, что многие сцены просто прекрасно отсняты, с удивительных перспектив, поэтика города, и Берлина в частности, выхвачена точнейше. Однако нечто на эстетическом уровне меня всё равно напрягало, не давало признать, поверить увиденному на экране. Чуда не случилось. Я всё время видел строительные леса за красивым фасадом.
Невозможность ангела вмешаться в дела людей показана, пожалуй, лучше всего. Гримаса отчаяния Кассиэля, не сумевшего предотвратить самоубийство юноши, чей предсмертный внутренний монолог прошиб меня ужасом. Момент со стариком, забредшим на Потсдамер Плац, пустыню на месте былого цветущего караван-сарая. Пронзительно! Или та сцена, когда циркачка выполняет акробатические фокусы на трапеции, а ангел стоит снизу не в силах что-то предпринять в случае чего. И все пять минут пока камера фиксирует номер Марион, сидишь и ждёшь в ужасе, что она вот-вот сорвётся. Эти сцены, сами будто цирковые, парят над условностями.
А условности доминируют. Питер Фальк, конечно, очарователен в роли сошедшего на землю ангела, но он слишком Коломбо, чтобы в это поверить даже в той степени, в которой зритель верит, как принято, происходящему на экране. При просмотре фильма мне, как герою Никулина Мячикову в "Стариках-разбойниках" постоянно казалось, что немедленно померещится нечто особо жуткое, но... ничего не мерещилось. Я видел собранье пёстрых глав, но вместе они не зазвучали у меня в симфонию. У Руттмана зазвучали, а Вендерса — нет. Mea culpa!
Следующим в списке тоже вендеровский фильм. Может быть я пообвыкнусь с эстетикой его фильмов и по-другому взгляну на "Небо над Берлином" — столь необычный фильм-ровесник меня?
[700x420]
К списку фильмов

По правде говоря, не думал, что увижу вердиевского (ибо есть ещё россиниевский) "Отелло" на сцене оперного театра. До сих пор мне приходилось довольствоваться легендарными записями с Дель Монако и всего лишь одним концертным исполнением. Вернее, это было даже не концертное исполнение, а некая музыкальная мистерия-феерия с отдельными номерами из оперы, декламированием отрывков из шекспировской трагедии и некими телодвижениями актёров-певцов на сцене. Я считал, что где-то в дневнике должен был валяться отчётец об этом событии, но сейчас наскоро я его не отыскал.
Для любой оперы нужны хорошие голоса, но с "Отелло" особенная история. Сама эта партия, окутанная легендами, имеет репутацию едва ли не самой сложной в теноровом репертуаре. Такие гиганты, как Франко Корелли, даже не решались покуситься на эту коронку, а другие, как Карло Бергонци или Ди Стефано, брались петь "Отелло" тогда, когда рисковать им уже было практически нечем — голосом там к тому времени уже не пахло.
Но вот в Дрезден перевезли зальцбургского "Отелло" и сам Тилеманн встал за пульт, дабы явить миру сей поздний шедевр великого старца Верди, который в этом произведении открывает будущему поколению композиторов новые пути. Это я Петра, нашего, Ильича процитировал если что.=) Переждав премьерную суматоху, отправился вчера вкушать 11-ую свою оперу "шарманщика". И остались у меня от этого вечера весьма двойственные впечатления. Но обо всём по порядку.

[140x230]
Клубок мотивов, разношёрстные предрассудки и недосформированные в мнения ожидания, в финале указующий перст настроения — всё это определяет и предопределяет выбор предназначенной нами к прочтению книги. Стоит ли игра свеч? В конечном счёте мы жертвуем ей самым дорогим — временем. И вниманием, которого в обмен на насупленное молчание — нос уткнут в текст — или долго не гасимый в спальной назойливый свет несмотря на поздний час, лишаются наши близкие.
Знакомому с творчеством Лео Перуца терзания перед книжным шкафом даются несказанно легче. Это уже не мука, а скорее лёгкая истома человека, открывающего свёрток с подарком, прекрасно понимая, что прыжок в неизвестное не может длиться долго. Это потому, что всякий, кто прочитал хоть одну вещь венского кудесника, уже избалован, требует продолжения банкета, окрылённый знанием, что инвестированное в чтение время не пропадёт втуне. Что вновь представится возможность испытать давно забытое, утраченное на длинных ночных перегонах размеренного хода книг толстенных классиков, чувство жгучего погружения в россыпь букв, когда порой проезжаешь свою остановку, засиживаешься-залёживаешься, теряя счёт страницам, главам, времени и месту. Когда в порыве возбуждённого соучастия, сопереживания скачешь на два абзаца вперёд только для того, чтобы узнать не пропал ли уже в этом будущем в прошедшем герой или же, наоборот, намеренно тормозишь, перечитываешь только что проглоченное впопыхах, но уже стараясь взвесить каждое слово, оценить каждую деталь, перевести дух перед грядущими виражами сюжета. Другой возразит — чем читать Перуца не лучше ли перечитать "Графа Монте-Кристо" или майнридова "Морского волчонка"? Нет. Детская восторженность перед выкрутасами из огня да в полымя героев приключенческих романов не возродится сызнова — её время ушло. Испытанному золотым фондом мировой литературы вкусу подавай блюдо изысканнее, тоньше, интенсивнее в накале невыносимого саспенса. Сюжеты Перуца суть шахматные задачи. Мат в двадцать ходов-двадцать глав. Как я уже писал в заметках о "Шведском всаднике", ключевая и очень занятная особенность перуцевского мастерства — фора, которую писатель даёт читателю. В тривиальных детективах и приключенческой беготне читатель несётся по страницам за таинственной разгадкой, тайной, ключом, которым открывается и заводится всё произведение. Кто это там воет на болоте? Кто убил престарелого дядюшку? Найдут ли искатели сокровищ клад или же одни тусклые черепки? Лео Перуц считал подобное построение сюжета недостойным своего писательского внимания. Т.н. "разгадка" в его вещах кочует из начала в одних, в середину в других вещах, а в конце читатель, даже зная битые полкниги что к чему, всё равно сидит разинув рот и подбирает разбредшиеся по смятенной голове мысли.
В "Между девятью и девятью" этот самый ключ, фишка, как бы сейчас сказали "спойлер" брошен в седьмой главе. Однако и издатели, совершенно не сомневаясь, поместили его в аннотацию. Ибо им прекрасно известно, что не подобные фокусы являются несущими стенами в изобретательных конструкциях романов Перуца. А постоянно накатывающие волны напряжения, а также невероятные и казавшиеся невозможными повороты действия, когда только остаётся нестись глазами вперёд, вперёд, дальше к точке относительного покоя, потому что промежуточный занавес у Перуца, знатока читательской травли, падает регулярно.
Страшный рохля по характеру, а по призванию вечный студент и репетитор Станислаус Демба, рыщет по старорежимной Вене в поисках денег, еды, помощи. Быть может в этих поисках ему сопутствовало бы больше удачи, если бы не одно обстоятельство — на его руках наручники, которые он трепетно скрывает от посторонних глаз под пелериной. Как назло деньги ему нужны позарез. Ведь он безумно влюблён в Соню-как бы сейчас сказали "офисный планктон", а та, в свою очередь, по весьма меркантильным причинам предпочла фанфаронишку и "дутого ноля", но при деньгах, который вот-вот увезёт её, изнывающую от рутины, в путешествие в Венецию. Демба слепо убеждён, что его дело ещё не пропало — стоит только раздобыть средств дабы Соня отправилась в путешествие именно с ним, а не с ненавистным соперником. Ретроспективно мы узнаём каким именно образом на него оказались надеты наручники — в доме у скупщика антиквариата, которому он принёс вынесенные ранее из библиотеки ценные книги, его едва не задержали полицейские, от которых ему удалось сбежать, прыгнув — "Свобода! Свобода! Свобода! Всего лишь один день, двенадцать часов свободы!" — с чердака злосчастного дома... Весь его изумительный внутренний монолог мастерски уложен в 2, две, секунды! Как напоминание о чуть не потерянной свободе, клеймо, несмываемый след, делающий из Дембы отверженного, на нём остаются наручники с первой до последней страницы. Всё. Это канва. Остальное Читать далее...

Смотря вестерн я совершенно позабыл, что смотрю именно вестерн. И ведь вроде бы канон каноном: обязательная железная дорога, беглый или вышедший на свободу бандит, смачный плевок в лицо опасности, картонные студийный домики превращённые в безбожное стрельбище, всполохи суровой мелодии, а смерть всегда рядом. И всё же, и всё же. Жанр — это рамки, а в них тесно. И всё золотое в High Noon вовне. Граничащая с тупизной прямота и принципиальность Кэйна. Случайно ли совпадении в фамилии? Неумолимость утекания времени до полудня, которое через само чувство времени передаётся зрителю. Показанный буквально в двух-трёх штрихах психологизм даже второстепенных персонажей. И этот милый пьянчужка, в чаду своего опьянения вдруг вынырнувший на нужной стороне. Это же чудесно! Чудесно!
Вообще, High Noon фильм не только психологический, но и социальный. О всех этих сдержках и противовесах. О пасовании. И смотавший удочки пред лицом возвращающегося в свои края висельника судья, призванный по идее стоять на страже закона, судья бережно складывающий свои толстенные кодексы в чемоданчик — великолепная и мудрая сцена. Лицемерное святошество священника, отказавшегося дать добро пастве на отпор подлецу-палачу. Метание жены-квакерши, полной неких идеалистических императивов, оказавшихся в итоге не столь категоричными. Вся эта симфония мотивов, хрестоматия самооправданий и перечень тактик в прикладном манихействе возносят картину Циннемана на заоблачную вышину. Старенький дядька — Гарри Купер — он настолько не герой, в его уставших глазах столько веры в себя, мизер, что когда он садится писать завещания ну вовсе не предполагаешь, что он вообще затеет с разбойниками драку. Может просто подставит правую щёку или попытается по-братски обнять и расцелует в дёсны?
Не знаю что и сказать про финал... Весь фильм нам отпевают Кейна, готовят на заклание, а в конце он вдруг нехитрыми вестерновыми ухищрениями всё-таки хеппиэндит. И даже терзанутая сомнениями и себякопаниями жинка хватается за ненавистный ей револьвер и приканчивает предпоследнего негодяя, а затем способствует отправке к праотцам и последнего. Может тут и перегнуто? Оптимизм в финале гимна пессимизму. Кейн-Верещагин всё-таки удрал с баркаса...
А вот эта Рамирес-Настасья Филипповна, она замечательно хороша! И весь этот традиционный клубок влюблённостей и угасших страстей оттеняет тиканье часов оставшихся до прибытия поезда с обербандитом. Грейс Келли, расхаживающая по фильму павой, носящаяся со своими императивами как с писаной торбой, а под конец — разоружившаяся перед партией непротивленка. И молодой Ли ван Клиф, перекочевавший затем в спагетти-вестерны Леоне. Ожидание шакальей шайки-лейки на вокзале. Дети, перетягивающие канат — символ борьбы мнений, которая только что отбушевала в церкви. Всё это срежиссировано мастерски, лихо, но финал... Финал, даже с брошенной под ноги неблагодарному и трусливому плебсу шерифской звездой и традиционным уездом/уходом в закат/восход не до конца убеждает. Почему же Кейн победил?
Такой попёрший аки танк против всех мыслимых и немыслимых сложностей человек мог или проиграть или победить. Ради третьего варианта, при котором все разошлись бы по домам раз поезд не приехал и фильм снимать бы не стоило. Сгори Кейн в подожженной сорвиголовами конюшне было бы мрачно-мощняво, жирная клякса беспросветности и крест на и без того скептически оценивших картину патриотических бурлениях. А как же instruire? То бишь вторая задача искусства по классикам. Чему бы рядового зрителя научил такой фильм? На таких земля держится! Ведь об этом каждый второй американский фильм тех лет! Пожертвовав художественным правдоподобием, Циннеман выиграл нечто философско-формирующее: делай что должно и будь что будет! В традиционной и вкусной вестерновой глазури для глотания подрастающим поколением. Но и до нас лучики просветительского посыла добивают. Таких как Кейн везде недостаточно.
За всем этим встаёт зловещая тень сенатора Маккарти. Мрачновато, когда все вдруг закрывают двери перед носом у american hero. Отворачиваются друзья, линяет жена, а общество показано трусливым сбродом. Вот вам, господа в звёздно-полосатых купальниках! Выкусите! И глядите, никто картину на полку не положил и режиссёра в лагере не сгноил. Как я не устаю повторять, можно заболеть воспалением лёгких, а можно неоперабельным раком. И это не значит, что воспаление лёгких не надо лечить или что к нему нужно относиться аспиринозакидательски.
Вы тоже услышали в заглавной песне русскую нотку, ещё не зная, что автора его зовут Дмитрий? Что-то в гармонии, насупленность несвойственного кантри внезапного минорного аккорда в последовательности галопирующих мажорных. И эта деталь удивляет наряду с другими столь отличающими High Noon от прочих вестернов, делает фильм Циннемана наджанровым. Вот ведь были удивлены любители ковбойской гульбы и стрельбы! Тут и игра с ожиданиями публики — неминуемый признак всех крутых фильмов. А High noon фильм очень крутой.
Читать далее...

И весь город будто влившийся в низины свинец, принявший по подобию снежинки самую естественную форму красоты, самого чистого её на земле выражения, а именно форму барокко. Окружающие долину Зальцаха горные вершины неизбалованный такими пейзажами глаз готов скорее признать за декорации провинциального театра.
Мне никогда не привыкнуть к вытянутому, будто присосками, ввысь пространству — воображение сложилось в плоской Москве, где сколько хватает взгляда толпятся многоэтажки, а пресловутые "семь холмов" присказка вроде "Третьего Рима". Мало что впечатляло меня так, как Альпы во время нашей поездки из Швейцарии в Австрию весною 2014 года. Видел я до этого горы Крымские, Рудные, величественные Татры из окна словацкого поезда. Вогезы, Шварцвальд, покатые и зелёные будто корт для гольфа Юра — словно герцоги и графы сгрудились они у трона императора, поблёскивая каждый своими драгоценными камнями, инкрустированными в ордена, платья и головные уборы, но с блеск их только подготовляет взор к ослепительному сиянию императорской короны. Вспоминается мне день, когда мы отправились смотреть на Монблан из Аннси. До этого в Женеве стояла несколько дней пасмурная погода. Вся надежда наша была на то, что в горах распогодится и станет во всех смыслах слова ясно. Но ясно не стало. Всё, что удалось нам увидеть были очертания соседних вершин, что в немалой степени не умаляет прелести того достопамятного дня. Потом, спустя несколько недель, был путь из Цюриха в Лихтенштейн, резкое наступление окутавшей всё вокруг темноты, стремительный поиск ночёвки и, после пробуждения на неправомочно захваченном нами на последней четверти пути кемпинге, покрытая альпийской росой палатка (ночи в апреле ещё были холодны), а по выползу оттуда картина неописуемой красоты — стена из зубчатых вершин, покрытых ледником во всю длину горизонта, которую мы не смогли разглядеть ночью из-за кромешной тьмы и торопясь впопыхах поставить палатку и расположиться на ночлег. В ту же поездку был Давос с его "Волшебной горой" и Инсбрук, кишащий туристами фахверковый Диснейленд, который даже стой он посреди тундры, считался бы красивейшим городом. В обрамлении заснеженных вершин же он головокружителен и несравненен. Сделав короткую остановку в Ингольштадте, мы вернулись домой. И вот, спустя три года, я вновь, хоть и не столь подробно и основательно, побывал у императора гор. По канатной дороге вознеслись мы на Унтерсберг — вершину, в глубине которой по народному сказанию то ли Карл Великий, то ли Фридрих Барбаросса дремлют, дожидаясь пробуждения, дабы схлестнуться и победить силы зла. Ослепительно солнечная погода, немилосердный ветер, глубочайший, но утоптанный снег, чувство будто топаешь по вате. Полное несоответствие городского прикида суровым погодным условиям, царящим на почти 1800 метровой высоте. Дороги, деревни, дома, детали ландшафта — всё уменьшилось до размеров собранного в совок мусора, подметённого с пола. Будто смотришь на всё из садящегося самолёта, только свобода наблюдательства шире и страха, даже эфемерного совсем нет. А уж Зальцбург с его казавшейся величавой крепостью на горе едва различим. Взгляд же обращённый к горам наталкивается на мир за миром. То, чего не видно из низины, следующий уровень. Оказывается, что тебя подняли на первую ступеньку, которую ты полагал чердаком. И уже стоя тут вдруг лицезришь на горизонте заснеженные пики, в таком особенном солнечном свете, будто на них направлена лампа какого-то лечебно-прогревательного агрегата.
Крепость Хоэнзальцбург впечатлила княжеско-епископскими покоями — убранство и отделка 1502 года. Мейсенский Альбрехтсбург, конечно, тоже седодревен, но в нём после после вековой фарфоро-производственной деятельности аутентичности меньше, несмотря на все старания консерваторов и реставраторов, которые принимаются в настоящее время. Крепость из раньшего времени, не вобановская, но Безансон Зальцбург мне напомнил весьма серьёзно. Две жемчужины в короне Габсбургов, как никак. Поначалу я скорее настроен был скептически. Район у Главного вокзала, где располагается отель A&O, где мы остановились, встретил нас кольцом многоэтажных панельных зданий — непонятно стоило ли трястись 8 часов на трёх электричках, чтобы увидеть это. Однако, на следующий день мы отправились в центр на троллейбусе. Нет, не старом-добром, а самом что ни на есть новом, ультра-современном, я бы даже сказал. В который раз убедился какое это замечательное транспортное средство. Не воняет, бесшумный, мобильный (в отличие от трамвая). Сравнивать Зальцбург с Веной, как делают это многие рецензирующие свои путешествия блогеры, совершенно бестолковое дело, потому что Зальцбург город иного настроения. В нём не имперско-палочное "ты — букашка, тварь дрожащая, радуйся, что живёшь в могучем государстве", не колонны до небес, пышущий самолюбованием классицизм, но ещё будто неловкое, едва ступившее на заальпскую землю барокко. Из туристов преобладают паломники из Японии к святым местам земного пути Вольфганга Леопольдовича Моцарта. Надо сказать, что Читать далее...

Увидев в магазине знаменитую работу Виктора Клемперера "LTI", незамедлительно приобрел и поставил в очередь на прочтение на самое первое место. И дело не только в том, что Клемперер, одно время бывший профессором романских языков Дрезденского университета, того самого отделения, которое я теперь заканчиваю, неразрывно связан с самой мрачной страницей истории столицы Саксонии. В ночь бомбардировки ему чудом удалось бежать из охваченного хаосом города, где он ожидал скорой депортации в лагерь смерти. Логика момента, столкновение идеологий, крепчание словесных баталий не только в Германии или России, но, кажется, по всему миру, заставляют всё пристальнее обращаться к языку как к самому верному зерцалу происходящего в обществе.
Записки Клемперера читаются скорее как блог, нежели сухой научный труд. Иногда, прерывая течение анализа, он цитирует собственные дневники, рассказывает анекдот из жизни, пускается в пространные рассуждения на смежные темы. Однако всё это скорее делает "LTI" интонационно ближе читателю, а ценность замечаний автора только возрастает, ведь благодаря интимности выиграно доверие.
Клемперер прислушивается к слову. Убогий лексикон нацистов не выведен в книге целиком — читатель не должен ждать чего-то наподобие словаря. Автор сам неоднократно заявляет, что его труд лишь первое приближение к теме и не претендует на всестороннее освещение темы. "LTI" порой эссе, порой дневник, порой, особенно в том, что касается композиции, произведение художественное. Лучом своей мысли Клемперер высвечивает феномены языка, с которыми ему, живущему после прихода Гитлера к власти в нарастающей изоляции, приходилось сталкиваться. Речь коллег, собратьев по несчастью, прохожих, партийных бонз в радиовыступлениях до громил гестапо — всё оказывается под его увеличительным стеклом страстного исследователя. Несмотря на то, что некоторые трактовки Клемперера сегодня считаются устаревшими, например, расширительное толкование языка, современный читатель может и должен ценить в нём не учёного, но скорее публициста, хроникёра, думающего человека в окружении всеобщего помешательства, когда такие слова как героический, фанатичный, исторический стали применяться повсеместно. Всё стало народным или антинародным, и в своей заточенности на одну лишь цель расчеловечивания ужасно убогим. Расширительно толковать язык Клемпереру, по всей видимости, понадобилось для того, чтобы увеличить спектр вовлечённых в его анализ сфер влияния нацизма на общество. Вот почему отдельную главу он посвящает, например, плакатам.
Также отдельной главы удостоился сионизм, на который Клемперер, как и Ханна Арендт, смотрит очень критично. В нём он видит своего рода антипод нацизма, находя в двух этих доктринах немало схожего. Впрочем, страницы написанные о сионизме весьма полемичны. Как и те, на которых Клемперер отмахивается от многочисленных признаков сходства между языком немецких нацистов и советских коммунистов. Кто мы такие, чтобы осуждать Клемперера за то, что в страшнейшую бурю его прибило к противоположному берегу? Многого, к тому же, об ужасах сталинизма в ту пору в Европе ещё не было известно. И СССР повсеместно, а не только в "левых кругах" воспринимался исключительно как главная воюющая с гитлеризмом сила. Во всяком случае, такое оправдание находишь мысленно автору. И это успокаивает.
В "LTI" доказана и показана убогость, нищета, вторичность пропаганды, значит, организованного со стороны государства оболванивания масс. Однако, параллельно с этим автор задумывается над сложнейшим вопросом генезиса национал-социализма и пытается разобраться в корнях его успеха. С Клемперером можно соглашаться или спорить, когда основной вес вины он возлагает на немецких романтиков, но в одном, по крайней мере, его рассуждения чрезвычайно полезны. Они учат нас тому, что прошлое, каким бы эмалированным и казалось бы бравурным оно ни было, может постфактум стать соучастником преступления.
Кстати, о параллелях. Будоражащего, напоминающего подъём правого популизма в наши дни, в "LTI" находится немало. В частности, Клемперер упоминает идеологическую концепцию "крепость Европа" столь популярную у нынешних "новых правых". О таких лозунгах как "Адольф Гитлер возвращает Саарскую область домой" и вспоминать не хочется — настолько они тревожны. Как и рассуждения о кризисе Запада и дежурные оскорбления его государственных лидеров. Как видим, некоторые элементы нацистского мозгопромывочного аппарата оказались вполне востребованы даже после его полного краха. Вопрос исключительно в их эффективности и незыблемости общественной рефлекторики. Особенно грустно становится от продемонстрированного в работе Клемперера того какие глубокие борозды в языке способны оставить считанные годы его подчинения диктатуре. Что с не последними мозгами научных сотрудников и начитанных гуманитариев делает ежедневное националистическое растление. Как отрава проникает всюду и нет от неё спасения. И правда, что сейчас, Читать далее...

"Les choses qui se cachent derrière les choses" Вещи за вещами. Они существуют, и их нужно разглядеть. Пожалуй, самое сложное в фильме "Набережная туманов" это следить за неспешным развитием формального детективного сюжета и любовной интриги, которая в немалой степени держится на харизме Габена и невероятной, едва ли ещё не подростково-угловатой молодости Мишель Морган, и, одновременно, вглядываться в туман, окутывающий вещи. Аккуратно закутанный свёрток с военной формой, которую Панама, как мы понимаем, вглядевшись, собирается бросить в море. Запонка пропавшего Мориса, которого ищут с самого начала фильма. Всё это пища для зрительского ума. И таких деталей множество.
Говоря о довоенных фильмах, я постоянно старался находить некие черты в них, которые бы свидетельствовали о грядущей катастрофе. В этой картине, если уж позволить себе снова вольность интерпретации, можно увидеть ужас июня 40-го. Сам образ Жана, у которого муторно на душе. Который ищет замены счастью в бегстве. Которого преследуют тени прошлого. Несмотря на всю поэтизированную условность с её случайными встречами, маленькими триумфами, Жан убеждает. Его далёкий потомок — Пуаккар из À bout de souffle — та же неприкаянность, да и расстрел на улице. Ничто не берётся из ничего. Imitatio artis.
Забавна параллель с плутом. Жан, утративший свой статус, одежду и даже имя, оказывается на корабле под видом художника. И закономерно совпадение с участью Остапа Бендера, оказавшегося в схожей ситуации. Оба действуют на задворках государства. Ведь все посетители кабака — предвоенная Франция в миниатюре, застывшая в страхе перед грядущей катастрофой. Тут только плутовство способно пронырливо выпростать себя из общего болота.
Забель — это такой будущий вишист. Садист и эстет, ищущий в своём уродстве повод для отмщения миру. Победа над ним Жака лишь временна, а его, в свою очередь, гибель провозвестница наступающей эпохи расстрелов бойцов движении сопротивления нацистской оккупации. Такая трактовка, во всяком случае, напрашивается сама собой.
В эстетическом плане в "Quai des brumes" меньше ослепляющей красоты "Детей райка" — следующего шедевра Карне. Влияние же самого фильма на дальнейшее развитие кинематографа огромно. Меня потрясло насколько "Набережная туманов" напомнила картину "В порту": я вовсе не собираюсь бестолково нагромождать тут названия и возможные или невозможные влияния и связи, но тут дело особое. В обоих картинах есть состыковки и в сюжетной линии (загадочное убийство в самом начале), мужественный главный герой на распутье, молодая красавица, эстетика мрачных подворотен и портовой искренней жестокости.
Так получилось, что "Quai des brumes" оказался фильмом формирующим вкусы. На грани между театральной эстетикой, которой спустя несколько лет будет дан "зелёный свет" в "Детях райка" и нечто новым, по-хорошему киношным, свободным от диктата классической доктрины. От традиции тут ещё сладость театрального диалога и выспренняя актёрская игра. А от нового суровые мачты, дымящие трубы, бурлящее варево Северного моря, сопровождающее зрителя весь фильм чувство угрозы. Нет ничего, на что можно было бы положиться. Кроме верности собачки, афористичности Превера и удивительной способности не только художника, но и зрителя видеть в пловце утопленника.
[700x465]
К списку фильмов

Это цитата сообщения televators Оригинальное сообщение

12 Film

Серия сообщений "Кино":
Часть 1 - 01 Film
Часть 2 - 02 Film
...
Часть 9 - 10 Film
Часть 10 - 11 Film
Часть 11 - 12 Film

Мимо окон прошло неонацистское траурное шествие посвящённое годовщине бомбардировки города в феврале 45-ого. Было много полиции, чуть менее многочисленные протестующие, пытавшиеся перегородить неонаци путь сидячими блокадами. Поздновато заметил, что коричневый поток потечёт именно мимо моего дома. Невыносимо видеть, как люди с поразительной тупизной выкатывают главный аргумент в пользу того, что Дрезден бомбили правильно. Ибо именно вырастившие этих сегодняшних нравственных калек когда-то аризировали еврейские магазинчики, работали на горе всем народам, с которыми Германия вела бандитскую войну, производя всевозможные материальные ценности, соскребали остатки еврейского населения в юдендома для дальнейшей депортации в Аушвиц и Терезиенштадт. И вот эти достойные потомки маршируют, крича, — "Чёрт возьми, смотрите сколько нас тут, нацистов, значит всё случившееся было закономерно!" Тут можно возразить. А что, неужели у дрезденцев нет права поскорбеть о 25 тыс. погибших в ту ужасную ночь? Почему сразу обзывать их нацистами? Есть у них право. И завтра нормальные люди его и реализуют, собравшись в цепочку вокруг центра города под мирными лозунгами. Но именно эти мирные лозунги против войны, против жестокости, за доброту друг к другу так ненавистны фашистам. Поэтому они предпочитают ходить под Вагнера, вспоминая в речах своих недалёких ораторов "навязанную сказку", имея в виду холокост и возвеличивая идеологию национал-социализма. К сожалению, минус демократического общества в том, что даже такие твари имеют право вышагивать по городу, вынуждая государство, сиречь налогоплательщика, тратить немалые средства на поддержание их безопасности. У меня же, как у жильца, было право поиграть немного с балкона на расстроенной электрогитаре в полную мощность 55-ваттного комбика с выкрученными на полную ручками перегруза и частот. Жаль только у меня не было толком времени подготовиться, а то бы я установил на балконе свои здоровенные колонки и включил на максимальную громкость парочку песен: Священную войну, Хава нагила и пр. Ребята, конечно, тоже не промах и сразу врубили свою лицемерную траурную канитель с микроавтобуса, предшествовавшего толпе, ещё громче, но определённый дискомфорт я всё же им обеспечил. Нет, это был слишком сильный раздражитель, чтобы я мог удержаться от суетного акционизма.

Завершая коротенькую серию постов о любимых франкоязычных артистах песенного жанра — Часть I и Часть II — хотелось бы упомянуть исполнителя, считавшегося долгое время певцом для подростков, темы чьих простоватых песен поначалу крутились вокруг горестей и радостей этого возраста — Бенабара. Самым громким успехом на старте карьеры, однако, стала его юмористическая песенка "Ты, я и телевизор", которая буквально покорила Францию в середине 00-х. В ней парень под разными надуманными предлогами предлагает своей пассии не идти в гости к друзьям, а остаться дома, заказать пиццу, завернуться в одеяло. И озноб у него, и настроение неважнецкое, и одеть толком нечего, а тут как будто специально по телевизору фильм с Де Фюнесом, который он давно мечтал посмотреть. Короче, плевать на друзей! Давай никуда не пойдём — только ты, я и телевизор.
Впрочем, гражданственность французской песни и Бенабара затянула в свою орбиту. Сначала появилась песня "Эффект бабочки" со строчкой "Когда начальство простужается, то чихают рабочие". А потом и боевой гимн "Политкорректно".

Я люблю родителей
Люблю своих детей,
Это конформизм
Я не люблю войну и нищету,
Это бесит.

Наверное тебе это покажется
Политически корректным,
Но мне на тебя насрать.

Я не расист, я за права человека,
Я не ношу натурального меха,

Я не скучаю по смертной казни,
Я не женоненавистник,
Я сортирую мусор.

Я, повторюсь,
Политически корректен,
И мне на тебя насрать.

Я ничего не имею против мечетей,
И не чувствую себя в опасности при виде минаретов.
Я не считаю, что гомосексуалисты больны
Или что они слишком тщеславны.

Пускай для тебя я толераст
Политкорректный
Мне на тебя насрать.

Я оболванен, я знаю
И слишком секулярен.
Я хотел бы ещё уточнить,
Что не считаю, что евреи
Заполонили СМИ и финансовую сферу.
Я рискую показаться тебе
Политически корректным,
Но мне насрать.


Тебе покажется это демагогией,
Но я против наркотиков
Даже для несовершеннолетних.
Я не борюсь, возьмись за что-нибудь, чтобы не упасть,
За истребление дельфинов,
Я не хочу, чтобы они вымерли.

Тебе это покажется наивным, глупым
И политически корректным,
Но мне на тебя насрать.

Я не разговариваю ни с консьержкой
Ни с уборщицей, как с суками.
Надо уважать всех людей —
Этому я учу своих детей,
Чтобы они стали когда-нибудь,
Как я того желаю,
Политически корректными,
А на тебя нам насрать.

Читать далее...

Во время своей инаугурационной речи Трамп заявил, что "первым делом Америка". А вот что ему отвечают сатирики со всего мира. (Если вы ещё не видели эти ролики, то изрядно посмеётесь.) Вот ссылка на сайт, нужно кликнуть на флаг страны и откроется видео. Если первым делом Америка, то, пожалуйста, господин президент, пусть вторым будет...

Подводка роликов на языке страны — дальше английский с трамповским акцентом.

Посещению музея Маргарет Митчелл я в свою бытность в Атланте предпочёл дом и центр Мартина Лютера Кинга. А жаль. Возможно сегодня фильм бы я смотрел более подготовленным. Всего, однако, в жизни не просчитаешь...
В самом названии романа, лежащего в основе одной из ключевых картин предвоенного периода уже будто сквозит ветер (уис-се-уи). Сто лет назад Блок призывал слушать музыку революции — в этом фильме мы слышим ветер истории каким нам хотели подать его крутящие ручку специального аппарата сценические работники. Одно сравнение напрашивается само собой — с "Рождением нации". И надо признаться, что оно не всегда в пользу снятой два десятилетия спустя картины Селзника и Флеминга. Оба фильма неистовы в своём воспевании Юга, сопереживании ему, выставлении северян бандой убийц. Пожалуй, "Рождение нации" в этом своём неистовстве подкупает даже более, ибо искренняя страсть в искусстве всегда симпатичнее наигранной дипломатичности срезанных углов. К тому же фильм Гриффита, конечно, тоже полон ярмарочных эффектов, заманушек для тогдашнего зрителя. Он, как и "Унесённые ветром", упивается новыми техническими возможностями своего времени — это своего рода "Аватары", со всеми вытекающими. Однако, в "Рождении нации", как мне представляется, оперный элемент всё же не столь очевиден, хотя и там он безусловно присутствует. "Унесённые ветром" же в этом отношении просто буйство именно оперной эстетики.
Начнём с очевиднейшего: разделение на части с интермеццо посередине, которым предпослана увертюра. Музыка вообще играет в фильме очень важную роль, хотя герои не поют, разве что напевают иногда. Главная музыкальная тема, которую можно было бы обозначить "Тара" или "Земля" увенчана сразу узнаваемой, хотя возможно и случайной цитатой из "Пуритан" Беллини — в любом случае ещё один элемент той эстетики. В основном деление действия на отдельные сцены между персонажами — дуэты, ансамбли и даже своего рода сольные арии, когда герои остаются одни. Расстановка персонажей также очень важна: все они прямо оперные типы. Благородный кавалер Эшли что твой маркиз де Поза, Ретт, этакий Альмавива и Фигаро в одном лице и, конечно, сама Скарлетт (путь этой женщины есть аллегория пути Америки) — типичная оперная героиня, запутавшаяся в хитросплетениях собственных чувств.
То, что поначалу наводит на мысли о "Войне и мире" (без столь филигранной диалектики души, как у Толстого, разумеется), во второй части начинает напоминать худшие страницы Достоевского: неправдоподобные метания героев, их случайные встречи в толпе, изнуряющие своей продуманностью и точностью диалоги до последней меткой фразы и, естественно, смерть, как ultima ratio художника. Временами смотря фильм, я чувствовал себя во втором томе "Идиота" — вовсе не комплимент для картины считающейся абсолютным шедевром кинематографа.
Кстати, возвращаясь к сравнению двух великих эпосов, оба они появились за два года до вступления США в мировую войну. Будто некая попытка перед прыжком в историю, в мир, во внешнее замкнуться в себе, затвориться и поверить в старую-добрую архаичную сказку, доктрину Монро, "кровь и почву". Сказку, где чёрные знали своё место, а у женщин силой вырывался не только поцелуй, но и замужество. Что-то лубочное. Эти выспренние южане, горячие юноши, полные рыцарской страсти и задора пришпоривающие коней — не в крестовый ли поход они ускакали? Тут первый столп величия картины — война, обязательно должна быть война, желательно Троянская, а может и поход Шарлеманя против мавров в Испанию? Или стендалевское Ватерлоо в начале "Шартрёзы"? Война выстраивает любое произведение по струнке, шутки и болтовня в сторону. В "Белой ленте" Ханеке известие о покушении на Франца-Фердинанда приходит ближе к концу фильма — тут уже постмодернистско-лоскутное повествование. В настоящем эпосе война должна загромыхать в начале.
Второй столп величия — невозможная, неутолимая страсть, лучше всего grande passion pathetique (любовь обществом порицаемая и невозможная). И любовь Скарлетт к женатому мужчине на архаичном Юге как раз такое чувство. В дополнение, как в пьесах Расина, односторонняя любовная цепочка: он любит её, она любит другого, этот другой любит другую... Не та же ли оперность? Тут одни классические корни. По всей цепочке искрит и наблюдать за этим никогда не наскучит. Такова человеческая суть.
На этом всё и стоит. И, простите каламбур, на земле. Как в создававшемся одновременно фильме "Гроздья гнева" у земли своя роль некоего абсолюта, примирителя всего, на фоне чего самые буйные бури человеческого существования бури в стакане воды.
Наша шутка про дачников, миновавших зенит земного существования — "их тянет к земле" — обрела в "Унесённых ветром" величественное звучание. Здоровый консерватизм, измеряющий время не годами, а поколениями. Род, семья, страна (Юг) больше нежели единичные страсти-мордасти. Именно такой Читать далее...