Сперва меня удивило, что фильм, который считается символом нацистского кинематографа угодил в список 120 классических фильмов. Может быть речь идёт о эстетствующем моральном дальтонизме? Ни в коем разе! «Еврей Зюсс», пожалуй, из тех картин, которые меня глубоко потрясли при просмотре, ознаменовали собой некий новый зрительских опыт, нарушая привычные ожидания. В этом плане я бы сравнил фильм Харлана с Корридой любви. Откровенно натуралистические сцены свойственны обеим картинам, только в одном это натурализм в раскрытии животного в человеке в физиологическом, а в другом — в моральном.
Казалось бы уже достаточно сказать, что фильм — антисемитская пропаганда. И поставить на этом точку. Зачем такое смотреть? Пожалуй, стоит смотреть, чтобы разобраться в кухне ненависти. Увидеть как это работает. Что предшествовало окончательному решению. Испытать на себе яд, дабы проверить сопротивляемость собственного организма. И, наконец, ради странного коктейля ощущений — прекрасное в ужасном, грация в последнем и сокрушительном падении, поэтичность в изрыгнутых проклятиях, мелодичность чертыхания. И ядовитый цветок может быть красив. Как раз красивый!
Это такой национал-социалистический реализм, в центре расовая борьба. И столь же забавно, как в советских фильмах тех лет, когда устами актёров произносятся лозунги. И силы картины будто бы в доведении до абсурда, в такую степень агитационного угара, когда кажется, что уже ничего кроме карикатуры получиться не может, такого веса идеологически мотивированного вымысла не выдержит ни одно произведение. Ан нет! «Еврею Зюссу» всё ни по чём! Вобрав, вместив в себя всю нацистскую антисемитскую доктрину он сыграл роль лампы джинна. И теперь этого джинна выпускают лишь в научных целях — показ этого фильма во многих странах запрещён.
Что интересно, нашпигованный всеми мыслимыми и немыслимыми пороками Зюсс, как и многие гипертрофированные злодеи, выдался настолько притягательным, что Фердинанд Мариан, сыгравший его, получал мешки писем от восторженных поклонниц. Все другие действующие лица, напротив, выглядят плоскими глашатаями розенбергского скудоумия. У Гриффита в «Рождении нации» вроде бы ведь тоже естественный расизм и столь же лубочный взгляд на народное, но всё же не гротескное, у Гриффита всё разухабисто и всё не ограничивается расизмом и ходульным Иисусом в конце.
Апогей всего — сцена с народным восстанием после самоутопления изнасилованной Зюссом истинной арийки, который в лучших традициях барона Скарпиа даже заставил девушку слушать издалека стоны терзаемого в пыточной камере возлюбленного. Ну вылитый второй акт «Тоски»! И ведь зритель сразу замечает, что ломают музыканту кисти рук — чтобы больше не играл! Весьма мило, что вбив в голову зрителям килотонну лозунгов, ему тут позволили немножечко пораскинуть мозгами и почувствовать себя тонким наблюдателем.
Эта любовная пара, конечно, весьма забавна. Этакий пример показной чистоты. Даже с мужем своим она спать не решается, зато евреи показаны соблазнителями аж до развратного инцеста. (Сцена со стариком и девушкой в окне в начале фильма.)
Идеологически интересно, что просвещённый абсолютизм с его проповедью толерантности нацистами напрочь отвергался. И тут фигура герцога как бы становится символом оторванного от простого народа как бы сейчас сказали представителя системы. А вот городской совет как раз олицетворяет близких к народу вождей. А то куда там, герцог себе балет захотел! Ясно же, что только для того, чтобы тискать миловидных балерин. Совсем от народа оторвался! Всё-таки национал-социализм, это чувствуется. Так вот, вернёмся к сцене народного гнева. Она просто списана со сцены мщения толпы за убитую Франкенштейном девочку. И ещё раз подтверждается принцип, что зло творчески бесплодно. Всё расхвачено, выпотрошено и наделено собственным механическим доктринёрским безумием.
Думаю, что «Еврей Зюсс» и сегодня весьма почитается теми, кто слово «толерантность» произносят скривив рот. У них теперь другие авраамические враги, но сути дела это не меняет. Реактуализировать этот фильм при желании плёвое дело. Да и столь трепещуща ненависть его составляющая, так брызжет она с экрана, что даже и подновлять ничего не требуется. У этой лампы Аладдина прозрачные стенки. Взяли, повертели в руках, пригляделись, в ужасе заворожённые, отпрянули, поставили обратно. Вот она на полке — концентрированный национализм. Обращаться аккуратно. Высок риск заражения. И поэтому последний кадр — кадр садистской казни — провожаешь с облегчением. Эксперимент интересный, но под конец всё-таки устаёшь. И хочется на свежий воздух.
[500x484]Читать далее...

Почти половина пришедших вчера на участки избирателей отдали свои голоса радикалам.
Особенно пугает стремительный рост популярности Шарикова-Меланшона, грубияна и демагога, увеличившего свой результат по сравнению с 2012 годом аж на 8%. Если приплюсовать к этому результату голоса независимых левых и троцкистов, то получается в сумме до четверти проголосовавших за ультралевых.
Бунтующая молодёжь уже выдвинула новый бойкий лозунг: «Ni patrie ni patron, ni Le Pen ni Macron». Для многих Макрон, работавший на Ротшильдов миллионер, даже более ненавистная фигура, чем Ле Пен. Крайности тут очень удачно сходятся.
Ласковый телёнок двух маток сосёт — и Макрон отъелся на голосах правых либералов из «Les Républicains, центристов вокруг Байру и социал-демократов из членов PS. С одной стороны тактически это сильная коалиция, практически гарантирующая Макрону кресло в Елисейском дворце, при условии, что ему удастся сохранить интригу и привести на участки сторонников Фийона и Амона, высказавшихся вчера в его поддержку. С другой стороны такая широкая коалиция реформистов очень удобная мишень для антисистемной критики, которая может позволить Ле Пен, собрав голоса всех недовольных, опасно подобраться во втором туре к заветной половине голосов.
Даже в случае лёгкой победы Макрону придётся лавировать между различными силами у себя в команде. И это в условиях, когда почти половина политически активного населения относится к нему с ненавистью, а ещё четверть опустит бюллетень с фамилией Макрон в урну в резиновых перчатках.
Если Макрону действительно удадутся его реформы, и Франция не погрязнет при этом в погромах леваков, это можно будет только приветствовать. В такую Францию захочется и вернуться.

В любую почти погоду, за исключением разве что совсем уж проливного дождя или обильного снегопада, из окон детской, кабинета и спальни видна мне похожая на жерло огромной мортиры, будто проведённая грубой рукой детсадовца вместо прямой линии горизонта на листе бумаги скала Лилиенштайн — символ Саксонской Швейцарии. И даже сейчас, когда я, перенесённый из пасхальных каникул в муравейник города, пишу эти строки, стараясь запечатлеть для памяти-врунишки существенное из пережитого за эту неделю, чёрная массивная гора вырисовывается отчётливее чем когда-либо в лиловой пасмурности неба между неоготическими колокольнями штреленской церкви Христа и сгрудившимися с другой стороны, стоящими как костяшки домино, высотками студенческих общежитий.
Изоконная близость не обманчива — до Саксонской Швейцарии из Дрездена на электричке с пол-, на велосипеде — два с половиной часа неторопливой езды с перерывом на поедание купленной у подорожных крестьян черешни. И всё же сказать про себя, что я днюю и ночую в этом чудесном уголке я не могу. Верно, что всех своих гостей я вожу на Бастай — на самую популярную смотровую площадку Саксонской Швейцарии, где совсем рядом в скалах кишат на каменном мосту в фотографическом угаре разношёрстные туристы; кто-то впервые за долгие годы оголил тощие икры раз собрался в «квазипоход», кто-то экипировался, весь увешанный карманами, карабинами, пуленепробиваемыми флягами и многоуровневыми рюкзаками, так, будто собрался на месяц в тайгу, а иные почти что и не сменили вечерний туалет, дамские туфельки аккуратно ступают на плиты проложенных дорожек, однако не покидают эпицентр туристического мельтешения вокруг горного отеля «Бастай». Сюда я вожу не только друзей и родных, но и туристов, ибо эффект от вида с бастайских скал наиболее впечатляющ в любую погоду. А уж когда в еловом бору чёрных низин собирается ватный шмоток тумана, а холод децимирует селфющуюся массу, вид сей способен тронуть даже самое невосприимчивое к восприятию природных красот сердце. Что наш язык земной пред дивною природой — эта строчка Жуковского, побывавшего в Саксонской Швейцарии в 1827 году и всё же посягнувшего на описание красот Бастая человеческим языком, приходит на ум: «Что мне сказать вам о несравненном виде с Бастай? Как изобразить чувство нечаянности, великолепие, неизмеримость дали, множество гор, которые вдруг открылись глазам, как голубые окаменевшие волны моря, свет солнца и небо с бесчисленными облаками, которые наводили огромные подвижные тени на горы, поля, воды, деревни и замки, пестревшие перед глазами с удивительною прелестию! Каждый из этих предметов можно назвать особенным словом; но то впечатление, которое они вместе на душе производят - для него нет выражения; тут молчит язык человека, и ясно чувствуешь, что прелестъ природы — в ее невыразимости». Добавим к этому чудному описанию лишь несколько штрихов, наброшенных на бастайский вид двумя столетиями, минувшими с посещения Саксонской Швейцарии Жуковским. Эльба, петляющая в Песчаниковых горах словно Ориноко, вся шёлковая лента, по которой незаметно ползут жуки-пароходы, а на противоположном берегу — крохотные товарняки, гружёные булавочными головками-автомобилями и синие чешские поезда — как на модели железной дороги. Приглушённые сигналы их слышны в отдалении, как и сигналы вальяжных пароходов. Со всеми туристами я приезжаю на машине прямо к бастайской панораме, друзей же веду многотрудным путём от ж/д станции: сначала на пароме переплываем мы удивляющую всех своей узостью Эльбу и только тут становится заметно чудовищно быстрое её течение. От деревушки Нойратен, жмущейся к скалам начинается почти часовой подъём по выложенной в скалах лестнице обычно в компании многочисленных туристов. Впрочем, это самый популярный маршрут всей Саксонской Швейцарии. Большинство туристов даже не подозревают о том, что они по сути у входа в целый мир, откуда они потоптавшись и сделав миллион селфи, уезжают. Когда подъём преодолён и награда открывающейся с Бастая панорамы заслуженна и может быть оценена по достоинству. Привозимые же реагируют по разному. Некоторые буквально впадают в фотографический экстаз, матерятся, записывают видео для друзей и знакомых. Другие, пресыщенные, вытягивают нижнюю губу. Угу. А што тут делать?
Скалы Саксонской Швейцарии не призваны поражать своей высотой. Это не Альпы и не Карпаты. Они и возникли совсем иначе. Не от столкновений тектонических плит, а от вымывания водой и ветром из мягкого песчаника причудливых колонн и блоков. Когда-то, почти сто миллионов лет назад огромное море нанесло 600 метровые дюны песка, который со временем слипся в камень, треснул под напором Праэльбы, ветра, воздействий ледника. Природа, неустанно работая своим острейшим резцом-временем, и сейчас меняет очертания скал, от которых временами откалываются целые блоки. Однако, высота 600 метров остаётся неизменным рубежом высоты самых высоких скал Саксонской Швейцарии.
Читать далее...

Есть два варианта.
Первый вариант — во втором туре Ле Пен и Макрон, во втором туре голоса Амона и Фийона отходят Макрону, и он побеждает с путинским результатом ок. 70%.
Второй вариант — во втором туре Ле Пен и Меланшон, который в последние недели сильно рос в опросах и который может рассчитывать на львиную долю неопределившихся. Французы, выбирая между правым и левым популизмом почти наверняка выберут левый. Почти все голоса Амона и часть голосов Макрона отойдут ему, а избиратель Фийона в большинстве своём останется дома, а в меньшинстве проголосует за Ле Пен. В случае второго варианта пропал калабуховский дом, хотя сами меланшонисты мне во многом симпатичны. Я с ними работал. Это требующие невозможного идеалисты со своими наивными рецептами.
Уже завтра вечером мы будем знать по какому из путей пойдёт Франция.

Это цитата сообщения Life_addicted Оригинальное сообщение

Каждый отдельный день в году подарен одному только человеку, самому счастливому; все остальные люди пользуются его днем, наслаждаясь солнцем или сердясь на дождь, но никогда не зная, кому день принадлежит по праву, и это их незнание приятно и смешно счастливцу. Человек не может провидеть, какой именно день достанется ему, какую мелочь будет вспоминать он вечно, — световую ли рябь на стене вдоль воды или кружащийся кленовый лист, да и часто бывает так, что узнает он день свой только среди дней прошедших, только тогда, когда давно уже сорван, и скомкан, и брошен под стол календарный листок с забытой цифрой.
Картофельный эльф.


иные

Владимиры Владимировичи стократно круче других. 118 лет со дня рождения великого Набокова.

Это цитата сообщения televators Оригинальное сообщение

21 Film (Перед судом истории)

Перед судом истории

(Режиссер: Фридрих Эрмлер. СССР, 1965)

[500x216]

Смотреть этот фильм нужно по нескольким причинам.

Во-первых, очень интересно увидеть и услышать того самого Василия Шульгина, принимавшего отречение Николая II вагон-салоне царского поезда, стоявшего на перроне Псковского вокзала.

Во-вторых, любопытно ознакомиться с корнями современной пропаганды, складывается ощущение, что "киселевы" до сих пор черпают вдохновение в сюжетах того времени. Примечательно, что оппонирует Шульгину не реальный историк, а Историк. Актер Свистунов, который отыгрывает свою роль на отлично: вот тебе кровавые зверства белых, а вот тебе Гагарин, вот тебе фашисты, а вот тебе советские студентки с мороженым, вот тебе Власов, а вот тебе... ну и так далее. Однако, на его фоне искренний и рассудительный Шульгин (который, скажем прямо, не самый приятный человек и сейчас бы он, например, призывал танки на Киев, потому что не признавал "украинство" и упорно называл Украину Малороссией) выглядит гораздо убедительнее.

В-третьих... Безусловно, режиссер ставил перед собой другую задачу, начиная работу над этим фильмом. Свою главную цель Эрмлер формулировал так: «Я хочу, чтобы он сказал всем: „Я проиграл“». Получилось не очень. К концу фильма складывается ощущение, что де-факто имперская идея Шульгина и победила, только под другими знаменами.

Но, на мой взгляд, ключевая сцена в фильме - встреча Шульгина  со старым революционером Фёдором Петровым. У них почти нет разногласий по вопросам развития и преумножения величия родины. Разница лишь в том, что при одной власти сидел Петров, при другой - Шульгин. Так может надо "что-то в консерватории подправить"?

Серия сообщений "Кино":
Часть 1 - 01 Film (Контакт)
Часть 2 - 02 Film (Человек с Земли)
...
Часть 18 - 19 Film (Интерстеллар)
Часть 19 - 20 Film (Основной инстинкт)
Часть 20 - 21 Film (Перед судом истории)

[140x235]
На глазах Виктора Гюго убили стремительно и жестоко годовалую Вторую республику. «Les Chatiments», в русском переводе «Возмездие», хотя вернее было бы во мн. ч. — «Возмездия» или лучше «Кары» — приговор вольноубийцам, тысяча ножей в спину контрреволюции, стихотворный сборник библейской силы, кузница, в которой Гюго всем жаром своего сердца выковал и могильную ограду погибшим мученикам Свободы, и меч её и огромное клеймо её врагам. Вещь ураганной силы, хотя я всегда скептически смотрю на толстые сборники поэзии — может ли поэт, не становясь рифмоплётом, выдать на-гора такое количество первоклассных стихотворений, не разбавляя шедевры графоманским или стилизаторским шлаком? Так приучены мы, ведь был скуп Пушкин в иные годы писавший от силы дюжину завершённый жемчужин. Однако напрасно я ждал в 300-страничном томе проходных вещей. Да, есть несколько выбивающихся из общего громового тона песен, место которых, впрочем, в композиции совершенно оправданно. В композиции мы чувствуем размах Гюго-драматурга. Будто «Возмездие» — многоактная трагикомедия, рождающаяся в ночи (первая часть, названная по латыни Nox), среди картин подавления народного возмущения государственным переворотом Луи-Наполеона, президента Французской Республики, захотевшего установить в стране режим собственной диктатуры и разогнавшего Национальное собрание, возмущения, которое было не таким массовым, как желалось бы Гюго, огненному республиканцу, с ещё свободных трибун видевшего и предупреждавшего французов о грядущей катастрофе. Но нет пророка в своём отечестве! Нарисованная им в Nox панорама своего рода увертюра ко всему произведению. В ней звучат мотивы, называются имена, упоминаются события охваченные взором поэта и тут же оставленные на потом в пользу общей перспективы. Читавшему эти строки уже не забыть торчащих из братских могил окоченевших рук, коварных генералов, потопивших вспыхнувшее было восстание в крови, не погнушавшись случайных жертв. После всех описанных ужасов, после полных презрения строк о лживом и лицемерном, окружённом сонмом продажных попов и ослеплённых ненавистью генералов Наполеоне Маленьком, как называл Гюго Луи-Наполеона, из тьмы изгнания раздаётся глас человека боготворящего мир и отрицающего насилие даже к неземным подонкам. Один недостойный момент, пишет Гюго, и завоевание веков может быть утрачено! Можно быть строгим, но не лить попусту кровь. А в конце обращение к музе — музе Возмущение — поэзия навеки поставит эту лживо-блестящую империю с её бесчестными победами к позорному столбу.
Последующие книги, образующие весь сборник, озаглавлены пафосными лозунгами бонапартистской пропаганды: «Общество спасено», «Порядок установлен», «Стабильной обеспечена». Кажется, что за 150 с лишним лет ничего под луной не изменилось. Достаётся от Гюго не только Наполеону III, но и всему его окружению, всем тем, кто Гюго травил, предавал дело Свободы, приближал и способствовал трагической развязке. Фантазия поэта совершенно не исчерпаема. Мир его метафор и аллегорий кажется безграничным. Он использует все регистры, его одержимость захватывает читателя и невозможно оторвать взгляда от этой битвы одиночки, свято верящей в правоту своего дела. Пока земля носит этого венценосного подонка покоя Гюго не будет.
Загадка «Возмездия» в том, что там где иной поэт ограничился бы одной пространной одой, Гюго пишет десятки сильнейших стихотворений, умудряясь при этом не впадать в переливание из пустого в порожнее, в самоцитирование, в графоманские размазывания идеи фикс по полям и лесам. Гюго скорее возвращается к некоторым смысловым паттернам — двуличие попов, бессовестность генералитета, трусливость богатеев, самозванство Наполеона III, горечь изгнания, вера в неминуемый триумф Свободы. И возвращается он к этим паттернам каждый раз с новым набором художественных средств, будто зачерпнув их из какого-то удивительно чистого поэтического источника.
В конце? А в конце пророчество, от которого можно отшатнуться читая эти строки сегодня. Гюго всё предвидел, взвесил лжецарствие Наполеончика и нашёл его лёгким. Седанская катастрофа только довершило дело, начатое поэтом. И как же символично, что именно Крымская война стала для Наполеона III пиком могущества его потешной империи.
Небезынтересно, что Гюго, восстав и презрев племянника, остаётся ярым приверженцем дяди, хотя и видит «первородный грех» в Перевороте 18 брюмера. Всё встаёт на свои места. Возмездие непременно последует, Свобода восторжествует, а в конце времён — всеуспокоение. Образ будущего светел. Отсюда и название финала — Lux.
Сейчас, когда силы тьма повсеместно стремятся затушить факел прогресса и свободы, особенно утешают грозные и верные писания пророка, воздвигшего вовеки веков свои «Кары», раздавившего как вредоносных жуков исторические ничтожества, возлюбившего Свободу и во Читать далее...

Только я узнал, что фильм, который мне предстоит смотреть снят в ГДР, как в голову мне стали закрадываться мыслишки, что, вероятно, своё место в «Метцлеровском лексиконе» картина Франка Байера получила по квоте на кино соцлагеря или чтобы хоть как-то уравновесить количество фильмов западно-германских режиссёров (один только Фассбиндер — хоть и по праву — представлен в списке пятью картинами). Название обещало нечто производственное или сатирическое может быть под влиянием советской комедии «Неисправимый лжец». И только посмотрев «Якова-лжеца», я узнал из статьи лексикона, что это единственный гэдээровский фильм, номинированный на премию «Оскар». Впрочем, к этому моменту меня этот факт уже не удивил. Фильм чертовски сильный.
«Когда придут русские?» — этот вопрос сопровождает весь фильм и в вопросе этом нет ничего от появившегося спустя четыре года после времени действия фильма восклицания Форесстола «the Russians are coming», с которым он, бывший министр обороны США, выбросился из окна. В «Якове-лжеце» ожидание русских не страшилка, не лживая пропагандистская формула, долженствующая скрепить дружбу стран Варшавского блока, а подлинный стон из растерзанной груди обитателей еврейского гетто в польском местечке незадолго до конца войны, когда гетто повсеместно ликвидировались, а их обитателей ждала депортация в один из лагерей уничтожения.
В своей книге о языке Третьего Рейха и дневниках Виктор Клемперер описывает своё положение вырванного из жизни, отверженного человека, еврея в охваченном антисемитской истерией немецком городе. Так вот положение Клемперера было более завидно. Ему удавалось узнавать новости из газет. Обитатели же гетто вообще были отрезаны от внешнего мира. Случайно, зайдя в комендатуру гетто за «справедливым наказанием» за то, что оказался на улице после восьми часов вечера и был застукан часовым, Яков Хайм подслушивает передающуюся в одном из кабинетов по радиоприемнику новостную программу, из которой, сквозь пропагандистскую мишуру, становится ясно, что Красная армия уже в Безанике. Зритель не придаёт особого значения этой новости, потому что ведь совершенно не может представить что это за (фиктивная, на самом деле) Безаника и насколько новость эта важна. Зритель больше переживает за самого Якова, который за своё любопытство чуть не поплатился жизнью, когда дверь кабинета с игравшим внутри радиоприёмником внезапно открылась и в ней появился злой фашист. Тот (вот такая игра слов — по-немецки так звучит смерть) отправляет перепуганного Якова к фашисту доброму, который вместо полагавшегося наказания свинцом, отпускает бедолагу на все четыре стороны. Добр фашист, впрочем, постольку поскольку. Ведь и время-то всего лишь половина восьмого. Наказание без вины! Сильнейший символ!
И в этот момент в фильме начинает раскручиваться совершенно фатальная череда событий, которая приводит Якова ко лжи. Весь фильм — удивительно трогательный и светлый гимн лжи во спасение. Сперва Яков делится радостной новостью с напарником на обязательных работах, когда тот собирается пойти на отчаянный шаг — своровать пару картофелин из стоящего чуть на отшибе вагона. Такой выкрутас означал бы неминуемую гибель, поэтому Яков заговаривает парню зубы, дабы отвлечь от самоубийственного шага. «Я слышал, что русские уже в Безанике!». Однако, в историю с добрым фашистом и подслушанной передачей парень не верит. И тогда Яков говорит роковые слова — радио есть у него дома! Вопреки всем запретам! Наперекор всем рискам! Новость распространяется по гетто как степной пожар. К Якову приходят со всех его концов, чтобы поинтересоваться последними новостями с фронта, последней речью сэра Уинстона или даже карьерой Яна Кипуры. Потрясает то, что люди на краю гибели, когда улица за улицей отправляется в смерть, жаждут не только греть свои сердца каждой, пускай самой незначительной весточкой с приближающегося фронта, лелея надежду на спасение, но и хотят быть в курсе происходящего в мире. Мире, из которого их силой озверения вырвали. Пока человек интересуется тем, что в мире делается, он ещё жив.
Якову не остаётся ничего другого, кроме как выдумывать новости, крайне неохотно снабжать одну единственную слышанную им новость про Безанику массой невероятных деталей. Спросившие вчера, сегодня уже снова у него. Ведь на парочку километров линия фронта вполне могла и предвинуться!
Тогда, устав от лжи, Яков пускается на ухищрения. Идёт в солдатский служебный туалет на улице, чтобы подобрать там газету. Одна из комичных и жизненных сцен в фильме наряду с той, где появляется механик, разоруживший враньё Якова про поломку мифического приёмника, которым тот хотел освободиться от тягостной миссии распространителя новостей. В обеих сценах, однако, смех сквозь слёзы. Чтобы Яков смог незаметно выбраться из солдатского сортира с обрывками газеты, не содержащей ничего кроме второстепенных заметок, его напарник был вынужден нарваться на удар Читать далее...

Это цитата сообщения televators Оригинальное сообщение

05 Buch (Неединая Россия)

Олеся Герасименко - Неединая Россия (2013)

[346x500]

Серия сообщений "Книги":
Часть 1 - 01 Buch
Часть 2 - 02 Buch
Часть 3 - 03 Buch (Кухня дьявола)
Часть 4 - 04 Buch (Ночь в тоскливом октябре)
Часть 5 - 05 Buch (Неединая Россия)

После многочасового консилиума с участием светил мировой медицины, лечащий главврач Доктор Козырь выписал больному (недуг длится 6 лет, диагноз — чума и холера) пилюль от холеры. Репутация у врача так себе — бывало, что пациенты в его ведомстве, как говорят французы, проглатывали своё свидетельство о рождении, но делать нечего. Все остальные врачи носились вокруг больного, поминутно мерили температуру, констатировали тяжесть положения, выражали свою глубокую озабоченность его состоянием. Приглашённый знахарь нетрадиционной медицины из Сибири, исповедующий принцип similia similibus curantur, взялся утверждать, что, раздувая посильнее холеру, он победит чуму. После длительного лечения пациенту совсем сплохело. Несколько раз констатировали смерть, но каждый раз больной проявлял удивительную стойкость, несмотря на то, что его очевидно покинули почти все живые силы. Кому мы обязаны сегодняшним благоразумным решением? Консилиуму? Склонности главврача к решительным шагам? Упорству знахаря, своим напыщенным высокомерием раздражающего маститых коллег? Это не так уж и важно. Главное, что пилюли выписаны, противохолерная терапия начата. Теперь бы врачи и представители нетрадиционной медицины не передрались бы. А то не только пациенту, но и всей больнице хана.

Мышление у людей всё-таки тоталитарное. И сидит оно очень глубоко даже в тех, у кого поверхностный культурный слой достаточно глубок. (Ссылаюсь тут на свою фейсбучную ленту). Андрей Макаревич «удостоился» гнуснейших оскорблений за то, что не отменил свой концерт в день теракта в питерском метро. Даже террориста, устроившего взрыв, так не поливают грязью. Причём поливают грязью Макаревича те, кто в силу своей профессии (не буду называть имён, речь идёт об одном очень уважаемом мною музыкальном критике) должен бы знать, что музыка ≠ веселье. Что именно музыка может усиливать переживаемые эмоции скорби и горестных размышлений, утешать и давать надежду. Другое дело юмористические и увеселительные выступления — они в такие дни действительно неуместны. Отменять их вовсе не значит идти на поводу у террористов. Просто речь идёт об элементарной солидарности с жертвами и их родственниками, которым как раз в этот момент особенно тяжело. Это смех. Однако, музыка совсем другое дело. Но страсть к единомыслию делает своё дело. «Интернет-полиция нравов» пристально следит за длиной юбок глубиной скорби. Особенно страшно то, что она набрасывается по команде «фас!» на травимого артиста, будто Макаревич был единственным, кто в тот вечер не отменил концертов. Будто закрыты были все дискотеки, все ночные клубы, умолкла вся живая музыка во всех ресторанах. Ханжество, да ещё и с тоталитарным душком. Вот что это такое.

Мне возразят, что, мол, ты сидишь там у себя в Германии, поэтому не воспринимаешь некоторые тонкости. В декабре 2015 года я последний раз ездил в питерском метро. Так что дело тут не в недостатке эмпатии. Просто мне противен эмоциональный диктат, да ещё и сопряжённый с травлей инакомыслящих.

Спрятать такую любовь под покровом страшного начала страшного века — любой упрёк в аморальности заведомо обречён на смехотворность. Поглядите на поля Соммы и Вердена!
Мне приглянулся задумчивый Жюль, его манера поразглагольствовать, вспомнив подходящую цитату или имя. Меня очаровал Джим, летящий подобно мотыльку на огонь. Зачем он сел в машину к этой Катрин, на которую я вдоволь назлился?

«Je pense comme toi qu'en amour, le couple n'est pas l'idéal».

Вышло, что нового не создать. Это крах утопии. И как любой крах утопии этот оставил ощущение безвыходности. За каждый глоток привольного морского воздуха, за каждую минутную идиллию в шварцвальдском уединении придётся заплатить цену означенную ещё Бальзаком — сломанными рессорами души. Мораль, буржуазная мораль! Ты была таким аппетитным наливным яблочком-мишенью на голове фортуны. Казалось промахнуться в тебя невозможно. Кто в двадцать лет был франт иль хват, а в тридцать выгодно женат; кто в пятьдесят освободился от частных и других долгов, Кто славы, денег и чинов спокойно в очередь добился. А всё остальное — блуждание по чёрным набережным и беспросветный гудёж затхлых кабаков. В очередной раз ничего не получилось. Это крах утопии, предвосхитивший крах утопии другой — каждое поколение, наглядевшись в отвратительное мурло войны, бежит в свой сад. Но человек в нём никудышный садовник.
Возможно, кроме всего прочего, Jules et Jim фильм про то, что в мужскую дружбу нельзя пускать женщин. Поэтому ведь Катрин и в названии места не оказалось. Может быть, останься она пареньком с подрисованными углём усиками, всё бы обошлось.

Ещё один возможный урок: есть чувства, которым место в клетке. И точка. Пусть рычат там и капают на решётку слюной.
Предвоенная чехарда, суета, напор оптимистичного двадцатого, перемежающийся кадрами кинохроники снят восхитительно, а затем время стареет вместе с нестареющими внешне героями. Видение единой Европы. Явственно встал образ Франца Марка, павшего под Верденом. Как они, державшиеся за одни поручни истории, поклонявшиеся одним богам и гризеткам, прикуривающие от одного огня и говорящие на одном языке дали, безропотно дали втянуть себя в эту омерзительную бойню под возмутительным названием Grande Guerre? И тут единственный бунт супротив рока — перевестись на восточный фронт, чтобы случайно не обнаружить, ворвавшись во вражеский окоп, развороченного смертью друга. Стык двух кадров — поющий «Марсельезу» Жюль и начало войны — наверное один из сильнейших моментов в кино из тех, что мне довелось видеть.

Этот фильм надо смотреть десять раз. Наверное, я уловил десятую часть символов и аллюзий. Сцена, когда Катрин наворачивает бесцельные круги в сквере предзнаменование гибели на мосту. И, вообще, этот щербатый мост какая-то уходящая в глубину осмысления метафора. Мост — связь двух душ, не терпящей места для третьего. Всегда две точки — А и B. А не треугольник. Прыжок Катрин с берега — первая репетиция ухода. Стремление к морю — вода женская стихия. Tourbillon-водоворот из песни. Воды Рейна и Катрин-Лорелей. И та тёмная вода, из которой вышел сухим успешный до тошноты жизнелюб Альбер. Почему кто-то рождается Альберами, а для других предопределён путь на Голгофу?* И всё же не коснуться этих роковых источников жизни, пройти мимо, не пойти за Провидением, оставшись со своею Жильбертой, тоже решительно нельзя. На этой струне искусству играть бесконечное множество мелодий пока жив на свете человек. А жизнь — она оно. Жюль прав.

* Так называет Катрин свой брак с Жюлем.

 

К списку фильмов

На надгробии Хайнриха Хайне, больше известного русскоязычному читателю как Генрих Гейне, стоит следующее его стихотворение:

Wo?

Wo wird einst des Wandermüden
letzte Ruhestätte sein?
Unter Palmen in dem Süden?
Unter Linden an dem Rhein?

Werd' ich wo in einer Wüste
eingescharrt von fremder Hand?
Oder ruh' ich an der Küste
eines Meeres in dem Sand?

Immerhin mich wird umgeben
Gottes Himmel dort wie hier,
und als Totenlampen schweben
nachts die Sterne über mir.

Где?
Где скиталец беспокойный
Мир последний обретет?
В сени пальм долины знойной
Иль средь лип у рейнских вод?

Буду ль я один в пустыне
Погребен чужой рукой?
Иль в морском песке отныне
Я найду себе покой?

Все равно! Везде, я знаю,
Будет небо в вышине,
И лампады звезд, сверкая,
Обратят свой взор ко мне.
Пер. И. Елина

Таинственные стихи, о которых так мало известно — мне не удалось отыскать с точностью даже год их написания. Вероятно речь идёт о середине 1830-х гг.

Сразу вспомнились «Дорожные жалобы», но, что существеннее, «Брожу ли я вдоль улиц шумных» —

И где мне смерть пошлет судьбина?
В бою ли, в странствии, в волнах?
Или соседняя долина
Мой примет охладелый прах?

И хоть бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне все б хотелось почивать.

И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.

У Хайне и Пушкина первая и вторая строфы смысловó переставлены местами, когда у Пушкина говорится о милом пределе у Хайне — рейнские липы и южные пальмы (намёк на Палестину?).
Замечательно, что у обоих топос странствий и смерть в волнах, запечатленная у Хайне чуть в более позднем, финальном состоянии.
Интересен почти пантеистический финал: Хайне говорит о божьем небе, которое везде одинаково и о Totenlampen, которые в переводе просто лампады. По всей видимости речь тут идёт о поминальных свечах, которые зажигаются в доме усопшего рядом с его телом. (Некоторые комментаторы угадывают и тут иудейскую символику.)
Всё это больше, чем прекрасный романтизм, хотя наверняка многие увидят в этих строчках просто набор его штампов.
Интересно было бы отыскать другие примеры обращения к этому топосу.

Уверен, что именно провидение заставило меня в один из моих визитов в безансонский книжный магазин «Сандалии Эмпедокла» прихватить в числе прочего «Les Châtiments» Гюго, книгу, простоявшую в моём французском шкафу целых три года рядом с прочитанным «Рюи Блазом» и нетронутым «Эрнани». И вот пришёл час, когда зерно проросло. Нужный момент. Ни месяцем раньше, ни позже.
Редко какая книга захватывала, потрясала, радовала меня так, как этот сборник стихотворений. Хотя стихотворения — слово, которое лишь блёкло отражает суть созданного Гюго. Это молнии, которые он мечет со своего Олимпа. Это какая-то библейская сила слова. Тут красота языка, пластичность стиля, форма — всё отпрянуло перед исполинской мощью высказывания.
«Возмездие» или, если переводить точнее, «Кары» — это поток кипящей лавы, страницетрясение, и мне иногда страшно брать эту книгу в руки. Она даже по весу тяжелее, она будто из свинца. Будто пуля выпущенная из жерла гения в Луи-Наполеона, Наполеона «Маленького» как нарёк свою мишень сам Гюго-провидец.
Редко помню себя подчёркивающим в стихах чуть ли не каждую строчку. Редко помню сборники стихов без проходных вещей, которые пролистываешь зевая. Редко я пишу о книгах в дневник, ещё не дочитав их до конца.
Я не тороплюсь. Исследую все намёки, прослеживаю биографии упомянутых лиц, смотрю в своём Petit Robert'e значение редких или незнакомых слов.
Придёт время, и я напишу обо всём подробно. В настоящий момент это наверное самое актуальное чтение. Единственно возможное чтение.
В наши унылые дни...