[152x254]
Александр Генис в своих замечательных эссе о литературе обратил внимание на интересный феномен — от толстых классических романов укачивает. Это верно, но и прибытие после долгих терзаний морской болезнью тем более радостно. Длинный роман, если попал на его волну, успеваешь прожить частью собственной жизни, а расставание мучительно. Последние строчки такой книги всегда напоминали мне ускользающие через горловину часов последние, самые индивидуальные песчинки. Нет ничего слаще мгновений ошарашенности, которые следуют за последней точкой: этот переход книги в другое агрегатное состояние, слепое тыканье в оглавление, тираж, адрес издательства, последний путь к шкафу.
«Воспитание чувств» как раз из тех книг, которые долго не выветриваются из воображения, её образы витают в облаке, на никогда не гаснущем экране, сохраняющем в памяти всё, что нас впечатлило, будь то прекрасное предложение или событие так называемой реальной жизни. Хотя кто возьмётся чертить тут границу?
Поймал себя на мысли, что все истории любви, которые меня в литературе впечатлили это истории любви несчастливой, нереализовавшейся, иногда и неразделённой. Феликс и Бланш («Лилия долины» Бальзака), Ханс Касторп и мадам Шоша («Волшебная гора» Т. Манна). История Фредерика и мадам Арну для меня теперь тоже дорога.
В немногочисленных отзывах на «Воспитание чувств» читатели жалуются на отсутствие интриги, длинноты. Интриги нет в их скучных отзывах! Интрига завуалирована — она в самой сущности жанра Bildungsroman.
Очаровательное внимание к малым и как бы сказал Ролан Барт ненужным, но необходимым деталям, тем мелочам-драгоценным камням писательской наблюдательности всё сравнимо с Madame Bovary — какие уж тут длинноты! Ради таких длиннот читаешь весь роман затаив дыхание: «И он остался там до полуночи, не зная почему, по трусости, по глупости, в едва определимой надежде на какое-нибудь событие, благоприятственное его любви».
Читать далее...

В субботу побывал впервые после реконструкции во «Дворце культуры», нем. Kulturpalast, считающемся многими уродливым здании между Альтмарктом и Ноймарктом, построенном в конце 60-ых на пике устремлений к новому социалистическому городу, порвавшему с тяжёлым наследием ̶ц̶а̶р̶с̶к̶о̶г̶о̶ ̶р̶е̶ж̶и̶м̶а̶ господства буржуазии и его выблядка-фашизма.
Первоначально на месте Kulturpalast планировалось строительство сталинской высотки по московским лекалам, но с отходом архитектурного тренда от провозглашённого лучшим другом физкультурников и корифеем языкознания принципа искусство национальное по форме и социалистическое по содержанию, а также с осознанием невозможности столь дорогостоящих проектов на опыте создания двух дворцов для рабочего класса на Альтмаркте, был утверждён проект поскромнее. Модерновое по тогдашним временам здание (ср. Кремлёвский дворец съездов) особо, что называется, жжот панном «Путь красного знамени» на левом фасаде, выходящем к Schloßstraße, где без труда угадываются все главные действующие лица мирового коммунистического движения.
После объединения Германии у городских властей сильно чесались руки очистить площадку от позорного пятна, заодно освободив козырный участочек в самом центре под застройку, но тут подоспело время признать Kulturpalast памятником архитектуры.
После реконструкции, помимо филармонии, здесь разместился филиал городской библиотеки. И хоть я и отдаю предпочтение университетской, но должен признать, что атмосфера в новом филиале очень приятна. Снуют детишки, повсюду причудливые диванчики, где можно развалиться с книжкой. В фойе работает кафе. Всё в каком-то странном стиле тучного совка. Не задрапанного, занюханного, страдающего от хронического недофинансирования, а именно тучного, удавшегося, успешного, политически кастрированного совка. Как от архитектуры греков и римлян, от социалистической архитектуры 60-ых остался внешний лоск, форма, панно с давно дезавуированными и высмеянными, сведёнными до мифических персонажей, богами, капители и кариатиды, просторные лестницы и прорехи на месте доски почёта.
Старички пьют кофе и любуются движухой на Альтмаркте. Колокольня Кройцкирхе, единственного исторического здания, примыкающего к Альтмаркту. Слева и справа дворцы для рабочего класса, построенные заместо разрушенных в бомбовом аду 13-го февраля 1945 ренессансных и барочных зданий, прямо — минимализм нулевых.
[700x525]

Первые кадры — нечто кубриковское. Под непринуждённый поп начала 70-ых взрываются обветшалые дома. Один за другим, и наверное это символ новой, бодрой, молодой страны, расчищающей место под свой мир. Так, во всяком случае, представляется поначалу — в жизнь вступило первое восточно-германское поколение, не заставшее войны в сознательном возрасте.
Мать-одиночка Паула только родила второго ребёнка. От карусельщика. Врач предупреждает её, что следующие роды она не переживёт. Вернувшись из роддома, она застаёт карусельщика танцующим голышом с какой-то профурсеткой под скрежет электрогитар из магнитофона. Профурсетка испаряется — карусельщик, мямля забавные оправдания, вылетает с кандибобером. Вроде бы смешно. Смешнее, когда парень с грустными глазами, Пауль, второй отслеживаемый действием протагонист картины, едва женившийся на красотке, пришед из армейки, обнаруживает на супружеском ложе незнакомого кобеля в неглиже. Кобель получает ремня, но брак сохранён. Только начинающий карьеру в госаппарате молодой человек развод себе позволить не может. Да и жена всё-таки смазливая — такие на дороге не валяются. Сынишка вот. Семейка, конечно, у жены на любителя. Мутный тесть, явно промышлявший хищениями (о чём он занимался при Гитлере и на фронте даже думать не хочется), язвительно-болтливая тёща. Кстати, Пауль живёт в новом панельном доме, мечте молодой семьи из соцлагеря той поры. Паула, напротив — в доме старом. Встретятся они на танцульках, куда обоих приведёт отчаяние, одиночество. Милая сцена — поначалу они выбирают не тех партнёров, но течение жизни быстро отыскивает настоящее русло.
И вот в этой идиллической части фильма сложнее всего поверить, что снят он в ГДР. Его эротика, конечно, небезгранична, однако даже в своих рамках впечатляюща, искренна, страстна. Как могло быть, что лично Хонеккер дал «зелёный свет»?
Тут и быт, и труд Паулы, работающей в занюханном, затоптанном универсаме то на кассе, то на приёме стеклотары. Что-то в этих сценах от «Афони» (оба фильма разделяют всего два года), но вопрос поставлен острее, чем у Данелии. Да, социализм обеспечил нас трудом, крышей над головой, но что-то всё равно не вытанцовывается. Без свободы, прежде всего без свободы следовать своим чувствам, жизнь становится монотонным прозябанием. Тем временем Пауль цепляется за внешние формы общественного преуспеяния. Делает карьеру, стараясь усидеть на двух стульях, проводя вечера с Паулой в гараже или у неё дома в хипповых, сладострастных утехах. Про Паулу и её страсть вполне можно сказать строчками Боба Дилана: «And your pleasure knows no limits, your voice is like a meadowlark, but your heart is like an ocean, mysterious and dark». Как она непосредственна! Как чудесна её привычка закрывать ладонями уши всякий раз, когда говорят неприятное ей!
Пауля возвращают на путь истинный почти как Афоню — коллеги с работы в аккуратных пиджачках. И в семье, опять же, заждались. Правда не совсем его. И тут немножко от водевиля. Это всё ещё мелодрама с иронически-социальным оттенком. До ключевого эпизода, после которого по фильму разливается и застывает цемент непробиваемой серьёзности. Смерть младшенького, от карусельщика.
Боже, до чего жестока эта сцена! Пожалуй, нужно было обладать волей истинного художника, обязанного жизни правдой, чтобы снять её так, как она была снята. Этот славнейший, белокурый карапуз, радостно сжимающий в ладошке медяки на кино, куда его с сестрой послала обуреваемая штормом эмоций мама, несётся в камеру в толпе старшей детворы. Визг тормозов. Качающаяся занавеска в окне Паулы. Раздавленный шоком водитель на фоне мигалки полицейской машины. Миниатюрный силуэт начерченный мелом на асфальте. И мы будто не способны, не можем увидеть мать. Ни в этот момент, ни после. Это выше сил искусства — ему туда нельзя. Поэтому весь ужас мы познаём через ошалевшие хари колдырей, пришедших, как всегда бузя, сдавать пустые бутылки — в тот момент, когда дверца окошка в палатке отодвигается, и они видят Паулу. Сделано очень сильно.
Тут Пауль понимает где жизнь, а где влачение статистического существования. Сломя голову несётся к ней. Спит на газетке рядом с квартирой. Снует рядом. Наконец, пробивает блокаду топором, разнеся дверь в щепу.
Паула умирает при родах третьего ребёнка. Жизнь идёт дальше.
Дом, где жила Паула взрывают. Всё сходится. Она — архаика. Вечная женственность. Мать-природа. Это старое, не знающее временных предписаний, играющее только частично по правилам возомнившего себя новым общества. Постройте себе новые, просторные дома — вы останетесь в них столь же несчастливы! От архаики бесполезно требовать приличий, стыда она не знает. Паула — это такая рабочая Кармен. В своих чувствах до конца, через побои жизни.
Меня потрясла удивительная ясность этого фильма. Жовиальность его языка, прозрачность метафор. С одной стороны что-то данеливское в грустной весёлости, но у Данелии всегда чувство, что укротитель жизни-режиссёр не даст ей совсем уж разъяриться. С другой стороны, уже из западного кино, Читать далее...

В моих оперных рецензиях я достаточно скуп на похвалу. Тем более приятно воспользоваться редким случаем написать о пережитом музыкально-театральном событии в комплиментарных тонах. Вчерашнее представление «Andrea Chénier» в Deutsche Oper Berlin точно этого достойно.
Я несказанно рад. И прежде всего самому факту, что познакомился с одной из последних великих опер, которые я обожая по записям, ещё на сцене не вкушал. Знакомство с «Шенье» даже перевесило усталость после длительной экскурсии в первой половине дня и 2,5-часовую поездку на автобусе в стольный град Берлин с перспективой возвращения за полночь в полубессознательном состоянии в окутанном сном венском автобусе. Это был тот случай, когда игра точно стоила свеч!
Надо сказать, что опера сия невероятно хитовая (в отличие от других опер Джордано, где одна ария и обчёлся). Прежде всего четыре сильнейших теноровых фрагмента (Импровизация, Credo a una possanza arcana, Si fui soldato, романс), ария Жерара («Враг народа») и известная всем по кино La mamma morta у Маддалены. А венчает всё прекрасный, но балансирующий на границе отделяющей великое искусство от безвкусицы дуэт. Короче, есть пространство и для веристских страстей, и для лакомства меломанских ушей, которые в восторге от воплощающих как раз-таки кипучие страсти голосов, парящих над плотнейшей оркестровкой.
Джордано часто сравнивают с Пуччини, признавая первенство последнего — гений поширше, ничего не скажешь. Всё же в том, что касается новизны в работе с сюжетами, то мелодист из Лукки явно столовался у своего основного конкурента. «Tosca» разительно, до деталей похожа на «Шенье» — поэт становится художником, в темницу к которому попрощаться-умереть вместе пробирается его неудачливая спасительница. Жерар-Скарпиа разбавлен немного Амнерис (его роль пятого колеса у телеги и сбоку припёки на судилище), но в целом тоже терзаемый и терзающий неразделённой любовью политикан.
Постановка Джона Дью вовсе не нова — 1994 года. И здорово, что она ещё идёт. Она безусловно интереснее многого того, что ставится сейчас по всей Европе.
Я бы сказал, что она очень точно соответствует духу оперы Джордано — она убедительно проста. И в этой своей простоте убедительна. Она не работает со сложной символикой, фрейдистскими заморочками, концептуальной галиматьёй, заумью — она бьёт в лоб. И работает же, поди ж ты! Всё как огромное чёрное лезвие гильотины, которое сползает в финале на головы обнявшихся приговорённых. Как огромная и омерзительная голова мёртвого Марата на постаменте — символ революции, окаймлённая лозунгами свободы, равенства и братства сцена. Или вот — народ, который постепенно опрокидывает помост с танцующими напудренными и расфуфыренными до попугайства аристократами буквально сметая их с исторической сцены. Это обезоруживающая простота в исполнении. Отсутствие претензии на уже набившую оскомину заумь. И, повторюсь, попытка приблизиться к святой ясности музыкально-драматического языка самой оперы «Andrea Chénier».
Из статьи, которую режиссёр тиснул в программку, становится понятно, что он не состряпал памфлет на революцию, как это может показаться на первый взгляд. Действительно, распоясавшаяся чернь показана во втором и третьем действии — сцене судилища особенно — омерзительным сбродом. Никаких иллюзий, но Дью избежал греха карикатуры. Видно, что показанное отрефлексировано, выстрадано им. Что вопросами о смысле произошедшего в эпоху царства террора он действительно мучался. Несмотря на то, что мне трудно признать крайне пессимистичную концепцию режиссёра, согласно которой любая революция неминуемо плодит Робеспьеров, Сталиных и Пол Потов, а окромя них ничего, общественный прогресс как бы подвешен в воздухе и никак с политическими изменениями не связан — круговорот ненависти в природе — тем не менее такая трактовка во всяком случае имеет право на существование и проведена в жизнь на сцене последовательно. Дью с той же энергией рисует и Ancien Régime — правда не оказывается ни на чьей стороне. Шенье сам раскачивал лодку, бо не мог иначе имея талант и сердце, а когда лодка перевернулась посчитал за должное утонуть вместе со всеми. Нет, лучше бы уж он драпанул в Голландию с Маддаленой — такой вывод читается из трактовки Дью. Впрочем, и в либретто «Тоски» можно разглядеть схожий смысл — ребята, дали бы вы лучше сразу дёру и не лезли в политику. Чемодан, Чивитавеккья, liberi! Политика — морок, наркотическое помутнение в голове, которое заставляет людей отказываться в пользу смертоносных идеалов гражданственности от прописанного им от Бога и Природы предназначения любить. Вот поэтому так мается Жерар сочиняя обвинительное заключение на Шенье. Есть у революции начало, нет у революции конца, когда можно отложить в сторону политику и заняться любовью. (То, что в 60-ые досрочно попробуют хиппи).
[700x525]Читать далее...

Вынеся немного за скобки влияние, которое оказал этот фильм на развитие жанра приключенческого кино, хотелось бы задаться вопросом отчего именно в начале 30-ых годов, когда мир полнился всамделишными злодеями, едва появившееся звуковое кино принялось один за другим лепить харизматичных экранных злодеев — в этом смысле "Кинг-Конг" вписывается в ряд начатый "Дракулой" и "Франкенштейном". Можно даже заявить, что в "Кинг-Конге" эта антигеройская лихорадка и высмеивается, ведь речь идёт о своего рода mis en abyme'e, фильме внутри фильма. Создание кинохита рождается не из вдохновения задумчивого художника, а из ремесленной выучки, как в случае с режиссёром Карлом Денхэмом или из тяжёлой нужды, как в случае с актрисой Энн Дэроу, которая, прежде чем решиться на рискованное предложение на съёмки, попадается на краже. Никаких иллюзий! Особенно дезиллюзионизм картины становится очевидным в сцене на корабле, когда актриса с режиссёром разучивают в этюдах страх, испуг, отчаянный крик. Пожалуй, до Купера и Шодсака никто не пускал массового зрителя так близко в святая святых кинематографа.
Что же требуется для удачного фильма? Две вещи. Первую выдаёт Денхэм, когда рассказывает о съёмках в Африке — отвага в нужный момент не опустить камеру. Это, конечно, символ, а не только и не столько постулат документалистики. Думаю, что смелость здесь в замахе на глобальное, чей запах кино почуяло в начале 30-ых, когда вместе со звуком в него пришли доселе невиданные возможности. Головокружение от смелости и головокружительная смелость. И поэтому в "Кинг-Конге" рыскают по таинственному острову динозавры.
Второй элемент заключается в реплике пожилой зрительницы, пришедшей поглазеть на нью-йоркское шоу: «Раз дали такую рекламу, то значит должно быть интересно!» — «Кинг-Конг» не был первым фильмом, обязанным своим успехом рекламе, но именно в нём впервые был сформулирован принцип киноуспеха.
Прочие ингредиенты уже подготовили для седьмого искусства старшие сёстры — осталось лишь охватить их новыми техническими возможностями. И отсюда такое впечатление, которое возникает при просмотре "Кинг Конга", будто дорвались в закрома мотивов приключенческого жанра литературы и живописи и похватали первое попавшееся под руку: корабль в тумане, остров явно позаимствованный у Бёклина, племя папуасов, динозавры, гигантская обезьяна... Причём динозавры и папуасы примерно на одной лестнице нарративных побрякушек — это становится ясным в сцене, в которой Конг смачно давит как жуков жителей деревни, громить которую он принялся вырвавшись на свободу в поисках Энн. В немецком переводе картина называется "Кинг-Конг и белая женщина" и этот акцент на этнической принадлежности главной героини вовсе не случаен. Что проповедует "Кинг-Конг"? Часто картину называют переиначиванием легенды о красавице и чудовище на современный, развлекательный лад. Однако, в этом самом первом фильме любовь эта едва ли ощутима. Да, Конг яро защищает Энн от всех угроз, но только для того, чтобы самому завладеть ею, сжимая в руках до хруста костей. Грустные улыбки и долгое умирание изрешеченного пулями медвежонка с печальными миндальными глазами дофантазируют уже режиссёры будущих ремейков. В фильме 1933 года перед нами безумная пасть бешено вращающего глазами зверя, который в своём стремлении к Энн действует совершенно механистично. Недаром он, обознавшись, швыряет как капустную кочерыжку прочь схваченную было из гостиничного номера принятую за Энн девушку. "Кинг-Конг" проповедует не любовь, а разделение на расы и принцип «где родился, там и пригодился» — бодрый колониальный расизм начала ХХ века. Поэтому так мается на корабле придурковатый кок-китаец, а приезд на остров европейцев трагически нарушает привычное течение жизни папуасской деревни. Между мирами стены, как стена, которая отделяет деревню от мира динозавров и Конга. Кино в своих изумительных целях (помните аристотелев пример со змеёй за стеклом?) позволяет границы убрать. С весьма непредсказуемым результатом. Дикости место взаперти, а дразнить её себе дороже. А оказалось, возвращаясь к началу сих замечаний, что дикость-то как раз в стремлении эти границы утвердить и прокопать ещё глубже. Огромная обезьяна, карабкающаяся на небоскрёб, ненадолго стала символом угрозы нависшей над цивилизацией. В то время, как синематографический Конг рвал свои цепи в Нью Йорке, в Европе из пут освобождался куда более страшный зверь.
И всё же остаётся большой вопрос чего же больше в "Кинг-Конге" — упоения коммерциализацией кино или жестокой на неё сатирой. Впрочем, возможно и отличает классическое произведение невозможность сведения его к одной единственной трактовке, но вздрагивают от мысли, как в детском калейдоскопе, кристаллы и меняется с ними весь вид.
Кстати, об изменениях вида. Злу предрекли количественный скачок (заключающийся в размерах обезьяны), а оно совершило скачок качественный. Читать далее...

В быдлятстве заключается чудовищная притягательность отказа от пут культуры. Когда сталкиваешься с быдлом, невероятно сложно удержаться от самоопускания в своей реакции до уровня оппонента. Когда на боксёрском ринге ваш противник вдруг начинает щипаться, царапаться и плеваться, а судьи нет, то глупо кажется держаться за старые и нудные правила. Соблазн наказать быдлана за нарушение правил, нарушая их ещё сильнее, чем он - это для меня главная опасность быдлячества.

Мы живём чужой повесткой. Информационные полуфабрикаты, которыми нас потчуют государственные СМИ, сбывающие всю правду по приемлемой цене якобы независимые сайты, тематического характера группы в социальных сетях, наконец, наши же друзья с их собственной позаимствованной откуда-то повесткой, которую наша с ними близость заставляет принимать за чистую монету.
Алчное желание человека узнавать новости и быть в курсе удовлетворяется мерзейшим и канцерогеннейшим фаст-фудом, а то и напрямик через зонд по принципу, не к вечеру будет упомянут, гуся для фуа-гра. Никто почти не готовит для себя сам — слишком хлопотно, а сочащийся жиром и майонезом бургер всегда рядом — только руку протянуть.
Если спуститься ещё на уровень ниже, то увидим там облизывающих помойки любителей fake news, которые верят всему на чём стоит печать запрещённой и преследуемой правды. Такие склизкие помойки, если едоку удалось притупить у себя чувство брезгливости, могут весьма длительное время создавать у питающихся с них мнимое чувство насыщения — отравляя их изнутри, превращая в духовных инвалидов.
Далее следует абсолютное большинство, которое ограничивает свой рацион несколькими блюдами из отвечающих их представлениям о питании закусочных. В любом случае, мы доверяемся поварам-журналистам. А как иначе? Можно ли есть борщ и всё время терзаться сомнениями существует ли связь между мясом из супа и чудесным исчезновением в округе бродячих собак? Каждый, конечно, считает свою забегаловку эталоном общепита. «Сеньор, вы обедаете в этой пельменной? Вы не слышали, они используют мясо ГМО-коров и больных чумой свиней!» «Месьё, ваша веганская столовка ничем не лучше! Загнётесь вы на своём силосе!»
В идеале нужно питаться разнообразно. Поэтому я отдаю предпочтение разным газетам, на разных языках. Иногда мне удаётся попробовать деликатесы, которые на стол к читателям моноязычным не попадают или попадают с большой задержкой. И всё равно это навязанное меню. Я очень люблю Die Zeit, Die Welt, La Repubblica, Le Monde, Libération, El Paìs, нашу Медузу и Republic . Однако, я замечаю, что несмотря на достаточно большой выбор, на уважение со стороны этих респектабельных СМИ к свободе меня-читателя выбирать себе блюдо по вкусу, это богатое и довольно полноценное меню формируется не мной. Очень во многом политиками, т.н. крупными событиями (катастрофы, войны, выборы, обсуждение законопроектов или чьего-то очередного пука в вечность). Поэтому приходится даже в дорогих ресторанах есть вонючие подошвы (что сказал какой-то полоумный депутат) и обветренную запеканку (реанимированную дискуссию о выносе тела Ильича из мавзолея). Частично самими журналистами, которые располагают моим временем, чтобы познакомить меня с каким-нибудь изысканным блюдом, вкусным и замечательным, но без которого я бы точно мог бы обойтись. И не забывайте, что даже вкусными и полезными салатами можно наесться до тошноты и заворота кишок.
Последнее время я ощущаю проблемы с перевариванием даже изысканных яств. Даже важные новости пропускаю через себя с трудом — пропущенное в итоге начинает напоминать то самое про что вы подумали.
Так что я решил сесть на диету и попитаться только со своего огорода нашей полезнейшей саксонской спаржей и клубникой, которых как раз сейчас самый сезон.

Антикино является, вероятно, неизбежным полюсом кино. Искусство словно газ заполняет всё находящееся в его распоряжении пространство. Поэтому этот фильм Фасбиндера не мог не появиться. В этом его оправдание. Я бы сравнил "Катцельмахера" с современными ему экспериментами в литературе, буйством в прочем структурализма, декомпозиции, для которой так важно любование детальками, сведение поведения действующих лиц до узкой модели произросшей из реальной жизни, но погибшей при пересадке на экран.
Если бы не культовый статус фильма, то я бы вряд ли стал его досматривать. Он снят нарочито скушно, с длиннотами, отсутствием сюжета, если не принимать за таковой постоянное требование друг у друга денег за секс, размусоливание сплетен и расхожих банальностей и появление ближе к середине фильма гастарбайтера весьма неловко сыгранного самим Фасбиндером.
Вообще, мне немного жаль, что приходится на этой грустной ноте прощаться с Фасбиндером-режиссёром, чьи целых 4 фильма украшают список 120 классических картин кинематографа. Уже «Effi Briest» вызвал у меня сомнения о легитимности включения этого фильма в список — «Angst essen Seele auf» и «Die Ehe der Maria Braun», что до этих двух фильмов Фасбиндера, находятся в списке по праву.
«Катцельмахер» — второй полнометражный фасбиндеровский фильм. Возможно, его радикальность и была счастливым билетом в список классических фильмов. С трудом представляю себе состояние души, которому такая вот радикальность окажется соответствующей. Убить время, замедлить его до нескончаемого зевка, когда настолько привыкаешь к щебету пустого трёпа, что начинаешь пропускать смыслово нагруженные реплики.
Конечно, в «Катцельмахере» можно увидеть много от социальной драмы, рисующей, быть может, карикатурный портрет сытого западно-германского общества с его застывшей в старых предрассудках молодёжью. В то время, когда парижские студенты требовали невозможного на баррикадах. Вся вот эта антибуржуазность, выраженная в проходе парочек под музыку Шуберта. Но этот посыл, эта нить убита неподъёмной эстетикой. Задавлена самонадеянным желанием создать нечто иное, чем просто фильм. Фасбиндер в «Катцельмахере» погнался за двумя зайцами и не поймал ни одного. А составители сборника зачем-то раструбили об этом поражении только нащупывающего свой путь в искусстве художника, включив этот экспериментальный фильм в список классических фильмов. И это решение представляется мне более чем спорным.
[700x559]
К списку фильмов

Вчера, несмотря на усталость, решил посмотреть дебаты перед вторым туром выборов и не смог оторваться. Это было омерзительное зрелище, завораживающее в своей омерзительности.
Происходящее в студии было больше похоже на тёрку за школой, двое сидящих в своих креслах словно египетские мумии в саркофагах ведущих — на неловких прохожих, пытающихся вразумить сопящих друг на друга пубертатных старшеклассников.
С первой своей реплики Ле Пен избегала всяческого разговора по существу, ограничиваясь короткими ремарками в том духе, что «при мне всё будет чики-пуки — высокие пенсии, счастливые инвалиды, никаких террористов». Это примерно 15% предоставленного ей часа. А 85% — говномётный обстрел Макрона. Какими только эпитетами, кличками, обвинениями она его не наградила! Дьявол во плоти! Мировое зло, виновное во всех бедах Пятой республики со дня её основания. Всё это с интонацией завуча по воспитательной работе, вызвавшей на ковёр набедокурившего двоечника: с улыбочкой, мерзким прокуренным хохотом, постоянным перебиванием, повторением одного и того же клейма-оскорбления по пять-десять раз, с ковырянием с издевательским видом в своей папочке, абсолютном нежелании принимать всерьёз сказанное человеком напротив. И снова демонический прокуренный хохот.
Я снял бы шляпу перед Макроном, потому что, чтобы такой выдержать нужно иметь нервы как трансатлантический телеграфный кабель. Думаю, что окажись на месте Макрона писатель чаем на стене Веллер, то кончилось бы всё наложением швов на всю биологическую субстанцию в радиусе двадцати метров.
Я бы снял шляпу перед Макроном, если бы он сам не срывался периодически на тот уровень дристуссии, навязанный Ле Пен. Он был явно зол. Постоянно повторял будто расстроено: «Не рассказывайте чушь, мадам Ле Пен! Вы лжёте!» А должен бы вести себя так, будто этой базарной кошёлки вообще в студии нет. Отвечать только лишь на вопросы модераторов. Макрон всё же кипятился, хоть и заметно это было по тому, как крышечку его аккуратной причёски слегка поднимает пар.
Содержательно же из всего этого останется в памяти только несколько моментов.
Когда Макрон несколько раз с ехидной улыбкой финансиста прижал Ле Пен, разобещавшей кренделя небесные после отмены евро, к канатам простым вопросом: «Мадам Ле Пен, кто за всё это заплатит?»
Вообще, конкретики вчера было очень мало. Со стороны Ле Пен её не было вообще. Макрон подробно расписал некоторые меры по упрощению пенсионной системы, реформу начальной школы, в целом скорее правую, чем левую экономическую программу. И тут был единственный момент, когда Ле Пен явно получила очки. Она сказала: «Социалисты обещают социальный рынок уже 30 лет. Где он?»
Совершенно явно показала Ле Пен степень прогресса у себя ССЧ («синдром сына Чикатило»), когда набросилась на Макрона за признание им военных преступлений Франции в Алжире, вины Франции за депортации евреев в годы Второй Мировой войны. Всё вот это вот знакомое нам до боли не очерняйте то великое время! Макрон же очень грамотно сослался на Жака Ширака и единственный раз на сто процентов к месту на прошлое партии Национальный фронт, скрывающей под своим внешним респектабельным фасадом густопсовых фашистов.
Макрон апеллировал к разуму. Ему иногда хотелось возразить, иногда и с ним согласиться, но это была апелляция к мыслительным способностям человека.
Ле Пен кидалась говном и апеллировала к инстинктам. И надо признаться, что Макрона она почти затроллила. Однако, в дебатах, к счастью, искусство троллинга не единственный залог успеха. Поэтому по последним опросам 65% французов сочли самонадеянного инвестмент-банкира победителем.

Сверхнасыщенный день. С утра поехал на встречу с научником. Обговорили детали моего доклада на коллоквиуме. Потом понёсся на велосипеде на вокзал. Оттуда 3 часа водил туристов. Скорей домой. Заправился кофем и на коллоквиум. Полтора часа длился доклад и дискуссия. В целом, несмотря на волнение, я достойно представил тему, получив массу ценных советов и замечаний. Что ж, теперь, кажется, действительно осталось только написать саму работу.
Сейчас лежу, мозг плавится, но усталость эта приятная. Наверное, в таком состоянии я бы ещё мог толкануть речь о международном положении полную гениальный озарений, понятных, однако, мне одному.
А я ещё удивлялся тому как Марат мог каждый день в Национальном собрании выступать и по 10 страниц "Друга народа" издавать. М - мотивация.

[142x233]
Что забудется: портреты всей этой многочисленной семьи со всеми её ответвлениями, их характеристика — дань позитивистской эпохе, дотошные описания пейзажа и районов городка, детали хитроумного плана Пьера Ругона по преуспеянию. Действительно, если при «короле-банкире» ждать социального лифта приходилось по сорок лет, то почему бы не ускорить маленько вызов, растолкав непосвящённых, разыграв кровавый спектакль для вызова лифтёров? Нахрапистые парвеню ненавидят свободу, потому что только хозяйской рукой они могут возвыситься. Старые орлеанистские элиты? Забавные роялисты с мечтой об очередном Людовике? Отягчены кодексами чести, набожны и неповоротливы. В патроны явно не годятся. Не без помощи своего закинутого в столицу сынка Эжена старик Ругон понимает, что будущее за цацкающимся пока что с республикой принцем-президентом, племянником «корсиканского людоеда». Однако, цацкаться с либеральными бирюльками он собирается недолго.
Что точно не забудется никогда: наивно-анархистская деревня против погрязшего в самодовольстве и межвидовом дарвинизме города. Восставшие с красным знаменем, распевающие по захваченным морозом трактам «Марсельезу». Эхо её, заставляющее дрожать карикатурно описанный, надо признать, но всё же впечатляющий в своей карикатурности реакционный сброд, вот эта трусость вкупе с подлостью. Как талантливо описано это ночное бдение в усадьбе старого аристократа посмеивающегося над буржуа, сдрейфившими от мнимого приближения к городу народных бутовщиков. Сколько раз вы, буржуа, поднимали на нас народ, а теперь, спихнув нас с верхушки общественной пирамиды, вы остались с этим народом один на один и приходите к нам за помощью! Вот отчего улыбается и подкалывает их старый граф.
И с каким сатирическим задором описан Антуан Маккар, этот прообраз Шарикова, для которого революция всего лишь средство для установления справедливости для себя, которая предполагает максимальное обогащение при минимальных усилиях. Где кончается святое чувство ущемлённой справедливости и начинается банальная и дьявольская зависть? Золя ставит и этот вопрос.
Равнозначный по всему столб на котором зиждется роман — политика. Государственный переворот 2 декабря 1851 года, показанный из перспективы провинции, на отдельной семье. А второй столб — любовный, причём тут не только то, что касается пары Сильвер-Мьетта. Это и тётушка Дид и контрабандист Маккар, чьё ружьё, висящее на стене роково стреляет в последнем акте руками Сильвера. (Месть за убийство деда?) Впрочем, инсценировка их отношений, этой прорубленной в межевой стене двери для посещения любовником немного перегибает палку схематизма. Вообще, не всем персонажам романа веришь, но паре Сильвер и Мьетта почему-то веришь. При всей условности и плакатности этой любви рабочего и колхозницы с натёртыми от красного знамени до волдырей руками. Но какие сцены их прогулки в начале романа, описание их знакомства, переговоров через гладь колодезной воды, наконец, их целомудренное купание в заводи ночной реки. Взывающие к ним мёртвые через травы заброшенного кладбища. Любите! Живите! Сейчас, а не завтра! Наконец, смерть Мьетты от правительственной пули, застывшие навеки глаза и нашедший, наконец, свою новую владелицу могильный камень, на котором они мечтали во время совместных бдений на бывшем кладбище святого Мирта о всеобщей республике. С какой силой описана в финале казнь Сильвера! Этим в прямом смысле слова полуослепшим от ненависти жандармом! И сгусток крови и мозгов, выбитых силой пули на тот самый надгробный камень. Вот как это возможно? Такие картины и идеологическая ангажированность на уровне карикатуры, плаката?
Это, наверное, главная загадка Золя.

Лепениха сегодня призвала электорат Меланшона голосовать за неё во втором туре. Почти все леваки, тем временем, решили не идти на второй тур выборов или опустить в урну пустой бюллетень. Vote blanc. Потому что сам Меланшон лицемерно отказался давать традиционную рекомендацию своим сторонникам. Чокнутые антисистемщики, не разбирая 60 оттенков красно-коричневого, и вправду проголосуют за неё, закрыв глаза на националистическую повестку. Главное-то экономика и дуля в харю богачу и пинок под зад бюрократу. Особо же чокнутые антисистемщики на полном серьёзе рассуждают о том, что, мол, сейчас Лепениха ли или через пять лет — всё равно. Чем хуже, тем лучше. Не надо нам банкирского интермеццо — пусть лучше сразу фашизм расчистит дорогу для светлого социалистического будущего. Ребята, эту песню уже ультра-левые пели, мотивчик до боли знакомый. Что-то в духе Хорствессельлид.

Тем временем, Бенуа Амон, кандидат от СП, проваливший выборы, не сумев закрепиться в идеологической палитре между леволиберальным Макроном и ультралеваком Меланшоном, сказал во время своей послевыборной речи в том числе один умный весчь:

Je fais une distinction claire, totale, entre un adversaire politique et une ennemie de la République

Я провожу ясное и абсолютное различие между политическим противником и врагиней Республики.

И призвал своих сторонников голосовать за Макрона во втором туре.

А леваки как были безответственными и инфантильными дебилами, так и остались.

Вот казалось бы «алепповские автобусы», которые так будоражили умы патриотической массы, убрали с площади Neumarkt, а теперь поставили гораздо более нейтральный памятник — не микеланджелов Давид, конечно, но и на мой взгляд ничего пугающего. Памятники в Дрездене есть и поконцептуальней. К примеру, дружбе народов перед Centrum-Galerie. Пока ещё ни один турист из тех, кого я водил по Прагерштрассе, не догадался чему или кому это памятник. Стоит, однако, и ничего.
На открытие новой временной инсталляции «Постоянное начало с нуля», которое никакого отношение ни к Сирии, ни к беженцам не имеет, всё равно собралось 50 зашоренных быдланов со свистками и подняли тупой рёв, выражая таким образом своё недовольство новым памятником. Стыдно, увы, не в первый раз... das Tal der Ahnungslosen, was den Nagel auf den Kopf trifft.
[635x357]