Рай: променад вдоль моря на уровне немного выше пляжного. Чуть обжигающая ступни плитка без бычков, осколков и гальки — лишь иногда приятно щекочут навеянные бризом песчинки. Вдоль дорожки в тени деревьев, скрывающих в своей листве старомодный репродуктор с приятной, очень приятной и ненавязчивой музыкой и шар бездействующего ввиду дня фонаря, стоят палатки с мороженым и пивом. Мороженое не тает, от вечнохолодного, невыдыхающегося пива не вштыривает. Весь бесконечный путь встречаешь знакомых, родных, друзей земной жизни, ставших в загробной одним, а именно концентрацией всего радостного, люди буквально светятся от радости, как лампы накаливания. У всех гениальная острота, неоспоримая максима, животрепещущая новость на устах. Толчок счастья — и путь продолжается. Его можно прервать, чтобы развалиться на покрывале с пальмами в безопасной близости от прибоя, спустившись по скрипучей деревянной лестнице на пляж. Пятки достигают уровня прохлады в песке, на глаза надвинута шапка из газеты, водоворот сновидения возвращает нас в исходную точку на променаде. ∞

Ад: пространство без видимых ориентиров и при каждом повторении модулируемый на полтона вверх припев песни «Какао-какао». Дойдя до едва различимого и разрывающего сознание писка, всё снова обрывается в глухой бас. ∞

Знаменитая сцена с маслом будто специально попала в фильм, чтобы обессмертить его в веках, как минимум в спорах об этичности/неэтичности, было изнасилование или не было и в какой степени Бертолуччи и Брандо следует считать старыми козлами, сломавшими жизнь молодой девчонки. Сегодня шокирует не столько сам фильм, сколько тот факт, что при выходе в США его крутили в специальных порно-кинотеатрах. Тут извечная проблема классификации нового. Найти нужный ящичек порой не так уж просто. Возможно и сегодня найдётся зритель, которого шокирует вид женского лобка или поджарой задницы Брандо, но шокирующее-то как раз не в визуальном, которое уступает первым тридцати секундам любого современного порнофильма, а в диалогах (например, про предсмертный пук свиньи), в звериной агрессивности обоих любовников. Это то, что делает «Последнее танго в Париже» таким тяжёлым для просмотра фильмом. Взять хотя бы сцену с проигрывателем. Зритель видит что именно заготовила Полу Жанна — и терпеливо ждёт, когда он получит запланированный удар током.
В брутальности картины её же притягательность. Фильм Бертолуччи один из немногих из списка 120-ти, которые мне захотелось сразу пересмотреть. Я не понимаю откуда в остальном весьма претенциозную и перегруженную символами, аллюзиями и искусственностью картину, хлынул такой сквозняк жизни. Может быть почти подростковая свежесть Марии Шнайдер? Будто перед нами цветок, который вот-вот сорвут и растопчут...
Всё строится на идее создания некоего пространства, где царит только страсть. Вырванный из мира людишек кусок, безнадзорное ристалище похоти. От этого настойчивое требование Поля — никаких имён!
Кто таков Поль? Я думаю, что это неуклюжий мазок в картине. Он слишком доминантен. Слишком Брандо. Не лучше ли было вписать в сценарий камео? Или уж точно пригласить малоизвестного актёра. Брандо в этом фильме туба в ансамбле треугольничников. За ним невозможно разглядеть персонажа. Кто он? Сошедший из-за смерти жены с ума классический американец в Париже — прямо по Гершвину. Или же символическая фигура, этакий сатир, путешествующий по переулкам в поисках юного мяса? Его появление в сдаваемой квартире, совершенно бесшумное и таинственное, вполне наводит на эту мысль.
Между двумя фильмами со схожей тематикой и сюжетом — «Империя чувств» и «Последнее танго в Париже» я всё же предпочитаю картину Осимы. Она собраннее, чётче. В ней отринуты те условности, которые ещё играют определённую роль у Бертолуччи. Не зря сама Мария Шнайдер, пересмотрев фильм за несколько лет до своей смерти, охарактеризовала её как китч.
И всё же ещё одна разухабистая история о пагубности пламенной страсти. Об остальном писать можно бесконечно, но это не цель сих заметок.
[560x315]
К списку фильмов

Вы тоже заметили, что Путин последнее время всё время шутит? Прямо отовсюду Путин пошутил, Путин пошутил... К чему бы это? Раньше предвыборные кампании начинались с дойки коров в образцовом хозяйстве, ныряния головой в ведро с кумысом на сабантуе или публикации программных статей в РГ. А в этот раз сыплются шуточки. В общем-то, это противоречит звериной серьёзности, как непременному признаку сакральности власти. Шаг от «царь шутит» до «царь смешон» невелик.

С одной стороны на нас орут, что нужно себя взнуздывать, быть исключительно самокритичным, отмерять себе строжайшей мерой, избегать всяческого самодовольства, давать себе периодически коленом под зад, чтоб не затекал. А с другой — вот этот панический страх современного человека перед депрессией, потерей смысла жизни, burnout'ом. Устроить себе взбучку, встряску и разбор полётов, после чего месяцами лечиться от депрессии или запойно пить. Вот так примерно выглядит траектория человека, решившего выполнить все советы интернета по пути к успеху.

25 мая исполнилось бы 80 лет Франко Бонисолли, одному из моих любимейших певцов, которого мне, к сожалению, не довелось слышать живьём. (Он ушёл из жизни в 2003 году.)
Чтобы получить представление о феномене Бонисолли достаточно посмотреть вот эту запись хрестоматийной неаполитанской песни знакомой каждому зрителю мультфильма «Ну, погоди!».



Читать далее...

Сегодня* ездили осматривать мельницу в деревеньке Крайша неподалёку от Дрездена. Каждый год в этот день все поныне существующие мельницы Саксонии открыты для посещения.
Довольно многочисленный люд в основном постпенсионного возраста поглощал во дворе напротив хозяйственных построек картофельный суп с сосисками — хозяин полевой кухни только успевал запихивать в карман купюры.
+4 фото

[140x214]
Пожалуй, только ленивый не написал о новом романе Владимира Сорокина «Манарага». Сейчас, когда прошло три месяца с момента выхода книги, сделаю это и я. При этом ловлю себя на мысли, что пишу о Сорокине в дневник впервые — на пелевинские новинки несколько рецензий написал, а вот на Сорокина — ни одной. Это при том, что Сорокина я люблю значительно больше. В чём же дело?
С одной стороны, писать в тысячный раз, что, мол, Сорокин всё предсказал, они там наверху всё воруют у Сорокина как-то не хочется. Это общее место, как и вечная и пустая дискуссия про аморальность его книг, которую Сорокин, как всякий крупный писатель, волочит за собой как шлейф.
Каждый новый роман с «Дня опричника» обязательно читаю. Это средство от невроза новостной ленты. Всё взвешено — и найдено лёгким. И мир, который Сорокин пестует на страницах своих романов, всё меньше и меньше кажется плодом больной фантазии автора.
«Манарага» в стилистическом плане не предлагает ничего нового — тут и заумь, и ловкая игра со стилями, шутки для посвящённых, отпускание вожжей языка. Жанрово это скорее повесть — не роман. Но тут можно спорить.
Для романа узковата сюжетная база, по сути один персонаж. Для повести вроде долговато. Хотя количество страниц не должно никого вводить в заблуждение — так сейчас печатают книги — минимум текста на странице, чтобы оправдать цену.
«Манарага» написана для читателей. Это банально, но это так. Для тех, кто любит читать, читает запоем. Чтун найдёт в ней массу подмигиваний, аллюзий, шуток. Обыватель покрутит пальцем у виска. «Готовка на книгах? Видать этот порнограф совсем на старости лет сдурел!»
Остаётся вопрос: «Манарага» утопия или антиутопия? Читая её, я всё больше склонялся к мысли, что чудной мир, нарисованный автором, подкупает именно своей реалистичностью — вполне возможно, что будет всё так. Сжигание книг на жаровнях всего лишь очередная декадентская прихоть. Которая может быть почище нацистских костров.
Найдутся те, кто отбросит книгу, заплутав, не поверив, не приняв. Я же возрадовался, что нашёлся наконец кто-то, кто свёл воедино кулинарную и литературную линии. Были времена, когда топили книгами — то были времена отчаяния, голода. И тут привычка общества брать экстремальные привычки, выхолащивая их. Так что посмотрим, когда богатым эстетам начнут предлагать стейки на Сорокине.

Иногда нужно читать идейно чуждые книги, смотреть идеологически колючее кино, чтобы не застревать в любовании собственной системой ценностей. Перепроверять в верчении непростых вопросов кажущиеся незыблемыми истины. Вольнолюбивого, так или иначе левого, поющего гимн человеку бунтующему — море разливанное. И я сам люблю бултыхнуться в него с головой, ловя всеми жабрами души его кислород. Впрочем, и земноводным становиться иногда полезно. Иначе плавникам никогда не стать ногами.
Если и есть у В. Путина любимый фильм, то наверное что-нибудь банально-предсказуемое. Про Штирлица там, про обмен разведчиков на шпиёнов на мосту. Но если я бы окормлял художественно самого влиятельного, то точно показал бы ему киношку под названием «Баунти», ибо от фильма Дональдсона должен остаться в восторге любой уважающий себя консерватор.
И ведь камня не бросишь — всё на реальных событиях. Все претензии можно смело переадресовывать старухе Клио. Если бы бунта на «Баунти» не случилось, то его обязательно следовало бы сочинить. История сама себе драматург, а Шекспиры только записывают за нею в блокнотик. Стиль? Какому драматургу сошло бы с рук такое неправдоподобие — тютелька в тютельку совместить мятеж с Французской революцией 1789 года. Но что-то мы отвлеклись.
Корабль — старинная метафора государства. Капитан, соответственно, правитель. Офицеры при нём — придворные. Команда — народ. Проворно матросы расправляют паруса, если на них прикрикнуть. Особо дерзких на язык и высечь можно. Капитал Уильям Блай знает своё дело — как бы сегодня выразились, крепкий хозяйственник. С таким капитаном и за борт волной может смыть. Ведь корабль идёт курсом напролом. Из его многоходовочек корабль выплывает потрёпанным. Он себе на уме. Своих офицеров двигает как пешек. Человеческие качества при этом игнорируются. А как ещё на корабле? Они же понимают только силу.
Вот отведали господа моряки дольчевиты на Таити. Расслабились. Дисциплина упала. Каждый завёл себе походную жену из туземок. А как же иначе? Рай на земле! Прямо по Руссо — естественное состояние. Моряки приплыли на остров им. Жан-Жака, любимого писателя товарища Робеспьера. Только капитан Блай ходит смурной. И даже тут самая комичная сцена в суровейшем фильме, когда он просит своего помощника вызвать его по срочному делу из каюты, где обычай заставил его уединиться с женою местного царька. У капитана роман с кораблём. Он не может предаваться любовным утехам!
По пути назад мятеж. И тут вопрос: виной тому мечты о красивой жизни или же жестокая порка трёх дезертиров, возмутившая команду до комка в горле? А ведь могли и просто повесить дезертиров. Власть всегда мечется между жёстким и очень жёстким вариантом, страшась утратить авторитет, принимая милосердие за слабину. Приказ снова переться через проклятый мыс Горн? Могла бы погода у мыса приятно удивить. Чем чёрт не шутит?
Капитан Блай увещевает первого помощника Флетчера Кристиана (первый сыгран гениально Хопкинсом, второй — посредственно Гибсоном. Слишком много уделяется его внешности) — отрекись от своей глупой утопии! Долг перед родиной! У твоей утопии нет будущего! Астанавитесь! Всё впустую... Повод у революций подчас смешной — у капитана украли кокос. Ну зачем было Блаю тут так жестить? В результате полный баркас со смещённым капитаном и верноподданными отправляется в тяжкое плавание по Тихому океану, а «Баунти» переходит под контроль Кристиана и части команды. И что? Оказывается, что мечты о райской жизни-то обманули! Не клеится что-то... Нет у революции конца. Команда-то тоже почуяла власть — уже на нового кормчего Кристиана ропщет. Вошли во вкус. На неизведанный остров утопии путь оказывается труден. Другое дело Блай со своими дисциплинированными спутниками. Авторитаризм будто создан преодолевать такие кризисные ситуации. Что же в итоге? Мятежники в своём равенстве войны всех против всех глазеют на догорающий корабль, призванный сжечь мосты между ними и прошлым, а Блай сотоварищи триумфально сходят на землю, правда ещё не свою.
Во всём фильме вкрапления сцен суда над Блаем. И сначала вроде бы судьи весьма критичны к капитану без корабля. Не от хорошей жизни мятеж поднимают! От хорошей! Такой вывод напрашивается к концу фильма. И Блая оправдывают по всем пунктам, пафосно возвращая шпагу, которую Блай дрожащими руками возвращает в ножны. А ведь жаждали критиканы люстрации!
Капитан Блай — твёрдая рука, а что до остального — времена были такие. И опять же, с такой командой иначе и нельзя. Свобода? Вот она ваша свобода — съели друг другова на своём чудесном острове. Лучше б потерпели кнут или рискнули прорваться вдоль мыса Горн. Участь моряка, не правда ли?
Я не знаю почему у этого фильма, чей каст полон звёзд, скверная критика, но догадываюсь. Он добротен во всём, не балует сюрпризами, стремится к повествовательной ясности. Просто даже если на «Баунти» всё обстояло в точности так, как описано в фильме Дональдсона, то это та правда, которая не в Читать далее...

Травля Шендеровича, развязанная неадекватами в соц.сетях, омерзительна. Точка.

У меня на телефоне стоит приложение Flightradar. Включив его можно обнаружить практически любой самолёт, находящийся в воздухе. Любой. Если раньше я глядел в небо и мог только гадать о маршруте мелков испещривших линиями лазурь, то теперь мазовение пальцем — и все линии на ладони: скорость, высота, аэропорт вылета, куда путь держим, модель самолёта и его светописьмо. Не сказать, что я прям уж совсем утратил покой, но бывает не по себе, когда вдруг четырёхполосный жучило вспарывает купол неба аккуратными белыми стежками, расползающимися книзу жалким подобием облаков — сверяюсь с приложением: Лондон-Дубай, Аэробус А380. Сразу представляю себе похожего выправкой на верблюда шейха с покрытой тряпочкой и резиночкой головой, как те, какими в детстве я покрывал стеклянные банки от майонеза, в которых держал луковицы выстреливающие не по дням, а по часам зелёными лезвиями. Шейх развалился на огромной двуспальной кровати своего люкс-класса и задумчиво вертит пятернёй наливное яблоко из корзины с фруктами у иллюминатора. Его терзают заботы о котировках нефти. Страх впасть в немилость у короля. Внутрисатрапные штучки. Прокручиваются в голове только что проведённые переговоры. Вдруг он ежеподобно накалывает яблоко на щетину щеки и по своей ежедневной привычке сверяет часы. Место. Восток. Смотрит на позолоченный монитор, а на карте под самолётом Джормэни, Дуэзтэн. Лететь ещё будь здоров!
А чуть наискосок от этого эрбаса бороздит синеву лошадка поменьше — A320 из Гётеборга в Венецию. Лоукостер. Все сидят в тесноте, да не в обиде в ожидании встречи с прекрасным. Школьники удирают от полиции на гоночных машинах уткнувшись носом в свои смартфоны. Студенты маются в отсутствие интернета, мысленно провожая каждый непрочитанный ими пост в фейсбучной ленте в последний путь. И лишь греет душу мысль о лайках, которые собирает в то время, что они в оффлайне их последняя брошенная в интернет фоточка из аэропорта (затемнённое селфи с кривой улыбкой, крохотной каплей слюны на острие левого резца, огромным бензовозом за окном аэропорта под гармошкой соединительной кишки). Сэкономившие на размазне выдаваемой за сэндвич с завистью и чувством морального превосходства смотрят на едоков. Дорогая, где мы летим? Всё ещё Tyskland ?
Иногда на небе образуются на считанные минуты настоящие кресты, на которых меня распинает собственное воображение. Каждый самолёт в небе это пропущенные преддорожные хлопоты, провороченная в волнительном предвкушении ночь, да что там приятно щекочущий нервы страх внезапной пробки по пути в аэропорт. Раскрепощающее прощание с багажом на стойке регистрации. Пропущен пахнущий керосином и чужой скукой в холодном откондиционированном воздухе салон, полный суеты, перемежающейся назойливым звуком двигателей. Кто-то сдуру покупает себе дорогущие часы из самолётного каталога и стюардесса, вместо того, чтобы пристегнуть орущего благим матом младенца, носится по салону в поисках сдачи. Кто-то рыпается туда-сюда, не находя места для своей куртки. Большинство же невозмутимо жуёт жвачку, уставившись в подголовник напротив. Я пропускаю нишатко-нивалкую рулёжку, озверение двигателей, трепет индустриального пейзажа в иллюминаторе, когда вдруг будто сзади включили огромный вентилятор. В конце концов этот шматок облака в иллюминаторе. Неземно слепящее солнце и танец льдинок, снежинок и воды за стеклом. Пропускаю я и узор городов в ясную погоду, особенно в тёмное время суток. Все мысли людей о конечной точке их путешествия, об их связи с выбранными наугад странами. Первое в жизни долгожданное путешествие или вторая по счёту пересадка по пути на похороны в грязной, опасной и родной стране?
Я точно пропущу хрип кофемашины в безбожно дорогой закусочной аэропорта прибытия, пожатие дорогой руки, запечатленный надолго поцелуй на щеке, это неописуемое желание поделиться сразу всеми новостями, нагнать отобранное пространством время, выговориться на возможно незнакомом мне языке. Усталость уже приятная — самая сложная часть пути позади. Ставлю палец на иконку самолёта на карте. Он вот-вот приземлится в N. Скоро кофе смешается с молоком и молочной пеной, захохочут встретившиеся подружки, посыплются истории, впечатления, планы, предложения. Посыплются и тэги в фейсбуке, а за ними поспешат лайки, белки, стрелки и котики с огромным сердцем. Новый воздух. Чужие заботы. Другая погода. Иные люди кругом. Даже отличная от домашней зернистость асфальта выдаёт себя с головой. Это не тот часовой пояс — вот что удивительно! Даже родителям позвонить не решишься, только сообщение с нагромождением сердец и колобков-губошлепов в конце.
Меловые узоры в небе наполняют мой голову хрипом работающих кофемашин, теплом дружелюбных щёк и отвращением к себе-прогульщику жизни.
[700x474]

les.media/articles/406627-d...hottabycha

Я редко публикую в дневнике ссылки на впечатлившие меня статьи в периодике. Считаю, что нужное всегда находит своего читателя. Для этого материала делаю исключение. Потому что он слишком важен, чтобы пройти мимо. Потому что судьба святого человека, которого изготовилась раздавить государственная машина, зависит в том числе и от того насколько большим будет общественный резонанс. Приятного чтения обещать не могу, но текст этот важный. И человек важный.
[700x491]

Это цитата сообщения televators Оригинальное сообщение

Смысловики

Отличный, можно даже сказать - программный, текст недавно ушедшего от нас Даниила Дондурея:

Смысловики в отличие от пропагандистов не получают специальных заданий по работе с массовым сознанием. Они просто живут в своей естественной среде, у себя дома. Делают то, что и всегда, – воспроизводят коды национальной культуры. Но именно это и есть их необъявляемые функции, можно сказать, миссия, которую они выполняют, перемещаясь в истории. Сохраняют сквозь все формы государственных перезагрузок (минимум пять только за последние 100 лет) родные протофеодальные матрицы. С их особым типом перемещения во времени: быстро вперед и сразу же – вспять. Именно они гаранты самого священного – усвоения гражданами российского «порядка вещей». Не случайно же он точнее всего предстает только в искусстве.

 

1 часть - https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/06/...ossiiskaya-smislovaya-matritsa

2 часть - https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2016/06/...iki-moguschestvennee-politikov

Всё у Мурнау окутано какой-то мистической пеленой: его погружённость в европейское искусство тех лет, знакомство с Матиссом, его ранняя гибель в автокатастрофе, когда карьера в Голливуде только начиналась, на пороге рождения звукового кино — какими бы были его звуковые фильмы? —, наконец, история с бесследным исчезновением из фамильного склепа на берлинском кладбище его забальзамированной головы несколько лет назад. Во всём какой-то потусторонний холодок. Такой же холодок веет и от его фильмов. Таков «Фауст», таков и «Последний человек».
Интересно, что в комментарии сопровождающем размещение этого фильма на Youtube указывается английское название — The Last Laugh. А немецкое трактуется ещё и как человек, который раньше работал на этом месте. И изменённое название, и трактовка оригинального кажутся мне слабыми и будто лишний раз подтверждающими правило, что даже немое кино надо смотреть на родном ему языке.
Под последним человеком, как мне кажется, надо понимать место в общественной иерархии. Вся история рассказанная в фильме — тысяча ножей в спину золотым двадцатым, весь блеск которых замечательно олицетворяет пышный берлинский отель, в котором пожилой портье из последних своих стариковских сил переносит чемоданы богатых гостей. Его униформа — массивный китель с аксельбантами обеспечивает ему общественное положение и уважение окружающих. Она — своего рода шинель Башмачкина. Однажды старик обнаруживает на рабочем месте перед отелем усача моложе его лет на двадцать пять. Самого же его бездушный управляющий отелем, совершенно гениально вечно чем-то занятый, понижает до мелкой туалетной обслуги. Мундир отправляется в шкаф. Но ненадолго. Сцена с его похищением одна из самых потрясающих в мировом кино: этот блуждающий круг света от фонаря сторожа, физически ощущаемый страх перед каждым последующим кадром, одышливость горе-преступника, схватившего, наконец, ̶д̶о̶р̶о̶г̶у̶ю̶ ̶ш̶и̶н̶е̶л̶ь̶ дорогой китель в охапку и скорее прочь, прочь!
По немецкой поговорке Kleider machen Leute — одежда делает людей, по ней не только встречают. Поэтому пока старый портье делает вид, что ходит с работы на работу его общественное положение остаётся неизменным. Ему даже удаётся напоследок гульнуть на свадьбе дочери. Пьяные сновидения, посещающие старика, наверное одна из лучших сцен всего фильма. Чистый психодел, как бы сегодня сказали.
Когда обман всплывает от старика отвернулись все. Включая родную дочь. Он настолько потрясён, что вызывает гнев клиентов, чьи ботинки он недостаточно усердно полирует.
И вот тут вопрос эпилога. Потому что без него «Последний человек» был бы бледным предшественником «Стариков-разбойников». Потому что Мурнау вроде бы специально снял его так издевательски, чтобы показать своё неприятие навязанного ему в кинокомпании хеппи-энда. Не пришей кобыле хвост? Отнюдь! Получилось в итоге, на мой взгляд, даже ещё мощнее, чем если бы картина завершалась смертью старика так, как тот же Яннингс умрёт в «Голубом ангеле». Получилось нечто совершенно чумовое: неожиданное наследство, поедание торта ложкой, окружение вчерашней парии почётом и уважением, которые дают, как говаривал Остап Бендер, только деньги. Концовка настолько невероятная, что кажется действительно издёвкой. Последней вспышкой в мозгу умирающего, очередным его безумным и пьяным сном. Это такой призрак Акакия Акакиевича, срывающий с прохожих шубы и пальто. Просто несколько иначе упакованный.
Немного об эстетике: «Последний человек» мне лично, в сравнении с «Фаустом», показался в нескольких местах немного затянутым. Впрочем, уже удивительно, что почти полностью избегнув текстовой информации, Мурнау удаётся совершенно приковать внимание зрителя к происходящему на экране. Немалая заслуга в этой внятности принадлежит Яннингсу. Актёр он бесподобный. Даром что корефанился с нацистскими бонзами. В этом картина сия уникальна. Chiaroscuro чёрных улиц, ярких фонарей, сверкающего отеля и смутного двора дома, где живёт портье. Всё это снято мастерски, не говоря уже про пресловутую раскрепощённую камеру оператора Карла Фройнда. Страшно подумать, что фильму этому через какие-то семь лет стукнет стольник!
Что наша жизнь? ̶И̶г̶р̶а̶!̶ Вчера тебе все подобострастно кланялись, а сегодня ты уже надраиваешь сортир. Быть может завтра на голову свалится неожиданное наследство? Эта чёртова круговерть судьбы буквально олицетворяет вращающаяся дверь отеля. Она будто барабан револьвера вырабатывает людей. Что в «Последнем человеке» преобладает? Критика издыхающего, явно на холостом ходу перед кризисом 1929 года капитализма? Гимн маленькому человеку? Может быть вообще всё анекдот? Этим и прекрасно великое искусство — несводимостью к одной, пускай и легитимной, интерпретации. Читать далее...

Удивительное дело! При написании работы сталкиваюсь с тем, что слова всплывают в сознании. Слова, которые я в повседневной жизни вообще не употребляю. Значение которых я, если меня попросили бы дать их дефиницию, вряд ли смог точно определить. И всё же залезаю в словарь — и точно! Именно нужное слово! В любом языке это работает. И это завораживает.

Вот уже без малого три года гляжу я из своего кабинета на скалу Лилиенштайн — символ Саксонской Швейцарии, видный почти при любой погоде. Для меня она, как третье небесное тело наряду с солнцем, луной. Над городским муравейником асфальта, машин и стекла призывно высится тёмный прямоугольник на горизонте, манит бултыхнуться с головой в мир художников-романтиков середины XIX века, пройти, как они когда-то, тропой Malerweg от Пирны до Богемии, дивясь природы красотам и чудесам.
[700x515]
Адриан Цинг «Корабли на Эльбе близ деревушки Ратен». На заднем фоне скала Лилиенштайн.
фотовпечатления от прогулки

Есть три кольца вкруг человека: принадлежности семейная, национально-культурная и общечеловеческая.
Если человек живёт гармонично, как растущее вслед цепочке своих предшественников растение, то три круга держатся взаимной гравитацией, ничего не перехлёстывает через край, царит тишина отлажено работающей системы.
Бывает, что два из трёх кругов поражает своего рода рак: элементы национально-культурного круга начинают неконтролируемо делиться, человек духовно умирает, затем, как правило, и физически. То же с общечеловеческим — этот круг, если раздуется, то может породить синдром большевизма или грипп jetset'a. Здоровьем это не назовёшь.
И только семейный уровень — самый близкий к человеку — непроницаем для заразы. Может как раз потому, что последний рубеж? Люди, живущие одним лишь семейным, игнорируя два прочих круга, почти незаметны. Живут себе и ни Освенцимов, ни ГУЛАГов не строят.

Возрождение началось с того, что заступ лопаты итальянского contadino всё чаще и чаще звенел о макушку Аполлонов, лопатки Венер, попы Ганимедов. Докопались аж до Лаокоона и его сыновей. Естественно, начали копировать, подражать, вдохновляться. И оказалось, что была цивилизация, достигшая на этой земле определённых успехов в искусстве. Что было ждать от варваров, Рим громящих? Уж точно не бережного отношения к памятникам культуры. ЮНЕСКО тогда ещё не было.

История ХХ века показала, что страна может устроить себе сама краткий курс истории искусств — от высокой античности до Ренессанса за 12 лет.

Ускоритель могула по эпохам — национализм.

Глядите, это стена обычного жилого дома недалеко от Новой ратуши в Дрездене. Подпись гласит, что «в 1945 году из завалов были извлечены элементы эркера [выступающая часть здания] Бётхера 1749 года на быв. Фрауэнштрассе 14».
Даже улицы такой больше нет. Осталось провести раскопки и извлечь из земли осколки былых эпох, того, что действительно делало страну великой, в отличие от безумной болтовни нацистов.
Когда мы говорим «фашистское варварство» понимать это надо буквально. С той только разницей, что варвары сталкивающие с пьедесталов римские статуи, трудились веками, а варвары-националисты уложились в 12 лет.
Министерство культуры в изгнании предупреждает — национализм убивает.

[525x700]