Не признать очевидное всё же нельзя — вряд ли отыщется человек, не смотревший «Some like it hot» и не предававшийся видимой беззаботности весёлого сюжета. Так смотрел его в детстве и я. А вот вчера пересмотрел в рамках, и понял, что фильм, при всей лихости юмора, «Квартире» уступает. И я даже не могу уловить в чём конкретно. Вроде бы, если мысленно убрать в сторону очень удачно возведённую во вторую степень чехарду с переодеваниями (во вторую, потому что удался сплав гангстерского и водевильного), то останется фильм о «великой депрессии» и ясно почему, несмотря на всю фривольность, фильм всё-таки пустили в СССР. Будто сошедший с советского плаката о капиталистическом мире музыкант, бредущий в тоненьком пальтишке в метель — ну как было такое не ухватить? Всё это смешно, да не очень — вон как живут творческие в цитадели капитализма. За всякую соломинку приходится хвататься. Даже бабами переодеваться. А участь женщины там? Не человека труда осчастливить, а найти миллионера. Хорошо, что хоть в финале дурочка делает выбор в пользу нуждающегося актёра, хоть и не целиком избавившегося от идеологических заблуждений. Ругавшие фильм за распущенность тогдашние критики в каком-то смысле были правы. Это вовсе не тот образ страны, который американцы в 1960-ые годы желали показать русским. Пик противостояния, а тут как раз картина о 1929 годе! Годе предколлективизационном! Годе кризисном! Т.е., когда впервые с революции снова так очевидно разошлись стрелки двух локомотивов — их и нашего. У нас назревал «Второй октябрь», «победа социализма в деревне», а у них капитализм на кризис — классовая борьба на фашизм. И если смотреть фильм Уайлдера с таких позиций, то начинаешь понимать, что перед нами идеологическая бомба, ещё более мощная, чем «Квартира». Думаю, что Уайлдеру повезло, что сенатор Маккарти уже не правил бал.
Музыкант — камертон общества. В том обществе, которое показано в фильме, всем заправляют мафиози, гангстеры. Они сами выясняют отношения между собой, вершат суд. Государство в лице полиции показано бессильным защитить музыкантов. Какой вывод должен был сделать советский человек, посмотрев картину, который, к тому же, чётко ассоциировал побег в женском платье с бегством Керенского из Петрограда в октябре 1917, кстати, в машине американского посольства (хотя вся эта история с Керенским и была выдумкой)? Правильно. Что простому человеку приходится прятаться, бежать, унижаться, чтобы спастись в капиталистических джунглях. Идти на поклон к богачам. Вся финальная сцена спасения могла читаться только в подобном ключе. Итого: в Америке только миллионерам живётся относительно безопасно. Принадлежи к господствующему классу или сдохни. Отправляясь к себе на завод утром после просмотренного накануне кина, простой фрезеровщик должен был подумать: «ну я-то ещё неплохо устроился!» В образе Sugar Kane воплотились представления о капиталистическом обществе, заманчивом, сладком, но дуримом эксплуататорами. Осталась бы семья Ковальчик в социалистической Польше или, что более соответствует времени действия фильма, перебралась бы в СССР, разве так бы сложилась жизнь юного музыканта? Нужды бы не знала, поступила бы в музыкальное училище или пела в самодеятельности, выступая с ансамблем народной песни (для академической музыки голосок маловат). Осчастливила бы простого парня, рабфаковца или даже работника органов. А так мечется между деклассированной богемой и бандитами с мечтой выгодным замужеством преодолеть классовые барьеры. И опять зритель должен был покидать кинозал с вожделением к красивому, но косному миру чистогана и растления, пройдя мимо картины как мимо падшей женщины, к которой испытываешь одновременно и влечение, и презрение, и жалость.
А все эти гендерные намёки, смелые вылазки против ханжеской морали его, вероятно, даже и не привели к задумчивости — всё шло по категории их нравы, никакой связи с повседневной жизнью людей, где все, кто охотно переодевался в женские платья, проходили стационарное лечение вдалеке от бодрой массы трудящихся. Поэтому американского консервативного критика фривольность в вопросах пола встревожила сильнее. В Штатах назревали 60-е, на вершине вулкана уже потряхивало и то насколько комфортно обоим парням в женских платьях, в женской шкуре не просто шутовской керенский, а предвестник серьёзного сдвига, сексуальной революции, которая пришла вместо столь ожидаемой коммунистами социальной. Очередной неправильный, немарксистский выбор, который должен был убедить товарищей в Москве, что глупый страждущий обыватель, даже встрепенувшись, никогда не сделает правильный выбор, не выбьет у эксплуататоров средства производства. Без руководящей роли партии этих дурачков не осчастливить. Иначе они так и будут мечтать о женихе-миллионере, прожигая молодость в компании тунеядцев.
Оба уайлдеровских шедевра образуют неплохой Читать далее...

Покажите мне того мифического негритянского писателя, учёного, лауреата Нобелевской премии. А таковых просто нет! И не надо сюда надутые щёки старины Луи приплетать с глазами-бильярдными шарами. Он-то может и молодец большой был и замечательно на трубе гудел, но статистика упрямая вещь — хоть кол на голове ей теши! А по ней негры объективно до обычного человека не дотягивают.

Совсем другое дело арабы. Арабы — арийцы Африки! Когда европейцы античными рукописями дырки по грязным землянкам затыкали, арабы бережно переписывали сочинения Аристотеля. В Европе кастрировали Абеляра, а арабы совершали открытия в астрономии и математике, похлопывая по караваеподобным бёдрам жгучих танцовщиц в своих шатрах. Да что там — алгебра, алкоголь — всё это арабские слова. Именно с ними связано влечение людей на загадочный и чувственный Восток. Тысяча и одна ночь, семьдесят девственниц, сорок разбойников. Всё это манит и даже малаец на тропических островах раскачивается в такт протяжному воплю хабиби.

А с другой стороны, арабы первые на роль подрывников. И от этого факта не отмахнуться! Женщина у них что-то навроде дорогих причиндал, типа породистой морской свинки. Впрочем хуже — после морской свинки всю ванную не моют водой из шланга. За тысячу лет ничего не изменилось — как были злобные фанатики головорезы, так и остались.

Взять лучше, например, цыган — они хотя бы христиане. Само их раздольное существование есть вызов другим народам: пока те лишь трезвонят о свободе, цыгане живут ей, не привязываясь ни к чему, кроме, разве что, языка. Вот откуда чёрная зависть к ним, открыто гонимым и ненавидимым, но в тайне же обожаемым. Широкая песня под гитару, неподражаемая удаль.

И всё-таки там, где скажут «цыган», жди беды! Будут наркотики. Будет воровство. Будет иное безобразие. Вечно грязные скитальцы по вокзалам, с охапкой чумазых детей одетых не по сезону, но всегда одинаково. Рука в чужом кармане, провод в чужом трансформаторе.

То ли дело евреи — эти скитальцы попусту песен не горланят, а если песня у них, то сразу Песней. Где евреев привечали, там сразу дела в гору шли, учёные новые элементы открывали, небоскрёбы до звезды доставали, а откуда гнали (Испания, Рос. Империя, «Третий Рейх») — то там вскорости огонь, труба и медный таз случались. Это ж надо — своего бога половине мира втюхать! Коммунисты вот попробовали, да чуть пупок себе не надорвали, а у евреев получилось. Это тот случай, когда список великих людей одного народа может превысить таковой же всех остальных племён на земле.

И всё-таки евреям одно дело мастерски удалось — дискредитировать оппонентов их спеси и притязаний! Скажи где в приличном обществе, что капитал-то мировой хоть башкой об стенку бейся, хоть что, а еврейский, так сразу пришпандорят клеймо антисемита, а с ним после Алоизыча ходить некомфортно. Не любить евреев запрещается — только пикни! Зато им превозносить себя в чувачков под боком у бога дозволяется. Теперича весь мир перед ними на цыпочках ходит, профит вышибают из любого дела. А за любым делом надувательство скрывается. Потому что заведено так у них — ростовщические деньги из воздуха, из него же у них всё остальное.

Вот русский народ — он работящий, доверчивый, но не доверчивостью лоха и идиота, а как наивное и прекраснодушное дитя, не расстающееся ни за что с верой в сказку. Русские всюду найдут выход, дырку в заборе, чтобы не платить за вход. А наши умельцы, для которых никакой запорожец не безнадёжен! Левши и Кулибины, которым вечно не до патента, отчего все лавры достаются изворотливым хитрулям-макарони! Чужой земли мы не хотим ни пяди — все сами напросились под угрозой истребления, а потом, мол, сами с усами. Русский долго запрягает — а до Лиссабона по оперативным планам едет две недели. Тронь нас хорошо — расцелуем в дёсны, а с какими неприглядными намерéниями — все косточки перемелем, мука будет.

И всё-таки русские... посмотрите на их деревни! Мужики пьют, старики еле ноги волочат, бабы в сорок уже колченогие старухи. Избы кривые, вросшие в землю, всюду гниль, внутри сырой кислятиной воняет. Крысы снуют ночами. А коту хоть бы хны — греется на солнце, падла, обязанностями своими прямыми пренебрегая. Знает, что миску объедков своих получит, вот и халтурит! Так и народ! Всюду очковтирательство, внешнее благолепие и начёс эрогенных зон геополитического влияния, за красивым фасадом трухлявые балки, протекающая крыша, кипятильник в ванной и аварийный аврал, авось и проводка на соплях. Народ-богоносец, рушивший храмы, а теперь выстраивающийся в очередь поклоняться фейковым мощам. Карта страны в сыпи закрытых заводов и бедствующих моногородов, а ему хоть бы хны — зато землицы не хватает. Да всё о братишках, томящихся в вашингтонском иге думает, о неграх в Париже, о турке в Италии думу думает. Музыка, литература, живопись — всё в Европе наворовано. Глинка, Гоголь, Брюллов в Европе дольше жили, чем в России. Остальные все — кого ни возьми, на русской службе. То бишь за царские деньги у двора на Читать далее...

Есть мир запретов и мир нарушения запретов. Следование запретам и нарушение запретов одинаково приносят удовольствие. Одно из важных нарушений запретов это нарушение запрета на следование запретам. Многие этого не понимают и носятся даже сегодня с идеей запрета запретов. Отчего авторитарная кошка будет бесконечно кусать себя в хвост. Многие не отдают себе отчёта в том, что, наряду с удовольствием нарушения запрета, необходимо институционализированное удовольствие запрета. В идеале у каждого должен быть выбор какому пути следовать, как при выборе в других областях жизни: от категории на порно-сайте до фасона одежды и профессии. К этому идеалу стремятся прежде всего на Западе, хотя и там есть фракция запретов (упоротые традиционалисты католического, националистического или исламистского толка) и нарушения запретов (леваки, либертарианцы латынинского толка), которые не понимают, что попытка навязать свой выбор получения удовольствия другим нарвётся лишь на их сопротивление. Запретить запрещать и запретить — два равно соблазнительных полюса, к всякому дрейфу к которым любое правительство должно относиться крайне настороженно.

[160x256]
[160x256]
[160x256]
Самый первый и, вероятно, важный вывод, который делаешь при чтении всей трилогии о Чонкине это то, насколько три её составляющих романа разнятся между собой, прежде всего, конечно, первые две книги и заключительная, написанная годы спустя часть трилогии. Пожалуй, разница в них едва ли не такова, что можно было бы подумать, что речь идёт о неавторских продолжениях — традиция заложенная ещё «Дон Кихотом» — романом, который «Чонкин» на свой манер переосмысляет и с гордостью напоминает. Столь же велика пропасть между миром, окружающим славного идальго с замусоренными рыцарскими романами мозгами и тем, в котором живет и выживает Чонкин. И из этой пропасти и проистекает удивительным образом всё смешное в романе. То смешное, что часто застилает при разговоре о книге Войновича все остальные её замечательные качества — невыкристаллизовавшееся ещё в силу малости времени, прошедшей с выхода книги. Ведь и «Дон Кихота» читали поначалу лишь как приключения двух блюющих друг на друга недотёп.
Первая и самая читаемая часть трилогии — самая легковесная, потому и популярная. Пресловутый роман-анекдот. Череда уморительно смешных, очень дон-кихотовских ситуаций, в которых здравый смысл скребётся по безузмию ̶р̶ы̶ц̶а̶р̶с̶к̶и̶х̶ ̶р̶о̶м̶а̶н̶о̶в̶ коммунистических писаний, воплощённых в жизнь на 25 году после после Октябрьской революции. Помнится, Набоков, говоря о князе Мышкине, иронично указывал на его далёкого внука — героя Зощенко — бодрого дебила, живущего на задворках полицейского тоталитарного государства, где слабоумие стало последним прибежищем человека. Неотмирасеговость прослеживается, конечно, во всех трёх случаях (тут же и смех), но, если Мышкин — Христос, то Чонкин, разумеется, языческий персонаж. Недаром эта его любвеобильность, кривоногость и любовь сытно поесть и крепко выпить. Настоящий сатир! Тут контраст с вечно перековывающей и квази-продолжающей «просвещенческий проект» по выведению человека будущего советской властью вышел сильнейший!
Ясно, что такой персонаж не может действовать ни в каком другом контексте, окромя сказочного, мифологического. Посему мне представляется вернее определить, хоть и вопреки мнению автора, «Чонкина» не как роман-анекдот, а как роман-сказку (или миф). Отсюда следования сказочному нарративу (например, когда нюрина слеза «оживляет» Чонкина или знаменитое «направо пойдёшь — коня потеряешь», выраженное в мыслях Чонкина, что, мол, что ни скажи на суде, что ни сделай, хоть то, хоть это, все в конце концов обернётся против тебя), многочисленные превращения и перевоплощения героев — метаморфоза Осоавиахима, вся целиком сталинская линия романа с заменой его на актёра Меловани, переход Чонкина из врага народа, для которого даже расстрел слишком мягкое наказание в героя, спасшего осенью 1941 года Москву от фашистов. Особенно ярко это сказочное начало в романе проявилось в сцене суда над главным героем в конце второй части, в которой прокурор, читающий речь, превращался поочередно то в крокодила, то в каркающего с ветки ворона. Венчает образ выдвинутое против подсудимого обвинение в стремлении стать царём не только потому, что попадает как в яблочко в нарратив об Иване-дураке и Иване-царевиче, но и потому что гениально высмеивает советскую идеологию, обещавшую как раз-таки таким как Чонкин, живущему теперь так, будто никакой революции не было, власть в стране, воцарившуюся силой своего бюрократического аппарата самой и теперь же ведущую против самозванного народа войну. (Самострельная линия романа — линия войны внутри народа и против народа. (Например, сцена рядом с сельпо после начала войны, бой отряда НКВД с Чонкиным и проч.) И до чего же великолепно, когда гениальный чёрт на суде сам вдруг мысленно восклицает: «И откуда здесь столько чертей!» И не потому ли товарищ Сталин, сам знатный козлоногий чёрт, так желает встретиться с Чонкиным, пьёт стоя (!) за его здоровье множество тостов — ведь действительно речь идёт о самозванстве одних чертей, совсем уж хтонических отморозков, над другими, более покладистыми и обвыкшимися на земле среди людей. (Вспомним, что и Чонкин этакий кентавр, лучше понимающий лошадей нежели людей, всюду передвигающийся на повозке. Которого даже без лошади никто себе в части не представляет.)
При всей уморительности книги, каскада восхитительных qui pro quo нельзя забывать на каком взрывоопасном материале всё блюдо приготовлено. И тут смех в очередной раз выступает Читать далее...

Эстетически «Мальтийский сокол» чрезвычайно схож с более поздним «Большим сном» — настолько, что всё сказанное о том фильме с лёгкостью можно отнести и к этому. Тут, на мой скромный взгляд, составители списка в «Метцлеровском лексиконе 120-ти классических фильмов» дали маху, как уже было с Фасбиндером, когда наряду с абсолютными шедеврами одного режиссёра в список скопом попали и картины мало тянущие на место в списке. Тут вопрос, конечно, в критериях, но слишком уж много, по моему мнению, гениальных фильмов остались за бортом заветных 120.
В данном случае режиссёры, разумеется, разные — «Мальтийского сокола» снял Джон Хьюстон, но включать в список стоило либо один, либо другой фильм с Богартом. Вероятнее за пионерство именно тот, о котором речь в этой заметке.
Сам мальтийский сокол это, конечно, сам герой Богарта Сэм Спэйд, пиковый туз, бьющий все другие карты, включая шестёрку и уж, конечно, даму. Особенно даму. Вокруг него вращается весь фильм — он его избалованный ребёнок. И как ему, несут Сэму весь фильм леденцы и эскимо, если он вдруг закуксится. Он — сердцеед. Спит с женой компаньона по детективному агентству. Целует женщин ни с того ни с сего — те только в восторге. У любого бандита в миг отнимет пистолет. Даст по зубам любому верзиле. Худшее, что с ним может приключиться это обморок после выпитого виски с подсыпанным врагами туда снотворным. У него, будто предвосхищая эру мобильников, всегда под рукой телефонная трубка. Все на крючке и ко всем прямой провод. На устах циничное замечание. Он легко обводит вокруг пальца и сбрасывает досужий хвост. Он — идеальный чекист или особист на фронте, не знающая отдыха, слабины и пощады функция в человеческом обличье. Думается, что суровое предвоенное время породило именно такого героя, ведь предыдущие экранизации того же сценария не имели успеха, а тут вдруг тот же сюжет выстрелил.
Сюжет прост в общем, но при приближении чудовищно, по-барочному замысловат благодаря, в том числе, и каскаду диалогов. Бурных и буйных. В то время, как сам сыщик Сэм почти божественное, а потому невероятное, неправдоподобное воплощение всех доблестных и маскулинных черт характера, его визави наделены всего-навсего осколками цельного характера. Каждый по отдельности они символизируют одно из качеств злодея: тупую силу в лице телохранителя главного бандита, Уилмера, женственную хитрость в образе врушки О'Шоннесси, восточную коварность, скрывающуюся под слащавыми манерами в виде Каиро (уже знакомого нам убийцы из «M» ) и, наконец, разбойничью сметку и холодный расчёт Толстяка. Ясен пень, что Сэм любого пересилит, объегорит и обсчитает — хоть вместе, хоть по отдельности! И это отнимает у фильма часть интриги. Кино — договорной матч практически всегда, но футболисты должны создать иллюзию борьбы, симулировать игру случая. «Мальтийский сокол» по своей предсказуемости действо почти ритуальное с диалогами-заклинаниями. Им, этим диалогам, внимаешь с трепетом. В них оказывается сконцентрировано действие, которого в настоящем фильме не хватает. В первые пять минут происходят два загадочных убийства, которые и распутываются в течении последующих полутора часов. (Исключение составляет, пожалуй, лишь пожар на доставившем статуэтку в Сан-Франциско корабле.) В остальном, Сэм ходит, к нему ходят. Или он звонит. Или ждёт звонка. И так бежит действие подобно искре бикфордова шнура... Бежит до финала.
Финал же в целом драматургически разухабистого, развесистого и разлапистого фильма впечатляет — во взгляде мисс О'Шоннесси через решётку лифта с половину художественного веса всей картины. Неужели она убила? Может всё рассказанное ею очередная брехня и поклёп на себя? Она слишком добра. Совсем не типаж femme fatale, скорее образцовая ткачиха из советского пропагандистского кина.
Вторая половина — его техническое первенство. Первый нуар, уже предвосхищающий все поздние шедевры этого жанра, новаторская операторская техника. И всем этим и впрямь надо восхищаться, но фильм таков, что с него отлучиться на минуту в туалет — после не поймёшь кто в очередной раз соврал, расчехлился или зашифровался.
И всё же интересно, что всех надул русский генерал из Константинополя. Уж не Сельджуков ли напроказничал, состряпав... Ну да ладно, это уж совсем какое-то сумасшедшее предположение. Впрочем вполне в духе картины Хьюстона.

[700x428]

К списку фильмов

Смотреть это видео

Узкоколейная железная дорога долины реки Вайзериц.

В общем-то, раздумья о M. неплохо начать с констатации того факта, что картина Ланга считается лучшим немецким фильмом — шестое место в списке шедевров всех времён и народов по версии авторитетных Cahiers du cinéma. Впрочем, садясь смотреть этот фильм, я и не помышлял, что фильм будет настолько отпадный. Очень уж непримечательное название, за которым могла скрываться какая угодно история, не прельщало совершенно. Что за М.? Пожалуй, не припомню случая, чтобы я был затянут в водоворот действия так стремительно и бесповоротно. Вообще, первые пять минут M. кажутся мне уж точно претендующими на лучшее начало в мировом кино — это если стихийно продолжать разговор о рейтингах и регалиях. Какие мощные кадры для старинного фильма! Тень убийцы, наезжающая на объявление о собственном розыске. Мать, накрывающая на стол для вот-вот долженствующей вернуться домой из школы дочки. Летящий в кусты мячик. Путающийся в проводах воздушный шарик. Честно говоря, я немного выпал в осадок и подвинул стул поближе к экрану, забросив телефон, в котором я по инерции ковырялся, подальше.
Конечно, сам бог велел — ведь M. фильм вроде как детективный. А какой детектив обходится без завлекательного начала — но тут было и что-то иное. Как и все первые обретшие дар звука фильмы, картина Ланга ещё скупа на всё звуковое, а порой даже осознанно играет с новым измерением, как например в сцене с затыкающим уши слепым. Современные фильмы оглушительны, в них иногда звук многослойный, грохочет музыка, постоянно гудят ультра-низкие частоты, идут диалоги. M. же взвешивает каждый звук и тем ближе стройность его звуков к знакомому нам реальному миру. И это подкупает.
В Берлине орудует страшный душегуб, убивающий маленьких девочек. Город охвачен паникой — множатся доносы и попытки устроить самосуд над обычными прохожими, которые имели несчастье быть замеченными рядом с детьми на улице. Полиция делает всё возможное, чтобы напасть на след убийцы, но все её нечеловеческие усилия тщетны. Потуги служителей закона, разумеется, приходятся не по нраву миру криминала — как бы сейчас сказали, криминальные авторитеты собираются на сходку и постановляют найти исчадие ада, дабы полиция перестала мутить воду и устраивать облавы по злачным местам, то бишь мешать бизнесу. Одна из гениальнейших сцен всего фильма это одновременный, встык, показ совещания легавых и мафиози. Мрачный гротеск её совершенно самобытен. И так уж должно было случиться, что именно новорожденный звук послужил развязке всей интриги — с новым и в эстетике играться интереснее всего.
А всё то, что следует, очень напомнило Третьего человека (главные герои будто специально даже похожи) — вроде бы травят выродка, обидевшего малых сих, но травимый, кем бы он ни был, всегда вызывает наши если не симпатии, то во всяком случае сочувствие. И тут Ланг играет на всех регистрах, выжимает каждую каплю из парадокса человечьей охоты, когда мафия выслеживает убийцу, а затем захватывает офисное здание, где он скрылся. Кульминация всего — сцена судилища, когда лиходей предстаёт перед лиходеями. Тут то ли смеяться, то ли плакать. Вроде куда серьёзнее! Убийца детей! Но судит его тот, кого разыскивают по трём летальным эпизодам. Всё вроде бы сходится — раздавить гниду как клопа и всего делов. Но тут свою речь произносит импровизированный присяжный поверенный. А судьи кто? Взрыв негодования! Тра-ля-ля, мрази нет места среди нас, рядовых уголовников, живущих по бандитскому кодексу чести. Защитник переводит вопрос в теоретическую плоскость. Можно ли кого-то осуждать за что-то, на что он не имеет никакого влияния? Затем слово берёт и сам убийца с круглым, будто детским лицом — и как всякий великий художник Ланг тут ставит ребром вопрос о свободе воли. Не зря он всего лишь сокращённое М — функция, от Mörder, убийца. Кажется, что он реинкарнация сомнамбулы из Кабинета доктора Калигари. Именно функция, а не нечто раскольниковское или, как в данном случае хотелось бы добавить, ставрогинское. Каким-то невероятным чутьём Ланг предвосхитил атмосферу фашизма, дух грядущего времени, когда всю нездоровость исправляли ещё большим нездоровьем. В сцене судилища сквозит концовка Еврея Зюсса. Нацисты, придя к власти, почти сразу M. и запретили.
Главная фраза сказана обер-прокурором бандитов на суде: «Diese Bestie hat kein Recht zu existieren, die muss ausgerottet werden.» (Зверь не имеет права на существование — его нужно истребить) При этом примечательно, что ausrotten по мнению великого знатока языка фашизма Виктора Клемперера однозначно принадлежит словарю нацизма. Мы остаёмся в раздумьях перед моральной дилеммой — нагрянувшая полиция не даёт свершиться Читать далее...

Не буду оригинален. Наш вид породил немало материальных и нематериальных памятников, многие из которых достойны быть запечатленными на скрижалях Вечности. Однако, бывают моменты, когда нет лет на подготовку послания для «Вояджера» — есть секунда, чтобы схватить с пожара то, что дорого. Что вмещает в себя всё. Думаю, что, если вдруг для человечества наступит такой миг, то хватать нужно вторую часть Седьмой Симфонии Бетховена. В ней всё. Все наши муки. Терзания. Радости. Беды. Сомнения. Вся наша невыраженная и канувшая в небытие страсть, наши не исполнившиеся надежды. Плач рвущих на себе волосы вдов. Игривое счастье новобрачных. Отчаяние сирот. Торжество победителя. Тупик побеждённого. Всё то, что выпестовано веками в этих без малого девяти минутах. Ощущая себя песочком, который на незначительное для Вселенной время собрался, подобно приливной волне, чтобы последовать и предшествовать, разбиться о берег в миллионе брызг, исчезнуть без следа, я всё же ощущаю гордость и радость за принадлежность к племени способных создать подобное. Будь моя воля, то я бы рассылал на космических кораблях и радиоволнах только эти без малого девять минут.
Впервые я осознанно услышал это в кинотеатре, на фильме Дипломатия, когда показывали разбомблённые в пух и прах немецкие города.
Если всё созданное людьми должно исчезнуть — пусть! Пускай лишь сохранится это:

I. Альтенберг.

В Альтенберге, столице зимнего отдыха в Рудных горах, в котором, помимо прочего располагается довольно известная санно-бобслейная трасса, я бывал наездами неоднократно. Каждый раз зимой, истосковавшись в тёплой чаше дрезденского амфитеатра по снегу, холоду, настоящей зиме. Альтенберг — то же для Дрездена, что для Безансона Понтарлье. И Юрские горы чем-то напоминают Рудные, кучерявостью зелени, пологостью, плавностью линий, журчанием горных ручейков, весело плещущихся по обрубкам-валунам. Из саксонской столицы в зимний курорт можно добраться с пересадкой: из Дрездена до Хайденау на эс-бане, а дальше на миниатюрной дизельной электричке больше похожей на шустрый трамвай или на прямом автобусе — время в пути в обоих случаях около полутора часов. Зимой в Альтенберге, расположенном на высоте 750 м. над уровнем моря, гарантированно снег, огромные сугробы — не перейдёшь дорогу нигде, кроме специальных расчищенных мест, поскольку техника сгребает его с проезжей части на обочины до исполинских отложений. На склоне, от которого ведёт свой подъём горнолыжный подъёмник санкам не проехать. Текут рекой кетчуп и глинтвейн. Раскрасневшиеся от мороза и движения люди шумно балагурят у столиков. Им блаженство, в отличие от скопившихся в очереди у проката лыж и сноубордов порожних путешественников, которых немилосердно донимает стужа. Походными тропами чешут коньковым стилем лыжники равнинные, в лягушатнике резвятся скатываясь на санках с безопасного склона малыши. Таков Альтенберг зимой. С толстой шапкой снега на всех крышах, коростой льда и сугробами на платформе маленькой ж/д станции, особой прозрачностью воздуха при взгляде вдаль.
Летом тут почти совсем безлюдно. Редкие путники, предпочевшие прохладу и переменчивость горного климата знойному городскому лету, поездке на море, на далёкий и затоптанный юг. Тот склон, где зимой не протолкнуться, обнажил дорожку на первый ярус, откуда в снежное время года стартует на санках малышня — лыжников же тянет ещё много дальше. Летом на этом ярусе незатейливые детские аттракционы, но главное — летняя санная трасса для всех от мала до велика. Подъём к стартовой точке длится с пять минут, а спуск около двух минут, если, конечно, перед вами не окажется волею судеб полоумный дедуля не понимающий что происходит и движущийся со скоростью парализованной улитки. Ежели дорога свободна, то спуск доставляет массу удовольствия, особенно, когда примерился телом к виражам, хорошо узнал все изгибы трассы. Лыжный же подъёмник тянет наверх отважных гонщиков девал-картинга, готовых скатиться в тряской машинке с горы, притормаживая на виражах и растягивая рот в улыбке для фотографирующих их в сторонке друзей и прочих почитателей.
Поодаль от санного развлечения столб с указателями маршрутов для любителей длительных прогулок в лесу и к различным окрестным достопримечательностям, главная из которых музей горного дела в шахте, где до 1990 года добывалось олово. Горняк, проработавший на шахте 30 лет, поведал во время экскурсии под землей много интересного, познакомил с технологией добычи олова, опасностями и трудностями этого непростого ремесла, которое когда-то и привело к расцвету Альтенберга и вообще горной индустрии в Рудных горах. В сырости и холоде, в постоянном ожидании обвалов, долбили ещё с XVI века шахтёры породу простыми инструментами при колеблющемся свете свечей до десяти часов в сутки!
Кстати, о горах. В регионе Альтенберга самые высокие — выше 800 метров, а Калеберг — 905. С её платообразной вершины в ясную погоду видно аж Снежку в Судетских горах между Польшей и Чехией в 135 км на восток, Дрезденскую телебашню, Пирну, Эльбские песчаниковые горы, Фрайберг — всё как на ладони. Потрясающий вид! На переднем плане санаторий Раупеннест, («Гнездо гусеницы»), комплекс бассейнов которого открыт и для сторонних посетителей. Это не аквапарк, так что никаких головокружительных горок и водяных пушек, зато тёплый гидромассаж и покой в окружении спокойного контингента восьмидесятилетних подагриков.
Другой потрясный вид с Комариной горки («Mückenberg»), куда из Альтенберга ездит экскурсионный автобус замаскированный под паровозик. На вершину, где, помимо смотровой площадки есть ещё замечательный постоялый двор с гостиницей и рестораном, в котором гуляют свадьбы и жуют гуляш, можно добраться и с противоположной стороны — из богемской долины туда тянется канатная дорога с открытыми двойными сидениями. С Комариной горки открывается вид на распластанное Теплице!
Читать далее...

Смотреть это видео

Видеовпечатления от посещения санно-бобслейной трассы в саксонском Альтенберге.

«Русский» роман Перуца и сегодня, без малого 90 лет после его громкой публикации, ставит русскоязычного читателя перед дополнительной, не имеющей значения для любителей его творчества, взращенных в иных культурно-языковых реалиях, задачей — поверить его внутренним «русским» же камертоном, не фальшивит ли? Ведь не только большая часть действия «Яблочка» разворачивается в России, но к тому же и роман этот о революции, о Гражданской. Тут он вступает в сакральный, «живаговский» заказник, где встают на пути читателя тени Турбиных, героев эмигрантской прозы Сирина и Газданова. Словом, экзамен не только для читателя, но и для самого романа. Вынеся за скобки несколько фактологических ошибок (например, Петроград назван Ленинградом), простительных, если учесть какой гигантский материал пришлось перелопатить Перуцу подготовляя роман, можно сказать, что «Wohin rollst du, Äpfelchen...», роман европейского космополита, главный герой которого тоже европеец, силою общемирового оползня войн и революций, приходит в соприкосновение с Россией, в русскости своей верен, хотя речь и не идёт о реалистическом романе, бытописании послереволюционной России, которая у Перуца всё равно похожа на Испанию нач. XIX столетия в «Маркизе де Болибаре» и Силезию первой трети XVIII в «Шведском всаднике». Впрочем, характерный перуцевский почерк в описании людей на грани, в решающей ситуации всей жизни, когда счёт идёт даже не на секунды, а на мгновения отлично ложится на русский сюжет. Кроме того, внимательный читатель прочтёт немало метких, хотя скорее обобщающих страниц о реалиях тех лет.
При первом приближении «Эх, яблочко...» роман приключенческий, но скоро замечаешь, что для такового на треть раскачки и подготовки приключений многовато, а калейдоскопичность третей трети слишком пестра, чтобы сконцентрировать внимание читателя на приключениях. В чём же дело?
Кружок австрийских военнопленных клянётся между собой отомстить коменданту лагеря в России за бесчестное для офицеров обращение. На все жалобы надменный Сельжуков отвечал грубым «Paschol!» (sic!). Однако, большинство бывших пленников затягивает водоворот послевоенной мирной жизни, под разнообразными предлогами все они оставляют клятву. Лишь один Георг Витторин отрекается от многообещающей карьеры, красавицы-невесты, сестёр и угодившего в трудности отца, чтобы последовать зову мести. Начинается его одиссея в поисках таинственного и ненавистного Сельжукова, которого бросает в буре Гражданской войны от «красных» к «белым», из Константинополя в Милан. Фата моргана, лихорадка, ужас тюрьмы и фронтальной атаки, смена ипостасей и плутание на краю гибели — через всё это проходит Витторин, чтобы в конце своего пути, годы спустя оказаться один на один с призраком своего прошлого.
А всё остальное проходит калейдоскопом — вся свистопляска Гражданской войны, голода, молодых офицеров, гордо смотрящих в лицо гибели, проверенных и тёртых калачей-эсеров, знающих дело подпольной борьбы, комиссары в пыльных шлемах (Сонечка) — декорации одной, но пламенной страсти, поглотившей главного героя целиком. Классический пример ветеранского синдрома, только вчерашний солдат не довоёвывает былые сражения в поту и метаниях ночных кошмаров, а возвращается, чтобы, как говорит, один из затянутых назад и отрекшихся от прошлой жизни сослуживцев продолжить войну на свой страх и риск. На топос военной правды и тыловой лжи Перуц проецирует столь же древний топос о невозможности войти дважды в одну и ту же... Вену. Та довоенная венская жизнь ушла на век, а на обломках её шуруют ушлые спекулянты и дельцы, выбивающие из маленьких людей последние гроши. Георг Витторин с его офицерским кодексом, маниакальной верностью слову чести реликт эпохи довоенной. Ни карьерные возможности, открывшиеся в хаотичных бизнес-джунглях, оставленных Grande Guerre и опустевшим троном Габсбургов, ни новомодные пролетарские кружки с их наигранным аскетизмом и антимещанской позой его не занимают, проигрывают в сравнении с сильными, хоть и отрицательными эмоциями унижения от пережитого в лагере для военнопленных. Даже Его Величество Эрос не в силах своими уловками удержать одержимого прошлым. Возможности провести ночь наедине с очаровательной возлюбленной Витторин вынужден, по-перуцевски вынужден, предпочесть ночной поезд на восток.
А дальше следует классическая перуцевская игра с образами, неповторимая игра. Границы времени и пространства сжимаются невероятно. И напряжение достигает своего апогея. Чтобы взорваться вспышкой развязки. Всегда непредсказуемой, потому что по Перуцу зыбкость судеб, попавших в переплёт революции есть загадка до самого конца — куда ты катишься, яблочко? С какой иронией и элегантностью вырисована карьера Витторина в подпольной эсеровской Читать далее...

Ставка главстерха.

Второго дня группа армий "Содом" по приказу группенсексфюрерши Меркель без интимного объявления войны зашла взад нашим доблестным разнополым скрепам и, опрокинув их, углубилась в оперативный простор, неся натуральному хозяйству радужные перспективы.
Надменный враг слюнявит себе соски, мечтая провести гей-парад на Красной площади!
Попострелковые войска противных рвутся вглубь и берут стариков и юношей в мужеложники.

Ни разу на зад! Гетеробратья и гетеросестры, любите друг друга правильно! Возбуждайтесь только в целях испрямления демографической кривой!

Под самый занавес войны, 7 мая 1945 года, в Лозанне 24-летний, возмутительно молодой Беппо, как ласково называли и называют его поклонники по всему миру, сделал несколько удивительных записей. Среди них романс Тости L'ideale — жемчужина всех его произведений.

Io ti seguii come iride di pace / Ступал я за тобой, как радуга покоя
Lungo le vie del cielo: / Путей небесных в сладостном плену;
Io ti seguii come un'amica face / Как дружеский светильник за тобою,
De la notte nel velo. / Я следовал сквозь ночи пелену.
E ti sentii ne la luce, ne l'aria, / И чуял я тебя и в выдохе, во вдохе
Nel profumo dei fiori; / В цветов благоухании святом,
E fu piena la stanza solitaria / Тобою полон был приют мой одинокий,
Di te, dei tuoi splendori. / Твоим сияньем полон был мой дом.
In te rapito, al suon de la tua voce, / Я слаще музыки, чем голос твой не ведал,
Lungamente sognai; / Вкушая под него протяжный сон,
E de la terra ogni affanno, ogni croce, / Земные в нём забыл все горести и беды,
In quel sogno scordai. / В тебе закован и тобою полонён.
Torna, caro ideal, torna un istante / Вернись, прекрасный идеал, хоть на мгновенье!
A sorridermi ancora, / Улыбкою яви мне озаренье!
E a me risplenderà, nel tuo sembiante, И в образе твоём я наконец узрю
Una novella aurora. / Денницу новую и новую зарю
Torna, caro ideal, torna, torna. / Вернись, дражайший идеал, вернись, вернись!

Музыкальное сопровождение в этой вещи совершенно магическое, будто потустороннее. Посредственное качество записи только усиливает это фантастическое ощущение. Беппе в своей интерпретации по ученически осторожен, боязлив, как влюблённый вьюнош на первом свидании. И эта чистота сродни самому романсу, будто с оглядкой ступающему по облакам. Страсть и страх любви слиты тут воедино. И это прекрасно!





Когда-то я написал сей текст, представляя эту запись своим франкоговорящим друзьям:
Читать далее...

Воспоминания о поездке в Клюни ожили в воскресенье — побывал в располагающемся в 30 километрах к западу от Дрездена на дороге в Лейпциг монастыре Альтцелла, точнее на его, по преимуществу, руинах. Так вышло, что как раз в этот день на территории, принадлежащей некогда монастырю, проходила цветочная ярмарка с буйной торговлей, сосисками и музыкальным сопровождением в виде довольно сносной джаз-банды. Это немного воспрепятствовало погружению в Средневековье, равно как и в романтизм, эпоху, когда немецкие художники от Фридриха до Рихтера повалили в Альтцеллу малевать заросшие бурьяном развалины когда-то могучей обители цистерцианцев.

[700x525]
+3 фото

Муторные девяностые останутся в памяти человечества оголтелой пляской на руинах берлинской стены, когда время будто бы остановилось, а застывший в прыжке человек ещё не начал тяготиться отсутствием силы тяжести. Lola rennt будет вечным памятником тому сумасшедшему времени с его ритмами и рифмами, пульсацией сердцебиения утробных дискотечных басов, под которые входило в жизнь поколение рождённых в семидесятые.
Нельзя сказать, что напористая эстетика фильма Тыквера родилась из ничего — кубриковская трусца возведённая в степень спринта, шлёндорфские штучки — вплоть до прямой цитаты с криком Лолы. (Поклон мастеру?) Родовая черта кино 90-ых — стремительные флешбэки («Амели») — стали флэшфорвардами, и зритель взят в полон. Он несётся вслед за Лолой в её оторванной от подлинных временных рамок погоне за деньгами, за спасением любви. И не в силах успокоиться на unhappy end'е, история возвращается к изначальной точке (отсюда и эпиграф из Элиота). Мотивы переплетаются, диффузия охватывает все три истории и лишь оба интермеццо привносят покой, дают передышку зрителю и истории.
Фабула будто взята напрокат у американской остросюжетки par excellence: незадачливый гангстер, только что провернувший сделку старшего по званию бандюка, растяписто теряет пакет с котлетами в вагоне метро. Всё достаётся колоритному бомжу, и горе-гангстер весь в слезах ̶и̶ ̶г̶у̶б̶н̶о̶й̶ ̶п̶о̶м̶а̶д̶е̶ клянёт судьбу из телефона-автомата пред своей подругой. Двадцать минут до встречи с боссом, который историю про бомжа даже слушать до конца вряд ли станет. Разговор короткий — ̶н̶о̶г̶и̶ ̶в̶ ̶т̶а̶з̶и̶к̶ ̶с̶ ̶ц̶е̶м̶е̶н̶т̶н̶ы̶м̶ ̶р̶а̶с̶т̶в̶о̶р̶о̶м̶ ̶и̶ ̶в̶ ̶Г̶у̶д̶з̶о̶н̶ пуля между глаз. И Лола выбегает.
Фильм вобрал в себя все мыслимые техники и приёмы кинематографа, но при этом не создаётся никакого ощущения этюдности, упоения формой. В особенной степени все три сцены с отцом — гениальная эмоциональная возгонка в целом собранного фильма. Экспрессия в Lola rennt запредельна, и она порой ранит. Впрочем, эти эмоциональные всплески (пощёчина отца, гибель Манни под колёсами во втором прогоне истории) будто тормошат чересчур убаюканного лавинообразным движением бега зрителя.
Вообще, уже вступительные кадры демонстрируют, что фильм — игра: мяч круглый, матч длится 90 минут. Вбрасывается кругляш и зритель несётся за ним из одной штрафной в другую. В итоге счёт 1:2, не в пользу команды людей, но запоминается подчас только гол престижа.
Есть опасность упрощения видеть в фильме Тыквера отменный, но всё же клип. Эстетика-то клиповая, да и необычный хронометраж в 80 с гаком минут как бы намекают на родство "Лола бежит" с пережившей как раз в 90-е расцвет культурой клипа. Тут и сумасшедшая калейдоскопичность монтажа, и мультипликационные вставки, слоу мо, работа с максимальной нагрузкой экранного пространства, словом аттракционность. Что ж, классический принцип искусства instruire et plaire* во второй своей части соблюдён на все 100. Что же с первым?
На поверхности — l'amor che move il sole e l'altre stelle.** Под чьим напором даже стальные сваи жизни гнутся, время течёт вспять. Тыкверу, создав изначально квазибезвыходную ситуацию, удаётся выклянчить у зрителя эмпатии по максимуму. Выстрел недотёпы полицейского в Лолу настолько чудовищен (мы уже на эмоциональном крючке после разговора Лолы с отцом), что смириться с её смертью, остекленешим взглядом, уставившейся на нас, мы не в силах. И принимаем правила игры. Конечное спасение теряет в правдоподобности, потому что мы уже свыклись с мыслью об игре, всё понарошку. И тут выведено на чистую воду искусство вообще — что он Гекубе, что ему Гекуба? А он рыдает... Да, рыдаем от счастья, даже тогда, когда белые нитки двойного выигрыша в казино торчат, как уши бутафорского кролика из шляпы. Обманываться рады и требуем добавки. И если бы Лолы не существовало, то её следовало бы придумать.
* Поучать и нравиться
** Последняя строчка «Божественной комедии» Данте Алигьери — «Любовь, что движет солнце и светила», пер. М. Лозинского.
[700x373]
К списку фильмов