Как всякий завзятый дрезденец я не мог пройти мимо воннегутовского романа, который когда-то в пору отроческого запойного чтения всего и вся не прочитался. Больно уж в превосходных тонах хвалил друг азбуковский сборник, а я с неохотой брался за уже прочитанное им. Мы оба стремились расширять читательскую ойкумену, а какой первооткрыватель любит быть вторым?
Время пришло только сейчас. В июле я начал Slaughterhouse-Five между делом в отпуске. Не торопясь. Читая по паре страниц в день. Мой английский не позволяет мне обходиться без словаря, что процесс чтения замедляло. В самое жаркое время подготовки магистерской я даже чуть не забросил, но всё-таки дочитал.
По правде я и не ожидал, что прочту нечто вроде автобиографических записок о бомбёжке Дрездена, которой автор был свидетелем. И всё же композиционная сложность романа, его многоуровневость меня сперва порядком смутили. Иногда главным в книге становится не сама история, а попытки её рассказать. Воннегут честно признаётся в начале, что задачку он себе выбрал не из лёгких. Общее равнодушие давно перешагнувшего через былое общества, парадное не оставляющее места для ковыряния одобрение среди тех, кто в курсе, наконец, чудовищность пережитого суть те великаны, с которыми Воннегут посвистывая отправляется на бой. Это его поход, а читателя он не волочит за собой, подстёгивая, распушая стилистический хвост, скорее берёт в попутчики. Путь же выдался муторный. С заворотами-поворотами и прыжками во времени. Может сложиться ложное впечатление, что все они призваны отвлечь от главной авторской неудачи — повествования о гибели Дрездена, но на самом деле именно так Воннегут делает намного больше, чем он сделал бы перерыв десятки архивов в поисках объективной линейной истории тех событий. Благодаря фокусу на душе своего героя, американскому писателю удаётся на свой лад ответить на вопрос Адорно о возможности поэзии после Аушвица. Это именно поэтика обуха по голове, гуляющих в голове картинок у увидевшего ад и ставшего немного того. По Воннегуту война выжимает из любого человека здравомыслие мирной жизни, заменяя её на своё здравомыслие, подтянуто военное. То, что в романе дано несколько раз с удивительной силой простых слов, сказанных без фанфар в нужный момент. Таков диалог с профессором историком военно-воздушных сил, с которым случай сводит Билли Пилгрима в одной больничной палате после пережитой авиакатастрофы. 'It had to be done,' Rumford told Billy, speaking of the destruction of Dresden. 'I know,' said Billy. 'That's war... Pity the men who had to do it.' ... 'It was all right,' said Billy. 'Everything is all right, and everybody has to do exactly what he does' Груз пережитого эта военная мораль с Билли снять не в состоянии, зато на помощь приходит мораль инопланетная. Лишь заставив события происходить где-то в вакууме постоянно становится возможным нейтрализовать их отравляющую мощь. Тут всё одновременно и никогда. Союзники бомбят Дрезден, а китайцы сбрасывают водородную бомбу на Чикаго. Инопланетную мудрость сформулировали для Билли более развитые существа: единственное чему земляне могли бы научиться это концентрироваться на хороших временах, постаравшись забыть о плохих. Из двух отупений — морального, того, в котором пребывает его сосед по палате, и физического Билли едва не впадает во второе. Именно в овощном состоянии он будто бы обретает закономерный покой после пережитого и не дающего ему жить ужаса. Ужаса от суровой инопланетной правды, в которой правда не на стороне Христа, а на стороне Чарльза Дарвина. Полная детерминятина без места жалкой и съёжившейся человеческой душонке. Из всех планет лишь на нашей болтают про свободную волю. (Привет Достоевскому). Ей, душонке, судя по всему, и остаётся цепляться за немногие хорошие времена как, например, день окончания войны и вновь нагрянувшей весны.
Может потому что судьба выживших оказывается ещё печальнее, чем судьба погибших. Если бы я был потребителем и решил прочитать инструкцию, то никогда бы не открыл тюбика с войной. Есть груз, который человеку не вынести. Другим, но не тому, до кого дошёл этот сумбурный и бесконечно печальный рассказ.

Таких фильмов уже не снимают. Чтобы зритель таращился в каждый кадр как в картину, подставляя сознание под её мощное воздействие. Чтобы существо актёра настолько растворялось в персонаже. Пятичасовая махина, внутри поделённая на главы-песни, но всё же требующая при просмотре особой усидчивости, от которой 45-минутные порции сериалов зрителя отучили.
Что удивляет в произведениях Ланга? У него без обиняков и пустяков о главном в человеке. Нет праздного эстетства, всё бьёт в яблочко. И если первая часть, «Зигфрид», ещё не лишена возни с внешним, с эффектами вместо аффектов, например, в сцене с милейшим дракошей, то вторая часть идёт вперёд зубодробительно, беспощадно и безжалостно. Из-за конвенциональности языка первого фильма многие вероятно до второй части, «Месть Кримхильды», так и не дошли. А зря. Ведь именно этот двухчасовой блокбастер мог бы посоперничать в крутизне с любым современным голливудским боевиком.
Наряду с «Рождением нации» Гриффита, «Нибелунги» фильм о выковке национальной идеи. Только один снят в преддверии Первой Мировой войны, а другой — после её завершения. Но оба фильма связывает желание дать нации скрепляющий национальный миф перед лицом туманного и пугающего будущего. Думаю, что именно это и привлекло Ланга — широта задачи и желание помериться с Гриффитом силами. Если Гриффит снял разухабистую фреску, оставляющую широкое поле для трактовки, то Лангу удалось более строгое произведение искусства. Заточенное под нужды времени и скорее эксклюзивное нежели инклюзивное. Цель была выполнена, а нечто извечно национальное найдено.
Все народы так или иначе прославляют ратные подвиги или возведённые в их ранг полусобытия-полулегенды прошлого, а неудачи, поражения стараются вытеснять (пожалуй, лишь полякам удалось создать национальный нарратив красивого поражения). Зигфрид в первой части предстаёт всего лишь перепевкой геройского топоса, Георгом, очаровавшим почти всю средневековую Европу. Герой как правило наделён сверхвозможностями, поэтому смерть его как правило результат подлости, хитрости, измены. Убийство Зигфрида первая отсылка к животрепещущей действительности. Герой повержен благодаря предательству. Удар кинжалом в спину?
Но все эти размышлизмы меркнут перед ясностью второй части. Это уже не расслышанное, почудившееся, уловленное и не наверно, не наверняка, тонко и призрачно, а не оставляющая места для сомнений уверенность. Чёрно-белая живопись.
Что делает настоящая тевтонка, если муж её пал? Ясен пень, нос свой не суёт в обстоятельства его кончины. Дети, церковь, кухня. А лучше всего сразу в монастырь. Так нет же! Эта дурында Кримхильда сор из избы несёт, что-то там лопочет брату про предательство. Не её бабье дело рассуждать — так было надо, гос.интерес. Необходимость.
Так она ведь ещё с кочевым племенем связалась, с предателями германскости начала водиться. Второй раз замуж за какого-то печенега, чудо-юдо из кибитки пошла. А всё из низкого чувства мести! Не может она это своё эгоистически бабье побороть — подавай ей убийцу мужа! А он, между тем, важный человек. Иметь таких отвязных головорезов при дворе как Хаген из Тронье просто необходимо. И можно им поболее, чем другим. А Кримхильда хоть и сестра родная, но с Рейна выдачи нет. Вот тут в сети Лангу что-то поистине важное попало. Свойство немецкое стоять даже за пропащее дело раз уж решено. Наша честь называется верность ведь оттуда. Да, среди нас безбашенный мясник, перерезающий горло младенцам, как целлофановый узелок в цепочке сосисок, но мы своих не сдаём. Извиняюсь, и вроде бы Кримхильду-то и сценаристка, и режиссёр хотели тварью конченной выдать, но ей симпатизируешь до конца и смерть её в конце отказываешься принимать. Если ты стал покрывать отморозка и убийцу, то сам как бы берёшь часть его злодеяний на свою совесть. И какая разница идёт ли речь о брате, свате, родине или чём-то ещё? Конечно, Кримхильда с точки зрения всех патриотов всегда будет отпетой тварью — связалась с иностранцами, чтобы поквитаться с родиной за какие-то свои личные обиды. У нас ведь до сих пор синдром сына Чикатило не изжит. Преступления родины релятивируются, забалтываются или попросту отрицаются. Борцам за восстановление исторической справедливости приписывается меркантильная или личная мотивация. (Вспомните сакраментальное жириковское «У нас был один мудак, отомстил за брата, блядь — и рухнула великая Российская империя. И другой чудак был, за своего дедушку отомстил — и рухнул Советский Союз.») Сейчас нам тоже навязывают новых Хагенов, беспринципных подонков, чавкающих человеческим мясом во имя национальных интересов. Это куда отвратительнее казалось бы мелкого чувства мести, которым движима Кримхильда.
В итоге Хаген (причём в прямом смысле) пошёл за Гитлером и сгинул в фольксштурме под Берлином, останавливая гуннские танки, Нибелунги сгорели под англоамериканскими бомбами, оставаясь верными подонкам и мясникам. Кримхильдский взгляд оказался Читать далее...

https://www.svoboda.org/a/28831395.html

Воспоминания обитателей русской богадельни в парижском пригороде Сен-Женевьев-де-Буа о событиях осени 1917 года.

С нами говорят голоса прошлого. Прислушайтесь к мелодии тех голосов.

Часть IV. Intermezzo Dur

Часть I.
Часть II.
Часть III.

Оглянемся на успехи.

Первый устный экзамен по истории музыки. Оттенберг и Менде — два разных типа учёного. Один подверженный вдохновению touche-à-tout, а другой — кропотливый архивный страж, написавший тысячестраничную монографию о русской музыке 1920-ых годов. Заплаканные институтки, выходившие с экзамена до меня ничего хорошего не предвещали. Под конец я назвал точный год рождения Листа, переспорив Оттенберга, чем окончательно его очаровал. Мне влепили наивысшую оценку — первую в моей немецкой учёбе и высказали риторическое пожелание, чтобы все студенты подготовлялись к экзамену так, как сделал это я.

Письменная работа на той же музыковедческой кафедре. Сданная после пропущенного реферата (будет в освещено в неудачах) на не особо интересную тему штеблерского Drüber. И тем не менее комплиментарнейший письменный отзыв и даже корректировка вверх среднего бала (оценка должна была бы быть ниже из-за пропущенного, т.е. по идее оценённого неудом реферата). Новость об этом приятном сюрпризе окрылила меня в первое непростое время во Франции.

Добрую половину из взлётов я пережил во время 10-тимесячного обучения в Université de Franche-Comté. После важной двухчасовой контрольной по Le Rouge et le Noir безансонский профессор оглашает оценки и доходит до моей работы. Ситуация непростая, потому что я отвык к публичному обсуждению своих достижений. В Германии это было бы немыслимо, т.к. подпадает под защиту персональных данных. Все оценки преподаватель сообщает конфиденциально. Тут же я напрягся. Поставив мне 14 (очень завидная оценка в двадцатитибальной французской системе), он спросил приехал ли я действительно по Эразмусу и правда ли что французский не мой родной язык. Что меня, честно говоря, серьёзно вывело из эмоционального равновесия. Одно дело, когда мальчишки, с которыми ты гоняешь в футбол, говорят тебе, что у тебя нет акцента, а совсем другое дело, когда профессор в университете оценивает подобным образом твою письменную работу на несколько листов, написанную в спешке и без возможности что-либо исправить или улучшить.

Тогда же в Безансоне я готовил реферат о Lust Елинек в одиночестве, но мне за пару дней до в нагрузку довесили студентку, прошляпившую записаться на свой в самом начале семестра. Конечно, ни сном ни духом. Всё уже было на мази: текст, план, PP-презентация. В результате посиделок в библиотеке мы решили поделить текст на равные части и зачитывать по очереди. Не столько сама чрезвычайно высокая оценка за этот доклад по сравнительному литературоведению меня тогда порадовала, сколько слышать, как написанное мною читает носительница языка как нечто само собой разумеющееся. Это то же классное чувство, когда иностранец повторяет сказанную тобой фразу как свою, только радость гораздо длиннее и круче.

Перед первым своим рефератом не спал ночь. Пришёл как зомби. Как осуждённый на казнь к гильотине. Чего-то там пробурчал через вату про французскую избирательную систему. Думал, что сквернее некуда, а Mme W. кроме пары ошибок даже ничего и не заметила. Потом был и первый реферат на немецком, когда я смутился и начал читать текст, хотя готовился рассказывать. Зато с каждым последующим я набирался опыта и учился контролировать собственный голос, волнение. Первоначальный страх был связан с коренившейся где-то глубоко во мне уверенностью, что ничего путного я сказать не могу, что не по Сеньке шапка и куда я со свиным рылом. Чтобы избавиться от этого комплекса неполноценности мне пришлось последовательно пережить несколько положительных итогов моих усилий, которые убедили меня в их небестолковости.

Постоянные маленькие радости это когда в системе наконец появляется оценка за сданную работу, экзамен или реферат. Некоторых оценок мне приходилось ждать до года и момент, когда знакомая таблица, которую я иногда открывал по три раза на дню разживается вдруг дополнительной строчкой увенчанной на конце жирной положительной оценкой непередаваем. К чему это всё? Куда канули без малого 30 написанных за время учёбы курсовых? Я оттачивал нечто, обретал навык. Никто не скажет, что навык сей пустяшный, потому что как во всяком деле, затраченный труд, вознаграждённый обретаемым умением, достоин всяческого уважения. Даже, если прямой и конвертируемой в денежные знаки выгоды от этих навыков будто бы и нет.

То были главные радости

Почитал патриотический фейсбук. Там, конечно, пляски злорадства из-за нападения на журналистку «Эха Москвы». Мол, либералы уже успели завыть о репрессиях, когда выяснилось, что нападавший псих. Особо рьяные патриоты уже успели записать его чуть ли не в адепты радиостанции. Конечно, за всем этим читается нехитрый вывод: критикуешь власть? Критикуешь, чего доброго, народ? Значит псих. Трудно сказать является ли осознанное занятие столь причудливой и нежизнеспособной позиции банальной ответкой на либеральный нарратив, согласно которому среди сторонников нынешнего режима остались одни лишь умалишённые вроде эксцентричных депутатш, да армия троллей и рядовых дурачков. Привязать атаку Грица к либерализму это тот же приёмчик, когда Николаева привязали к Каменеву и Зиновьеву. Пока приёмчик не юридический, а риторический. Но опасный.
И ещё. Если бы напали и полоснули ножом какого-нибудь пропутинского журналиста, то патриотическая публика не удовлетворилась бы предъявленным полицией сумасшедшим, а рыла бы и плела бесконечную пряжу конспирологии. Это при раскладе сил, который сейчас в России, когда поводов к недоверию к полиции в этом случае не было бы почти совершенно. Это обычная человеческая привычка, которую разделяют все — когда факты не желают вписываться в собственные концепции немножечко им творчески подсобить.
И всё же, почему именно «Эхо Москвы»? Могла бы быть и иная радиостанция. Но в Москве по рейтингам «Эхо» было и есть очень популярно. Они медийно открыты — видеотрансляции из студии, популярный сайт. Психов такие вещи влекут. Наконец, дамы-ведущие старого набора совершенно особая каста. Это потом уже пошли Рябцевы и пр. А выбирая себе жертв, такие кренделя особенно чувствительны к ауре человека. Вообще, это популярный сюжет. Поклонник нападает на известную женщину — теннисистку, актрису, ведущую новостей. Нужно быть контуженным на идеологической войне чтобы и тут узреть моральное падение либерализма.

Скукотища! Снова по моментально-ментальному голосованию сделали дождь, и ветер гоняет по обычно таким приветливым кущам нашего Paradise IV мелкие одинаковые капли, которые отчего-то шипят попав на язык как едкий сок из пакетика. Такие продаются в ретро магазинах. Порадовала я тебя? Хм. Судя по твоим записям, ты любил такие сравнения. Иногда я начинаю думать, что знаю тебя лучше, чем ты знал себя при жизни. Хотя скорее всего это один из интеллектуальных миражей, которых ты всю свою жизнь остерегался и всё же брёл, брёл за ними по довольно пустынному метапространству начала XXI века. Я — мадам де ла Моль, а ты мой Бонифас. И то, что тебе не отрубили голову не отнимает ни чуточку у очарования и точности этого сравнения. Ты бы написал сего. Ты обожал стилистическую возню с архаизмами. Чтобы так писать, мне приходится бить по мозгам гвоздодёром, но люблю её и я. Tel arrière-grand-père - telle petite file. Французский я выучила не из-за тебя, не зазнавайся! Просто сегодня многие учат старые языки, ища отдушину от всепронизывающего волапюка. Я знаю древнеарамейский, французский и спэнглиш. В первый курс меня затащил Максимед (места были), второй — по работе, а третий — поскольку люблю одного дрыгающегося гермафродита второй половины твоего века, первые шаги в карьере которого ты, должно быть, застал.
Скукотища! У нас дождь. Я закончила смотреть твои записи, и вот силюсь добавить самую последнюю. Послесловие что ли к твоей жизни. Слишком уж резко оборвался твой рассказ. На чём-то столь малосущественном, что когда ты закончил говорить, я ещё долго смотрела на твои застывшие черты и ждала, что невозможное станет возможным. Что перемежаемые лабудой, смысл которой уже тогда, должно быть, был тёмен, вспышки твоего юмора, искренних эмоций, увлечённости, сварганят красивый финал, после которого можно было бы со спокойной совестью закрыть архив и перейти к следующим интересным предкам. Только извращенцы принимают голограммы за живых людей, но я так поддалась иллюзии за дни и недели, проведённые в слушании твоих монологов, что я будто уверовала в обманчивое свечение партиклей и вот как дура пишу ответ, пока столь много подаривший мне мираж не рассеялся окончательно.
Поэтому хорошо, что дождливо. Хотя я и не могу понять, отчего люди голосуют за дождь, имея возможность наслаждаться идеальной температурой и равномерным распределением ультрафиолета и влажности у нас в четвёртом раю. Это как с алкоголем. Все знают, что он вреден и изнашивает внутренние органы вплоть до стремительной смерти мозга, но всё равно напиваются. А этим дождь подавай! Всё это от земных фильмов с их олдскульным флёром, где парочки носятся босиком по лужам и ловят ладошками капли. Для меня же чем не повод написать эти строки? Вот допишу — а там и дождь кончится. Тогда пойду работать.
Мечтал ли ты о столь совершенной форме бессмертия? Возможность вновь вдохнуть жизнь в мёртвую букву, но без суеты свойственной телесному существованию. Ни голода, ни похоти, ни метеоризма. Только идеальный оттиск букв, которые благодаря совершенной технологии оживают вокруг тебя невидимым облаком. Реалистичный образ воссоздаваемый на основе фото- и видеодокументов с точностью, которую многие твои соотечественники назвали бы дьявольской. Конечно, есть лакуны, и твой облик в россыпи партиклей отстаёт от когда-то мясного на пару недель. То тот изгиб программа додумает, то здесь прифантазирует прыщик, который на самом деле созрел и был выдавлен тремя днями ранее. В целом же, ты выглядишь так, как сто лет назад. Только лучше. Если написанное тобой тогда и есть оттиск твоей души, то сегодня в этот оттиск залит самый совершенный цемент из всех, что когда-либо были в распоряжении человечества. Только бремени принятия решений ты лишён. Впрочем, это к лучшему. Иначе бы я не чувствовала бы себя так комфортно в твоей компании. У мужчин сто с гаком лет назад были довольно странные представления о сексуальности, а столь далёкое родство вполне могло бы считаться достаточным для пролиферационного поведения.
[700x359]Читать далее...

Висконти я люблю. Внимательные разглядели уже по моим аватарам. Однако именно этот фильм мне когда-то, лет десять назад категорически не дался. Я его не принял, выключив минут через двадцать. С тех пор воды утекло не так уж и много, но зато я успел прочитать новеллу Томаса Манна, а также изменить свой подход к фильмам вообще и к фильмам Висконти в частности. Снимал ли он свои фильмы для умных или только тщащихся таковыми слыть я не знаю, но точно могу сказать, что без шевеления извилинами обманчиво простой язык его картин не оценишь.
Например, название. Только при просмотре фильма меня осенило, что смерть в Венеции это не только частная, конкретная смерть главного героя, но и более широко — как было бы «Осень в Нью-Йорке». Смерть опустошает пляжи и кажется приходит подобно волку на запах любви. На красоту.
Удивительно, что в отличие от «Семейного портрета», в этом фильме резцом высеченные в камне философские позиции героев даны намного лаконичнее. Нет долгих разговоров. Аполлоническое искусство против дионисийского с полным, безоговорочным утверждением последнего. Просто хаос при помощи болезни выманил профессора Ашенбаха из его башни из слоновой кости, а «на чужом поле» обыграл, не оставив даже шансов на гол престижа. Amor vincit omnia — и сам Тадзио будто сошёл с картины Караваджо. Жаль, что Висконти, следуя впрочем за Манном, не приблизился в своей трактовке к смелости первого живописца барокко.
«Смерть в Венеции» двухчасовой этюд контрастов. И в этом очень близок Караваджо с его chiaroscuro, корни которого некоторые исследователи, кстати, видят в пышущей красками, смывающих линии, живописи венецианских мастеров Cinquecento. Вода-суша, болтливость метрдотеля-молчание Ашенбаха. Молчание витгенштейновское.
Может я и ошибаюсь, но мне кажется, что «Смерть в Венеции» в плане разработки основной темы творчества подготовительный этап к «Семейному портрету в интерьере». То, что в предшествующем фильме как бы происходит подспудно, под внешне-буржуазной оболочкой такого правильного Ашенбаха вне горизонта видимых событий, в «Семейном портрете» отточено, презентовано на блюдечке. Там мы видим всю эволюцию профессора от отторжения Конрада до заинтересованности, наконец привязанности и некой влюблённости, но очень субтильной, высочайшей влюблённости. Влюблённость Ашенбаха в смазливого юнца кажется не очень-то изящным столкновением лоб в лоб двух концепций искусства и жизни. А впрочем, вероятно это и был замысел. Как в сюжете со Штайнером в «La dolce vita». Слишком правильные, нежизнеспособные в своей правильности. Просто по-разному нежизнеспособные.
Думается, что эта жизнь, где мы насильно втиснуты в наши роли и к каждому приставлен часовой называемый здравым смыслом особенно тяжка для художников, ведающих зримый, но недостижимый идеал. Единственная возможность перестать рваться к нему забыться в пьяном угаре сладкой жизни. Или сгореть. Потому что поезда не просто уходят без нас, но и ушедшие влекут (поэтому по-чешски поезд — влак?) нас за собой. А ты сидишь в двигающемся в обратном направлении влаке и ждёшь не дождёшься всеоглушающей конечной. Вооружившись этим опытом, попробуйте посмотреть «Смерть в Венеции». И тогда вы увидите нечто большее, чем педерастическую недодаму-с-собачкой.
[624x256]

К списку фильмов

Кино для меня своего рода переживание, Erlebnis, стимулирующее раздумья и ввязывающее в возню с исходящими от него импульсами. Поэтому я редко смотрю больше фильма в неделю. Не представляю, как некоторые умудряются смотреть несколько в день. Я бы свихнулся или же впал в отупение как перед видом темноты перед засыпанием.
Вот и «Ниночка» протащила мордой через все фазы и уровни восприятия, не отпуская, до сих пор не отпуская, хотя казалось бы — наверно большинство зрителей, а уж из русской культуры и говорить не приходится, выключили фильм через пятнадцать минут. Штамп на штампе! Иной сталинист и до конца досмотрел, чтобы подпитаться ненавистью к тупым пиндосам, кормившим своё народонаселение такими топорными агитками.
Два полюса — агитка и карикатура. Поди, разгляди за ними что-либо ещё! «Что нового в Москве?», — спрашивают только прибывшую в Париж комиссаршу трое поддавшихся тлетворному влиянию Запада недотёп. «Отлично! Недавно были чистки — теперь русских стало меньше, зато они лучше». И таких фраз море разливанное. В глазах русского зрителя картину вряд ли спасёт изначальный несерьёзный тон, подмигивание обоими веками. Он за версту чует стереотип о гуляющих по улицам медведях, а почуяв его, становится слеп и глух ко всему остальному, пускай и верному с прекрасным в подозрительной картине. В «Ниночке» гротеск карикатуры иногда зашкаливает, но очевидно не всё так просто. Было бы, то фильм бы показали в СССР как образчик примитивный и наскоро состряпанной американской пропаганды. Однако, показан он не был. Отчего?
При всей грубости сатиры, «Ниночка» всё-таки добивает до своей мишени, советского коммунизма. Но самое страшное это то, что сатира эта особенно в картинах быта сталинского времени не способна создать ничего подобного реалиям тех лет. Все они всего лишь утрированные представления тогдашних буржуа основанные на коммунистической доктрине, и в меньше степени на знаниях о действительной практике большевизма. Разве могли бы настоящие посланники в то время так свободно острить о репрессиях, зная, что даже у стен есть уши? Особенно показательна в этом отношении сцена с отцензурированным властями письмом, которое получает из Парижа Ниночка, якобы, единственное из дошедших. Всякому даже отдалённо знакомому с историей тех лет очевидно, что за героиней бы пришли через считанные часы после получения подобного частного письма из-за границы, бо оно значило, что она нарушила служебные инструкции. Не говоря уже про гарантированное обвинение в шпионаже и прочее.
Тем не менее, «Ниночка» редчайший пример комедии о советском тоталитаризме сравнимый с «Великим диктатором», фильмом о тоталитаризме германском. Что сильно разбавляет сатирический пафос фильма Любича так это постоянное соскальзывание в слащавый романтос. Даже, если предположить, что это осознанный приём, то нужно признать его провальность — политическая сатира и пародия на мелодраму скорее диссонируют в «Ниночке» друг с другом. За основу романтического сюжета взята старая модель grande passion pathétique, большой патетической страсти. В таких произведениях двух влюблённых разделяет некое непреодолимое препятствие: происхождение, раса или каста. Любовь преследуемая и отвергаемая обществом. Такова и дикая комиссарша Ниночка в объятиях своего Леона. Постепенно оттаивающая от своих жестоких восточных штучек Турандот. Это надо разглядеть за шутками про козье молоко на завтрак, убитого в 15 лет польского улана и свёклу с картошкой на ужин.
Ниночка растаивает слишком стремительно. Суровая мина Гарбо совершенно не к лицу. Если бы зритель сначала увидел её на Бутовском полигоне с маузером в руке или расстреливающей в лоб босых старух во время продразвёрстки, то образ бы вышел более цельным. Не зря у Пуччини в Турандот сначала показывается казнь предыдущего претендента-неудачника. Вот с кем связался Калаф! (Интересно, что и трое эмиссаров очень похожи на Пинга, Панга и Понга), а эпизод, в котором Леон старается растопить сердце Ниночки шуткой, на сцену трёх загадок. Но Любич снимал не глубокую драму, а развлекательное кино. Со всеми вытекающими. Мало что принимая всерьёз он состряпал на огнедышащем материале как бы сейчас сказали ромком, лишь изредка попадая в нерв жестокого и страшного времени. В остальном традиционный для кино конца 30-ых-нач. 40-ых приём — охота за макгафином. (Ср. «Мальтийский сокол»). Обязательный любовный треугольник...
Самое наверное душераздирающее в «Ниночке» это финальная сцена. Трое эмиссаров, перебежавших во время очередной командировки, Ниночка и её французский возлюбленный основывают в Константинополе ресторан с блинами и борсчом. Если бы Гарбо забил сапогами следователь на допросе после получения письма из Парижу, а ещё вернее сразу после сообщения от осведомителей о стиле её жизни в цитадели капитализма, то картину Любича можно было Читать далее...

Недавно попалась на глаза карта из журнального приложения к Die Zeit со всеми ныне стоящими в Германии телефонными автоматами. Действительно, телекомовские ещё стоят себе как ни в чём не бывало, собирая чинарики, аксакальшу-листву, невразумительные граффити и прочий сор времени.

А когда вы в последний раз звонили из автомата?

Я точно помню, что со мной это было в Вене в январе 2010 года. Мы тогда были в нашем свадебном недопутешествии, на телефоне денежка кончилась. Так что даже сообщения не послать. Вот и позвонили по пути в Шёнбрунн домой маме, спустив почти всю мелочь. Удивительно быстро нагревается от уха трубка.

lemonde.fr/idees/article/20..._3232.html

40 лет назад во Франции в последний раз человек был казнён на гильотине.
Интереснейшие воспоминания Моники Мабейи (Monique Mabelly), присутствовавшей на казни и записавшей свои впечатления от неё по горячим следам.
[250x350]