В Пятой песне сразу начинает казаться, что Гомер хватанул лишнего в мясе. На ночь глядя слушать такое нельзя не только детям, но и взрослым. Столь подробно и с наслаждением о войне писал ли кто-то ещё?
Рассказ повторяет одну схему. Нас знакомят с воином, его биографией, порой и историей его предков, чтобы потом поведать куда ему попала стрела, куда вонзился меч и что раздробил камень. Интересно, что на поле боя постоянно обнаруживаются бесхозные булыжники, которые слабакам, нашим (гомеровским) современникам, и вдвоём не поднять. Так вот эти камни, когда брошено копьё, сломан меч, постоянно оказываясь под рукой, летают туда-сюда и пришибают идеальных солдат. Статных, хорошо вооружённых качков, которых дома ждут отцы, жёны и дети, но чьим душам приходится исторгаться из тела после того, как их глаза покрывает вечная тьма. Вообще, в Гомере подкупает, что он совершенно не церемонится. Он искренен в отсутствии пиетета перед далёким читателем — расплющило селезёнку? Значит расплющило селезёнку. Улыбку вызывает мысль, что гомеровский эпос служил основой классического образования и образцом для классического искусства начиная с Возрождения. Каждый культурный человек должен был знать едва ли не наизусть Илиаду, а значит и вот это дикое мочилово.
Поверженного противника сразу же необходимо распетрушить, сняв доспехи и отобрав оружие. Прекрасно, если при нём оказываются и лошади. Тогда можно самому отвезти всё это в лагерь или послать помощника. Вообще со стороны битва у Трои должна была быть забавным зрелищем.
Но вернёмся к Пятой песне. Супергероем ея оказывается ахеец Диомед, чьи подвиги она и призвана воспеть. Его неистовство в изрублении троянцев сравнивается со стихией наводнения. Бесчинствовал он до тех пор, пока троянский снайпер Пандар не подстрелил его в плечо. Плохо было бы его дело, если бы Афина вовремя не спасла его. За свою помощь она ни много ни мало заказывает Диомеду саму Афродиту. С утроенной силой ахейский герой бросается в бой и отсекает подвершувшемуся царю плечо вместе с куском туловища одним взмахом меча.
Тут снова находится троянец, на этот раз Эней, который решается остановить сумасшедшего ахейского берсерка. Он прихватывает Пандара, разочарованного читингом богов, спасших Диомеда от его стрел, и оба несутся за новоявленным Рэмбо. Наскок кончается катастрофой. Копьё Пандара пробивает щит, но застревает в диомедовых доспехах, зато тот...

Il dit, et lance un trait rapide que Minerve dirige vers les narines de Pandarus, près de ses yeux, et qui lui brise ses dents éclatantes de blancheur : l'airain cruel déchire la langue du Troyen à sa racine, et la pointe ressort au-dessous du menton.
[359x262]
Аппетитно, ничего не скажешь. Приходит очередь и Энея. Тут-то Диомед хватает неподъёмный булыжник и швыряет в сына Афродиты. И раздробляет тому ноги. Мамуля тут как тут и с сыном в охапку пытается скрыться. Диомед, верный данному Афине обещанию, бросается за ней и бросает в саму богиню любви копьё, ранив ту в руку. Неслыханная дерзость! С трудом унесши ноги на Олимп, Афродита плачется в жилетку матери Дионе, а отец Зевс журит её — не женское это дело воевать.
Тем временем уже самому Аполлону приходится выручать Энея из передряг, заменив его на поле боя голограммой.
Если в первых четырёх песнях казалось, что Афина с Герой обеспечивают ахейцам крутое покровительство, то в пятой всё становится с ног на голову. Вот уже сам бог войны, Арес, как ни в чём не бывало сражается на стороне троянцев, хотя ещё недавно клятвенно обещал Гере поддерживать ахейцев. Заприметив это Афина и Гера, сладкая парочка, предварительно испросив санкцию Зевса, бросаются как спецназ на вызов вразумлять оборзевшее божество. На богоборчество подбить Диомеда не составляет труда. Крутая битва, ничего не скажешь, разворачивается между ним и богом войны. У ней даже тяжеловесный язык Гнедича не может отобрать необузданной динамики:

И тогда на Арея напал Диомед нестрашимый
С медным копьем; и, усилив его, устремила Паллада
В пах под живот, где бог опоясывал медную повязь;
Там Диомед поразил и, бессмертную плоть растерзавши,
Вырвал обратно копье; и взревел Арей меднобронный
Страшно, как будто бы девять иль десять воскликнули тысяч
Сильных мужей на войне, зачинающих ярую битву.
Дрогнули все, и дружины троян, и дружины ахеян,
С ужасом: так заревел Арей, ненасытный войною.


Поджав хвост, бог войны ретируется на Олимп и ябедничает на Диомеда Зевсу. После чего получает больничный, хоть и наслушавшись всяких колких отеческих замечаний.
Итого: Диомед в длиннющей и кровавейшей из всех доселе читанных песен ранил двух богов и порубил в капусту неисчислимое количество живой силы врага. Кажется, что с таким терминатором в своё составе проиграть просто невозможно. Интересно, а долго ли продлится война и как она вообще могла продлиться девять лет? И Читать далее...

liberation.fr/direct/elemen...e=Facebook

Сразу видно человека из раньшего времени, Шурочка! Таких людей уже нет. Женщины сами виноваты, что их лапают и насилуют, ведь на протяжении веков они стремились быть привлекательными. Жаль, что нельзя совместить привлекательность с защитой от насилия. Нечего в короткой юбке разгуливать, развиваю я творчески идеи написавшей убийство бабульки. С плохими парнями водиться тоже не след. Машину дорогую купил? Сам виноват, что угнали. Поскромнее надо. Дали по башке в подъезде? Нефиг ночами шляться! Не вводи во искушение. Одевайся попроще, поменьше открывай рот. Незаметно просочись в свою квартиру и, не включая свет, нырни под одеяло. Зло всемогуще. Пади перед ним ниц и претворись мёртвым. Это твой единственный шанс.

Мы как-то заспорили с И. о возрасте когда люди легче всего сходятся. Я утверждал, что в детстве, И. — что в старости. Я говорил, что с приобретением жизненного опыта места для швартовки исчезают, скалываются жизнью. И. придерживался мнения, что старики, за неимением в запасе второго и третьего шансов и имея, напротив, багаж прожитой жизни, больше склонны сходиться и легче находят пункты взаимопонимания. Каждый в подтверждении своих слов рассказал одну историю. Вот они:

М. и А. с возвращения своих матерей из роддома жили в одном подъезде, напротив которого спустя год после появления на свет и сделали свои первые шаги. Почти одновременно! М. ещё доедал манную кашу, а А. уже спрашивал дискантиком в телефонной трубке у м.-ых родителей выйдет ли он. Они читали одни и те же комиксы, фанатели от одних и тех же супергероев. Только А., в силу своей полноты, менее тяготел к футболу, хотя и знал те команды и игроков, которых не знать на тогдашнем дворе было равнозначно выдаче себя на посмеяние детворе. Днями напролёт М. и А. строили железную дорогу, а когда почти единовременно оба получили приставку Dendy, то перед ними открылся мир жёлто-оранжевых картриджей. Новая игра у друга значила лёгкий озноб предвкушения за завтраком. Другой уже ждал, полный мальчишеской гордости. Школа ничего не изменила в их привычках. И даже когда А. переехал, они продолжили встречаться в парках под наблюдением родителей и ездили друг к другу в гости с ночёвкой. Они были слишком одинаковы, чтобы разойтись. И всё же с каждым новым увлечением М. удалялся от А и vice versa. Сперва неинтересные другу темы удавалось прятать, не пуская в разговор. А. бредил подростковыми поп-идолами в бунтарской глазури, М. всё больше погружался в чтение, бренчание на гитаре, но вовсе не того, что было на устах меломанов тех лет, А. не исключение. Последний телефонный разговор был сплошным разочарованием. Время ушло. После старта ракеты взяли разные курсы. Оставалось лишь помахать из иллюминатора.
Fazit: вода и камень сходятся только от делать нечего. И кончается это почти всегда плохо. Шансов стать друзьями больше всего у сокамерников и космонавтов. Но в основе любой дружбы противоположностей всегда насилие: или одного над другим или же обоих друг над другом. Так я закончил свой рассказ.

И. немедленно поведал свою историю, уж не знаю выдуманную им в полемическом пылу или действительно рассказанную ему кем-то, возможно одной из его неисчислимых бабушек:

Пафнутий Игнатьевич Табуретко и Селиван Дормидонтович Пуфиков прожили долгую жизнь, совершенно не подозревая о существовании друг друга. Встретились они в библиотеке культуры им. Джанни Родари что напротив м. Фрунзенская на одном из бесплатных дневных концертов в пору, когда обоим шёл восьмой десяток, на закате дней, так сказать, когда ноги ещё носят, но от понимания, что такое положение вещей не продлится долго уже никак не отвертеться. Оба считали, что прожили хорошую жизнь. Табуретко был инженером на нескольких ГЭС, но всегда тянулся к культуре и даже знал четырёх Толстых. Пуфиков был режиссёром провинциального театра, молодость свою провёл в Средней Азии. Видел Самарканд. Приехал в Москву уже в семидесятые годы полон планов и амбиций, но на столичном Олимпе быстро пообтёрся до рядового театрального работника одной из московских сцен второго десятка. Табуретко немного помнил довоенную жизнь, крынку молока на столе, горячий деревенский воздух, отца. Войну тоже помнил, хотя не знал ни холода, ни голода. В основном по разговорам взрослых и ребятни во дворе. Пуфиковские воспоминания начинались с жизни в эвакуации. Возможно из-за отсутствия собственно говоря военных воспоминаний у него развилось лёгкое чувство неполноценности, отчего он особенно часто переводил разговор на эвакуацию, козырял тем, что был в этой теме сведущ. На одном из концертов военной песни в библиотеке они сидели рядом. Табуретко с интересом слушал рассказ Пуфикова о Средней Азии в перерыве между двумя отделениями. Потом они часто садились рядом, Пуфиков, приходящий загодя, клал программку на соседний стул и охранял его от поползновений наглых старух, под предлогом глухоты старавшихся выбить себе лакомое местечко в первом ряду. Табуретко читал биографию Шуберта и на концерте задал ведущему несколько каверзных вопросов о «Прекрасной мельничихе». Пуфиков когда-то ставил спектакль в ташкентском драмтеатре по пьесе из жизни Шуберта с музыкой из «Неоконченной», но многое позабыл и с интересом слушал говорливого Табуретко. Тот называл себя коммунистом-ленинцем, называл Сталина непростой, но великой фигурой, ненавидел банду Ельцина, а самого его иначе как ебень не величал. Пуфиков был поздний шестидесятник, вырос на оттепельном кино, однажды даже был с компанией в ресторане, откуда только что ушёл Высоцкий. От толстых журналов в его двухкомнатной квартире прогибались полки из ДСП. Он не всем был доволен в новой России, но считал, что альтернативы избранному пути нет. Но все эти разногласия не Читать далее...

Читаю комментарии и недоумеваю. Якобы теракт в Египте, безусловно жуткий и отвратительный, не вызывает должной скорби. Причём писать начали ещё до того, как у людей вообще появилась возможность эту скорбь выразить. Так сказать, сыграно на опережение. Точно так же, как когда при любом кипеже, будь то взрыв или стрельба, правые ещё до всех заявлений затягивают бесконечную волынку про самую мирную религию. А тут скоропалительно пишут, что когда жертвы мусульмане, то всем наплевать. (Подразумевается, конечно, что мусульман европейцы считают недочеловеками — и это существенный элемент идеологии исламизма.)
Мне понятно желание некоторых мусульман указать на видимое противоречие в аргументации правых. Ислам не может быть субъектом террора до тех пор, пока он его объект (в лице гибнущих от атак единоверцев террористов). Тем не менее, такой приём малоэффективен против правого дискурса. Он лишь укрепляет его адептов в убеждении, что именно ислам в целом несёт угрозу, а зверства, совершаемые во имя его, не щадят ни своих, ни чужих.
Здравое зерно в поднятой истерике, разумеется, есть. Мир по-прежнему разделён на страны первого, второго и третьего мира. Гегельянцы, сказав А, должны говорить и Б. Чих банкира в Лондоне несёт большие последствия, чем чума на Мадагаскаре. Случись вспышка эболы в США, это было бы событием вселенского масштаба. До Сьерра-Леоне дела никому нет. Почему так? Давайте разбираться.
Включите любую локальную радиостанцию или даже Первый канал. Сперва вы услышите городские новости, а уж затем, для порядка, новости страны. Сначала новости из России, а уж затем мира. Такова природа человека. Нам важнее то, что происходит в нашем непосредственном окружении и, чем шире радиус, тем меньший отклик вызывают у нас случившиеся там события. Грубо говоря, пожар в мусоропроводе моего подъезда может волновать меня больше, чем стрельба в ночном клубе в США, хотя масштаб этих трагедий по гамбургскому счёту несопоставим. Мы чувствуем себя особенно затронутыми, когда каким-либо образом связаны с происшедшим: будь то через собственный опыт или же через самоидентификацию, наши убеждения и даже предпочтения. Смерть одного и того же артиста в одних людях вызывает искреннее горе, а других оставляет равнодушными, если не вообще озлобляет и веселит. Человек существо увлекающееся. И ничего тут не поделаешь. Мало того, именно непостоянная величина эмпатии делает эмоцию сопереживания такой человечной и ценной. Представьте себе человека, который одинаково воспринимает все несчастья, которые случаются вокруг него. Равно убивается из-за каждой строки криминальной сводки. Впору было бы говорить о психоэмоциональном нарушении. От гиперэмоциональности нас защищает здоровый организм.
Умом мы понимаем, что гибель раздавленной грузовиком в своей машине на шоссе семьи с детьми страшная трагедия, но по настоящему тронуты только когда были знакомы с жертвами хоть и через несколько рукопожатий, ездим по этому шоссе каждый день на работу или же рисковали сами недавно оказаться в похожей ситуации. Искренняя эмпатия тут будет убывать в трёх означенных случаях.
Мне вот очень понятно, что геи встревожены расстрелом в Орландо, художники — кровавой баней в редакции Шарли, а мусульмане — преследованиями рохинджа. Такая избирательность в выражении собственной озабоченности ещё далеко не повод обвинять друг друга в двуличии и лицемерии. Запросто возможно, что кто-то действительно не в грош не ставит или даже радуется гибели одних и скорбит при гибели других. Однако куда более вероятно, что этот кто-то сожалеет о далёком (в пространственном или смысловом отношении) для себя горе, а горю близкому просто сочувствует сильнее. И не нужно тут чего-то додумывать за других и намеренно искажать дело, голословно приписывая всем и каждому не только отсутствие собственного уровня скорби, но и выставлять всё так, будто у того другого по умолчанию сострадания нет. Не рвёшь на себе волосы из-за схода селя в Китае? Значит ты ненавидишь китайцев, расист и зверь?
Наконец второй важный аспект темы. Цена жизни, которая неодинакова от страны к стране и от одной эпохе к другой. Например в разгар Второй Мировой войны, когда каждый день на фронтах гибли тысячи и десятки тысяч человек ужас бойни отказывался помещаться в сознании живущих тогда людей. А кто пытался вместить в свою грудь невыразимое мог лишь надорваться и погибнуть. В странах, где насильственные преступления крайне редки одно единственное убийство немедленно ставит всех на уши. Там же, где редкая ночь обходится без перестрелки о погибших сообщается бегущей строкой криминальной сводки. И хотя и там, и там люди умом понимают, что случилось нечто отвратительное и противоестественное, количественное всё же имеет значение. Эволюционно так сложилось, что чем реже что-то происходит в окружающем нам мире, тем острее мы на это реагируем. Принцип грома среди ясного неба. И так сложилось, что в некоторых странах этот гром гремит чаще, чем в других. В то время, как в одних странах стараются Читать далее...

Ход конём Афродиты, спасшей Париса от менелайского удушающего приёма, не только привёл в недоумение троянцев и разозлил ахейцев, но и дал повод Зевсу, наслаждающемуся правом задирать всех и вся на своём Олимпе, подтрунить над жёнушкой и дочерью, Герой и Афиной. Те, мол, в отличие от Афродиты, сидят сложа руки. Нет чтобы помочь своим ахейцам. Теперь же он, как подобает верховному богу, предлагает решить вопрос полюбовно. Ахейцам — Елену, троянцам — Трою, детям мороженое, бабе — цветы... Назревает бабий бунт. Гера и Афина оказались довольно восприимчивы к зевсовым подколам. Кумекали, понимаешь ли, почти десять лет, всё делали для победы Агамемнона и Ко и теперь всё псу под хвост? Встретив такой отпор Громовержец, кажется, немного опешил. Ну мы-то помним, что он вовсе не обещал топить за троянцев, а всего лишь создать ахейцам столько трудностей, чтобы они бросились в ножки Ахиллесу, упрашивая того вернуться. Так что тут Зевс всего лишь старается набить цену за Трою. И ему это удаётся. В следующий раз, когда ему захочется стереть какой-нибудь городишко вместе с пейзанами с лица земли ни Афина, ни Гера не должны вставлять ему палок в колёса. И хоть в Трое ему, Зевсу, усердно молились, да и жертвоприношения были норм, а всё-таки готов он отдать приамов град своим женщинам на съедение. У Геры уже и списочек городов под нож готов. Выбирай какой карать! Именины сердца!

Quoique à regret je te donnai librement Troie...

В общем, Зевса женщины уломали. И вынашивается поистине дьявольский, если не сказать божественный, план. Хитрость невероятная! Как вы помните, перед поединком Менелая и Париса был заключён договор — the winner takes it all. Так вот задача богинь теперь подбить троянцев на нарушение клятвы. Неплохо, да? Боги наказывают смертных за нарушение клятвы, которое они сами смертным и нашептали... И Афина действительно подбила Пандара подстрелить исподтишка Менелая из своего какого-то особо крутого лука, а Гера сделала всё, чтобы Менелая от гибельной стрелы защитить. Гнусная провокация, но теперь вокруг легко раненого Менелая суетятся все, включая царя. Тот даже призывает Махаона, искусного лекаря, и мы становимся свидетелями настоящей полевой хирургической операции по извлечению стрелы. Вот же сволочи эти троянцы! Ну и тут понеслась! Вставай, страна огромная — до конца песни идёт идеологическая накачка. Агамемнон ходит по рядам своих войск и, как тренер в перерыве, распаляет боевой дух своей команды. И те не подводят!
Кто ждал мочилова от «Илиады», находит его в конце четвёртой песни. До этого момента я ещё мог слушать свой аудиспектакль невозбранно в присутствии детей и жены, но тут уже идёт явное 18+. Тому пика вошла в глаз и вышла из затылка. У того вырвало кусок печени. Потроха, кровища, трэш и угар... Интересна сама подача битвы Гомером. Это постоянный зум на единоборствах. Не движения отрядов, массовые батальные сцены, а какой-то mortal combat. Война для Гомера это столкновение индивидуальностей. До изобретения огнестрельного оружия и артиллерии это ещё было возможно. Запомнить кто кого убил невозможно. Нужно просто пропустить сквозь себя первую битвы поэмы. И понять готовы ли мы к продолжению подобного жесткача. Особо впечатлительным книгу лучше закрыть. Потому что дальше будет ещё больше крови и кишок.

[458x393]

Хворостовский не был в числе моих самых любимых певцов. Отдавая должное его феноменальной природе, я не мог принять его как будто слегка отстранённую манеру, лишённую теплоты и концентрирующуюся на голосе как вещи в себе.
Однако факт остаётся фактом. Он велик и уже совершенно точно занял место среди самых великих баритонов — Бастианини, Меррил, Каппучилли.
Одна из сложнейших баритональных арий, лакмусовая бумажка, по которой сразу видно тварь ли перед нами дрожащая или имеющий право называться певцом. Судите сами. Вне вкусовщины это феноменальная природа, которая прорывается едва ли чаще, чем раз в полстолетия.




Когда я в своей семье столкнулся с болезнью, от которой страдал Хворостовский, мне стал примерно понятен масштаб подвига совершённого им. Два с половиной года с таким диагнозом — это достижение, как и каждый его выход на сцену до самого недавнего времени. Ещё в июне он пел Риголетто на метовском гала. Тяжёлые кадры, которым здесь не место... Никто не вечен, но я очень хочу дожить до того дня, когда эту дрянь, ломающую таких великанов, победят.

И вот мы уже углубились в книгу и только теперь начинаем осознавать за какое серьёзное мероприятие взялись. Широкая колонна гекзаметров, занимающая почти всю страницу, читается намного тяжелее, чем обычная страница прозы, а строка длиннее, чем привычная глазу стихотворная, ямбическая. Так что наскоком за пять часов «Илиаду» не проглотишь.
Казалось бы, тому, кто осилил список кораблей уже ничего не страшно. Но хороший спринтер почти всегда посредственный стайер. К тому же чтение утяжеляет постоянное обращение автора к событиям и именам, которые во времена написания были общеизвестны, но сегодня мало кому что говорят. Постоянное перелистывание к комментариям прерывает поток чтения, но даже с ними не всё проясняется. Ощущаешь себя в компании незнакомых людей, которые начинают подкалывать друг друга, упоминая кучу неизвестного для тебя и естественного для них, и поэтому — немного дурачком. С именами тоже заминка. Гомер не удовлетворяется каким-то одним именем, чтобы в виду огромного количества персонажей облегчить читателю ориентирование в поэме. Каждого из них, включая богов, он упоминает как минимум тремя именами в зависимости от настроения: его именем, чем-то вроде отчества и чем-то с территориальной отсылкой к тем местам, из которых этот персонаж происходит или где он был рождён. Наконец длинные метафоры смущают не меньше путаницы с именами. Они современного читателя, незнакомого с эстетикой того же барокко, совершенно сбивают с толку. Прибавить ко всему перечисленному изобилующий архаизмами язык Гнедича и можно сказать, что мы взвалили на себе нелёгкую ношу. Срочно должно что-то произойти, дабы оправдать затрачиваемые усилия. Должно завертеться. Ведь не зря же все так носятся с этой «Илиадой» как с писаной торбой уже две с половиной тысячи лет!

Многообещающее начало! Две армии сталкиваются лицом к лицу. Только что расхаживающий перед строем врага весь на понтах Парис, запримечивает в рядах ахейцев Менелая, у которого он, как сказал бы Остап Бендер, увёл девушку прямо из стойла, и теперь пытается заныкаться поглубже за широкими спинами братьев по оружию. Он не трус, но он боится. Другой троянский герой Гектор довольно недвусмысленно одёргивает его. Мы, мол, тут из-за твоих эскапад который год воюем, а ты тут празднуешь труса! И всё в таком духе... Пожалуй, после того, как его Гектор просклонял, Парис должен бы вскипеть и наброситься на него. Ан нет! Видимо смекнув, что увильнуть от рандеву с рвущим и мечущим Менелаем не получится, свежесмешанный с грязью любитель Афродиты (вот и я уже перехожу на перифразы) берёт на удивление примирительный тон, выдвигая соотечественникам предложение искупить заваренную им кашу кровью. В лучшей сказочной традиции поединок решит исход всей войны. Странно, что такое простое и очевидное решение не пришло воющим сторонам раньше. Ну да не будем слишком придирчивы. Честного пионерского в таком щекотливом случае конечно же недостаточно, поэтому суеверные до чёртиков троянцы и ахейцы решают скрепить клятву перед богами. Кажется все рады найти в итоге выход из тупика бессмысленной мясорубки.

Прекрасная Елена, из-за которой весь сыр-бор, пожаловала глянуть, как два её хахаля — бывший и настоящий — будут рубиться. Воспользовавшись случаем царь Трои Приам подробно расспрашивает её про мелькающих в супостатских рядах видных ахейцев. Что это там за великан с заржавевшим от крови мечом? А этот качок в помятом шлеме? Непонятно почему потребовалось столько времени, чтобы навести справки о вражеском войске. С такой разведкой как у троянцев далеко не уедешь...
Предшествующая поединку ритуальная свистопляска немного затянулась, но вот уже и жребий кому бросать копьё первым брошен. И он на руку троянцам, но Парис, видать, мало каши ел. Как мы узнаем в дальнейшем, среднестатистический бросок копья у Гомера прошивает не только щит и доспехи, но и вспарывает брюхо, но у Париса лишь кончик копья застревает в щите. Не зря он увиливал от поединка. Менелай поражает Париса и уже радостный собирается прикончить того, но его меч от удара разлетается на куски. Вот незадача! Но наконец-то экшн! Менелай как заправский рестлер принимается волочить Париса ухватив за шлем, ремешок которого будучи сделан из кожи умершего насильственной смертью вола, впивается горе-любовнику в шею. Уточнение про ремешок в духе Гомера — сперва кажется лишней деталью. Но французский комментарий просвещает — ремень сделанный из кожи заколотого животного считался крепче, чем когда скотина подыхала, так сказать, от естественных причин. Ещё немного и Парис испустит дух, но вмешивается Афродита (мы помним, что именно её из трёх богинь когда-то отличил Парис) и умыкает его совершенно волшебным образом. Опозорился, но хоть живой.
[448x384]
Далее мы становимся свидетелями довольно забавной сцены, в которой Афродита с Еленой спорят из-за мужика. Елена понимает, что её Парис Читать далее...

К Зевсу сразу располагает его верность данному слову. Обещал притормозить ахейцев? Хоть и влетит от жены, а исполнять надо. Невероятно, но верховный бог (!) ночь не спит (!!) в думах о тот какую каверзу устроить, как состряпать дельце. И находит поистине божественную комбинацию. Что чаще всего приводит к катастрофическим фиаско в военном деле? Правильно! Шапкозакидательские настроения. Да мы их одной левой... Вот и тут Зевс посылает Агамемнону сон: дело в шляпе, дельце выгорело — Троя готовенькая, иди и возьми. Но и Агамемнон не лаптем щи хлебает. Тоже видимо просёк, что больно уж прямолинейное видение. Мат в один ход, тогда как гроссмейстеры уже девять лет за каждое поле доски дерутся. Вот и решил царь не менее хитроумно проверить свою рать на вшивость. Мол, сон-то как раз ничего хорошего не предвещал. Так что, друзья мои, ноги в руки, берём шинель и идём, то бишь плывём домой. И ахейцам настолько осточертело воевать, что они действительно засобирались домой. Ну это всё равно, что Гитлер в разгар битвы под Москвой вышел бы к генералам и сказал. У меня, мол, было видение. Все войска назад срочно! А ахейцы взаправду приняли болтовню Агамемнона за чистую монету. Однако в обществе, где присутствие богов и полубогов было обычным делом никого столь странные перемены планов на 180° не удивляли. Остановить радостное бегство берутся Гера и Афина. Как тренер, который, видя, что его команда прижалась к своим воротам, подзывает к бровке капитана, чтобы сделать ему втык, богини наущают Одиссея как остановить непредвиденное отступление.
Дальше следует интересная сцена — пока Одиссей толкал речи, пристыживая паникёров, солдаты, желавшие лишь возвращения домой, расшумелись.

Нет в мно­го­вла­стии бла­га; да будет еди­ный вла­сти­тель,
Царь нам да будет еди­ный, кото­ро­му Зевс про­зор­ли­вый
Скиптр даро­вал и зако­ны: да цар­ст­ву­ет он над дру­ги­ми».

Что-то несправедливо выходит — одним, значит, забастовки устраивать можно, а другим и слова сказать нельзя? Право на гнев ещё заработать надо! А вот Терсит не заработал. Он воплощает образ зловредного и тлетворного оппозиционера.

C'était l'homme le plus difforme venu sous les murs d'Ilion : il était louche et boiteux ; ses deux épaules voûtées se rapprochaient sur sa poitrine, et sur sa tête pointue croissait un poil extrêmement rare. II haïssait Achille et Ulysse, et les injuriait à tout propos. Maintenant, poussant des cris aigus, il outrage le divin Agamemnon.

Прямо Иудушка Троцкий! При этом Терсит произносит, пожалуй, самые разумные слова, которые попались нам до настоящего момента. Он говорит, во-первых, что войну царь ведёт исключительно из своего шкурного интереса — по сути занимается грабежом. Во-вторых, что без армии, без солдат всё его руководство пустой звук. Его слова предвосхищают знаменитое Stell dir vor, es ist Krieg und keiner geht hin («Вообрази, война, но никто на неё ни идёт»). Ну и наконец упоминает финт ушами с притеснением Ахиллеса. Но как часто это бывает, справедливую критику в свой адрес власть имущие выдают за поношение. Как же отвечает ему Одиссей? Пожалуй, стоит привести весь замечательный отрывок целиком:

««Смолк­ни, безумно­ре­чи­вый, хотя гро­мо­глас­ный, вития!
Смолк­ни, Тер­сит, и не смей ты один скип­т­ро­нос­цев поро­чить
Смерт­но­го боле пре­зрен­но­го, неже­ли ты, я уве­рен,
Нет меж ахе­ян, с сына­ми Атрея под Трою при­шед­ших.
Име­ни наших царей не вра­щай ты в устах, веле­ре­ча!
Их не дер­зай пори­цать, ни речей улов­лять о воз­вра­те!
Зна­ет ли кто досто­вер­но, чем окон­чит­ся дело?
Счаст­ли­во или несчаст­ли­во мы воз­вра­тим­ся, ахей­цы?
Ты, без­рас­суд­ный, Атрида, вождя и вла­ды­ку наро­дов,
Сидя, зло­сло­вишь, что слиш­ком ему арги­вяне герои
Мно­го дают, и обиды царю про­из­но­сишь на сон­ме!
Но тебе гово­рю я, и сло­во испол­не­но будет:
Если еще я тебя без­рас­суд­ным, как ныне, уви­жу,
Пусть Одис­сея гла­ва на пле­чах могу­чих не будет,
Пусть я от оно­го дня не зову­ся отцом Теле­ма­ха,
Если, схва­тив­ши тебя, не сорву я тво­их оде­я­ний,
Хле­ны с рамен и хито­на, и даже что стыд покры­ва­ет,
И, навзрыд вопи­ю­щим, тебя к кораб­лям не пошлю я
Вон из народ­но­го сон­ма, позор­но изби­то­го мною».».

Очень знакомая линия аргументации.

Ныне ж герой Лаэр­тид совер­шил зна­ме­ни­тей­ший подвиг:
Ныне руга­те­ля буй­но­го он обуздал веле­ре­чье!
Да уж! Вот подвиг так подвиг! Избил косого и хромого диссидента...
[436x373]

Обработку войск берёт на себя Нестор, язык у него подвешен. В общем, хитроумный план Агамемнона полностью удался. Войска распалились ещё большей жаждой убивать и насиловать. Куда большей, чем если бы царь просто с утра дежурно послал их под стены Трои с наказом на этот раз победить.

[I]Всем во мгно­ве­нье вой­на им кро­ва­вая сла­дост­ней Читать далее...

Страшен ли первый ужастик? Сегодня каждый может в два клика посмотреть на YouTube картину, которая в своё время чуть было не исчезла и сохранилась лишь в одной единственной копии. Большинство современных рецензентов снисходительно похлопывают мурнауского ушастого вампира с чёрными кругами под глазами по плечу. Дескать, наивно, как сказка про бабу-ягу на утреннике в детском саду. Уже часть современных фильму критиков была довольно невысокого мнения о пугающем в нём. Одним палитра показалась слишком светлой. Страх, мол, живёт в темноте. Другие острили про Носферату, который таскает за собой гроб, как человек, которому нужно срочно послать посылку с подарком к Рождеству, а все почтовые отделения закрыты. «Носферату» ставили в пример якобы более совершенного художественно «Доктора Калигари», а после выхода классического «Дракулы» и вообще подзабыли. Впрочем, потом критики всё-таки разглядели неувядающую прелесть фильма Мурнау и возвели «Носферату» в ранг культового кина.
Меня заинтересовало, что это уже третий фильм про вампиров в списке 120. Далеко не всем, кто брался за эту тему удавались шедевры сравнимые с «Танцем вампиров», но сам факт говорит за себя. Кинематографичность сюжета столь очевидна, что каждый талантливый режиссёр, обращаясь к нему, вышибал из него, как Супермарио в знаменитой игре, достаточно победных монет. Если Дракула Белы Лугоши очаровашка и парящий над чернью с её условностями эстет, то Носферату нетопырь-упырь, чья образинистость усугубляется тем фактом, что актёр без грима, судя по фотографиям, выглядел едва ли миловиднее.
Несмотря на то, что многие ходы, такие, например, как показ письмен с тарабарщиной, совершенно не впечатляют сегодняшнего избалованного вылезающими из телевизора утопленницами зрителя, ненаигранное безумие некоторых сцен всё же пробирает до костей. Взять сцену с маклером. Скажите, он ведь правда свихнулся во время съёмок? А проделки Носферату на корабле? Эти мерзкие крысы, пустые улицы фахверковых домишек, обезлюдивших из-за чумы, к которой сценаристы гениально присоседили вампирскую тему? Так в фильме появляется два уровня — реальный и фантастический. Можно даже свести всё к зачумлённому румыну, который в отчаянии отправился лечиться в Германию, перезаражав по пути уйму народу. А весь кровососущий вздор просто помутнение в умах агонизирующих. Такое прочтение в духе дуализма объяснило бы отсутствие Ван Хельсинга и любых серьёзных упоминаний вампиризма, кроме книги с побасенками в трансильванской таверне, которую читает Хуттер. Вот, кстати, тоже до крайности интересный субчик. Мирок Хуттера — это высмеянная Чаплиным в «Новых временах» буржуазная идиллия с коровой, подходящей поближе, чтобы её подоили. Сторона цивилизации и света, рядом с которой существует и тёмная, природная, неизведанная сторонка, попавшему на которую не избежать рокового укуса в выю. В этом смысле «Носферату» предвосхищает гениальную концовку фильма Полански — не вороши зла! Оно природнее, а потому живучей... Носферату вроде неведомого науке чудища появляется и исчезает, успев вызвать, в точном соответствии с доктриной Аристотеля о змее за стеклом, трепет в любопытном зрителе. Исчезли и бесконечные режиссёрские находки, которым Мурнау затем даст полный ход в «Фаусте». Благодарные последователи разберут «Носферату» по кирпичику для своих работ. От «Хоттабыча» до «Семейки Адамс». Остался лишь особый ритм его фильмов, (Мурнау использовал на съёмочной площадке метроном), их неповторимая поступь. Осталось и то, что влечёт нас к шедеврам живописи века спустя после отгремевших вокруг них спорах о влиянии, мотивах, соответствии среднему вкусу эпохи. Попросту сила картин. В данном случае — будем точны — кадров.
[408x408]
К списку фильмов

Вчерашняя премьера Лючии ди Ламмермур пришлась очень кстати. Чем-чем, а операми бельканто в своём репертуаре дрезденский театр похвастать не мог. Билетик на премьеру грел мне сердце — давно я не вкушал вживую эту хитовую вещь, которую всегда слушаю с огромным удовольствием. Неприветливая погода снаружи, пронизывающий ветер, +4, создавали в неоренессансном тереме Готфрида Земпера особую атмосферу уюта. Продрогнув за день, я с удовольствием испил горячего чаю в ожидании начала. С моего местечка во втором ряду третьего яруса сидя было ничего не видать. Так что я весь спектакль простоял. Ну, мне не привыкать.
За что я люблю «Лючию» это за особую благородность музыки от первой до последней ноты. Вообще, эта опера как нельзя лучше воплощает звучащее благородство. Именно это врождённое благородство привело к тому, что «Лючию» режиссёры как правило щадят, не превращая её в постмодернистский балаган. Вот и Дитрих Хильсдорф лучшее детище Доницетти уродовать не стал. Кто-то, возможно, назовёт его постановку скудной. (Уже назвали). Она мрачновата, выдержана в тёмных тонах. Красное крови и чёрное одежды. Цвета убийства и траура. Тот же дуализм прослеживается и в двух главных предметах на сцене — это гроб и кровать. Герои так или иначе переходят из кровати в гроб. И в этом простецком символизме куда больше собранности верного штриха нежели в пёстрой изощрённости адептов режоперы. В отличие от многих других опер, «Лючия» располагает к такой простоте прочтения, поскольку само либретто в своей незамысловатости сродни древней легенде неприветливой горной Шотландии. Они любят друг друга. Их семьи враждуют. Её обманывают подметным письмом. Она верит обману и выходит за другого, жизнелюбивого, но доброго балбеса, который слабо представляет себе с кем он связался. Когда роковая подпись под брачным контрактом ещё не успела подсохнуть, появляется он. Она не в себе, не в силах оправдаться, понять, правильно сложить пазлы вместе. Другой заколот ею в первую же ночь. Она окончательно лишается рассудка. Он успевает умереть рядом с ней. Эмоции бьют ключом. Любовь торжествует лишь на пороге смерти. Слишком косный мир архаичных догм, чтобы укрепился и дал плоды в нём столь прихотливый цветок. Именно с «Лючии» началось сползании в бездну Эммы Бовари...
Не имея в касте классной Лючии, оперу обычно не ставят. Партия считается одной из сопрановых коронок. Особенно знаменитая mad scene будоражит умы меломанов и даёт беспрестанный повод почесать языком музыкальным критикам. Это подлинный цирковой номер. За певицей, исполняющей его, наблюдаешь как за повисшим над куполом цирка канатоходцем. Вчера Венера Гимадиева достойно справилась с партией, приобретая с каждой картиной всё больше уверенности в исполнении. Ей по праву достались все овации по окончании представления. Минимальный огрех в колоратуре в сцене сумасшествия, который и слышен-то был лишь тем, кто хорошо знаком с этой оперой в целом позитивного впечатления от вчерашнего исполнения не испортил. Голос её полнозвучно лился в зал, не теряясь на верхах. В дуэтах тоже доминировала она. Возможно оттого, что приставленный к ней Эдгардо Эдгардас Монтвидас хоть и добротный тенор, но для этой теноровой партии ему не хватало ни техники, ни голоса. Не всякий лирик запросто споёт Эдгардо. Есть там несколько моментов, которые требуют почти спинтовой силы и напора. Что совершенно вчера отсутствовало это проживание роли, все эти бесчисленные эмоциональные нюансы, которые отличают партию Эдгардо: надежда, страх, разочарование, гнев, суицидальный ступор... Тенор вчера был занят осиливанием всех вокальных трудностей, а не чувственным наполнением своего персонажа.
Среди прочих мужских голосов стоит выделить Алексея Исаева, сэра Энрико Эштона. Кажется, что он отлично передал своим упрямо-грубоватым тембрально исполнением сущность этого источника всех зол, на котором держится первая картина оперы. Он-то и верит во все эти семейные предания про извечных врагов, тем самым ввергая сестру в катастрофу.
Интересно, что снова на представлении «Лючии» мне является животинушка. В стасиковской был выведен конь, а вчера первые пять минут на сцене украсил лабрадор, которому правда пришлось вскорости покинуть подмостки из-за участившегося и не входящего в планы режиссёра лая.
Государственная капелла под управлением Джампаоло Бизанти в целом удержалась в стиле. Правда пара косяков во вступлении медных духовых, которым Доницетти ввиду географической привязки действия, придал в партитуре особо важную роль, немного раздосадовали тех, кто именно в таких мелочах как точные вступления привык видеть почерк класса. Что если уж не порадовало, то по крайней мере заинтересовало так это использование в сцене сумасшествия стеклянной гармоники, как на премьере в 1835 году. Ощущения от её звучания Читать далее...

Μῆνιν ἄειδε θεὰ Πηληϊάδεω Ἀχιλῆος... Вот и завертелось... И сразу подхватывает протяжная, певучая интонация, свойственная гекзаметру. Первые семь строк столь непривычны современному уху, что их нужно перечитывать дважды, а то и трижды. Но наконец становится понятно кто на кого прогневался и кто чей сын.
Очень скоро доходит также из-за чего весь сыр-бор. Ахейцы, а точнее их царь Агамемнон («Суд Париса», этот первый в истории конкурс красоты все из школы помнят) обидели жреца Аполлона, забрав у старика дочь. Вот тот и воспользовался божественным блатом, чтобы наслать на войско, осаждающее Трою чуму, от которой солдаты мрут как мухи. Все зачесали репу и пришли к тому, что девушку надо вернуть. Но тут царь, на то он, собсно, и царь, пользуется своей привилегией и решает, что раз от него ради общего блага требуют лишиться красотки, то ему полагается утешительный приз в виде законной добычи Ахиллеса, самого крутого воина ахейцев. В армии, конечно, должна быть какая-никакая дисциплина, и бедного Ахиллеса вынуждают расстаться с приглянувшейся ему девицей во имя государственных интересов. Первым делом, первым делом самолёты...

Jamais il ne m'arrive de recevoir un prix égal au tien, quand les Achéens s'emparent d'une superbe ville troyenne. Et cependant c'est mon bras qui soutient tous le poids de cette guerre impétueuse. Mais, s'il se fait un partage, tu reçois toujours les plus riches dépouilles; et moi, quoique je me sois fatigué à combattre, je rejoins mes navires chargés d'un modique présent.

Повадился царь чужими руками жар загребать. Каштаны ему из огня Ахиллес таскает, которого оттого и берёт зло. Настолько, что кажется будто он в любой момент расправится с начальством самым радикальным способом. Но тут впервые нам является второй уровень всей поэмы — боги. В этом плане Гомер круче даже самых смелых современных фантастов, потому что у него вера в то, что его героям действительно что-то там нашептали сверхъестественные существа, обладающие супервозможностями ещё чертовски органична. Всякий, кто покусился бы на подобное описание сейчас вызвал бы жалость или смех.
Прилетевшая Афина вправляет Ахиллесу мозги, призывая соблюдать субординацию и пообещав воздать ему сторицей. Ей, одной из главных ̶в̶а̶ш̶и̶н̶г̶т̶о̶н̶с̶к̶и̶х̶ олимпийских ястребиц, любой раздор в стане ахейцев крайне не выгоден.
Но Ахиллес будто бы не унимается. Передумав убивать старшего по званию, он кажется ещё пуще распалившемся и совсем заговаривается в своих угрозах ему. Всё это выглядит довольно забавным петушением именно потому, что мы уже знаем о данном Афине обещании Агамемнона не убивать.
[477x404]
Законной добычи герой всё-таки лишился, а читатель наконец начинает кое-что понимать из проясняющего диалога Ахиллеса с пришедшей его утешить матерью.
В общем, всю эту историю с отжатием у него старшим симпатичной девушки Ахиллес воспринял весьма болезненно. Постоянно твердит, что его обесчестили. Мать дурному не научит. Она и советует ему устроить что-то вроде забастовки. М-да.. Не было во времена Гомера заградотрядов. Да и в любой армии мира Ахиллеса пристрелили бы за саботаж. Приказы же не обсуждаются. Но армия ахейцев вовсе не всамделишная армия. Вообще, это скорее шайка бандитов в современном понимании. Разбойников, которые заспорили из-за добычи. Которые пришли к Трое с одной целью. Елена, там, Прекрасная — это всё Гляйвиц. На самом деле они хотят убить мужчин и изнасиловать женщин. А детей забрать с собой, чтобы ещё над ними глумиться, выращивая их в ненависти к родному и уничтоженному городу. В немецком переводе это чувствуется сильнее, потому что он грубее, без литературщины. Углы у Гнедича подсрезаны. Мерзкое тонет в сладчайшей патоке языка. Он, конечно, тоже переводит про дев и детей. Но более обтекаемо что ли...
А между тем мать Ахиллеса, Фетида замалвливает словечко у самого Зевса, прося у него, чтобы команда ахейцев не выиграла матча до тех пор, пока её сын протирает треники на скамейке запасных. Зевс производит впечатление такого типичного отца семейства, которому на самом деле на всё пофиг. Лишь бы выпить амброзии, да завалиться дрыхнуть. Но семейные дрязги не дают ему расслабиться. У него пол семьи за троянцев, а другая — за ахейцев. И все постоянно досаждают просьбами. И все, как посмотришь, вроде не совсем безосновательны. Как раз Зевса основательно пилит жена Гера, которую Парис тоже прокатил на конкурсе красоты. Её устроит только скорейшая победа троянцев. Без всяких если и aber. Она так наседает на старика, что тот даже грозит ей рукоприкладством. Как Федул из «Афони». Жену бьёт, сына бьёт... Читать далее...

Полезные сайты, которые стоит прошерстить, готовясь к поездке в Дрезден:

bahn.de — на сайте немецких железных дорог можно не только проложить любой маршрут по Германии и сопредельным странам, прицениться и подкараулить выгодный тариф, но и оплатить всю поездку, включая также и городской транспорт. При оформлении заказа не забудьте поставить галочку, если Вы хотите забронировать сидячие места. Поезда из Берлина и Праги, останавливающиеся в Дрездене, часто хорошо заполнены. Имеющие бронирование экономят тем самым много нервов.

flixbus.de — самый дешёвый и простой способ путешествовать по Германии и в сопредельные страны — автобусы «Фликсбус». Комфорт сильно зависит от времени суток поездки и заполненности автобуса. Ночной переезд в переполненном автобусе, где со всех сторон на вас свисают провода от зарядок, а в ухо бубнят басы из наушников давно заснувшего соседа может быть адом, а дневная поездка полупустом автобусе с салатовыми шторками, вайфаем и удобно откидывающимися креслами, соответственно, раем.

dvb.de — многие туристы с опаской относятся к общественному транспорту, предпочитая перемещаться на такси. Однако в Дрездене действует очень удобная система городского транспорта, включающая даже фуникулёр и канатную подвесную дорогу в районе Лошвиц. Если не уверены какой билет брать, то всегда можно обзавестись ими сразу в аэропорту или на главном вокзале, причём на всё время пребывания в городе. Билет на автобус можно купить у водителя, а вот в трамвае стоят автоматы. Так что готовьте мелочь.;) На сайте dvb можно скачать актуальные маршруты и узнать как лучше куда добираться.

taxi-dresden.de — самое популярное городское такси. Среднее время ожидания около 15 мин. Запрос можно отправить напрямую через интернет.
[505x337]

Часть V. Gavotte

Часть I.
Часть II.
Часть III.
Часть IV.

Тикают часики, весело постукивает молоточек заводного механизма, тянется очередной семестр. Семестр в Германии это обычно 12-13 Veranstaltungen, или курсов, если сказать одним словом, объединяющим как лекции, так и семинары. В отличие от России и Франции, где мне довелось учиться, семинары в Германии не связаны с темой лекции. Да и сами лекции, за исключением ознакомительно-вводных, которые читаются в первом семестре, зачастую определяются исключительно научными интересами преподавателя, правда иногда всё же бывает, что один доцент читает курс лекций, состоящий, скажем, из четырёх или пяти, рассчитанный на два-три года. Но даже тогда можно начать ходить с любой части и дослушивать необязательно.
Как я уже писал в предыдущих частях, смысл высшего образования в Германии не впихнуть определённый объём знаний в головы студентов, а научить их мыслить, решая задачи, развить навыки, которые окажутся им полезными в их профессиональной или научной деятельности. Не столько и не только в каком году случилось то-то или это, а как я работаю с источником? Как организую совместный доклад? Где нахожу необходимые материалы для доклада? Кажется, что всё это самоочевидные вещи, но им во время моего обучения в Москве не уделялось никакого внимания. Предполагалось, что студенты сами этому всему научатся, а выливалось оно в мухлёж и подтасовки.
Как правило в моём распоряжении было несколько лекций (2-4), но иногда выбора практически не было и распорядок обучения предполагал посещение какого-то конкретного курса. Сам выбор не всегда базировался на моих предпочтениях. Иногда всё решает составляемое каждым для себя расписание. И если какая-то интересная лекция не влезает в просвет между двумя другими, то приходится идти на более нудную или неинтересную. Впрочем, именно на таких скучный вроде бы лекциях я и открывал много нового.
Занятия в университете открыты для всех, но нередко на них ходят пожилые люди в рамках специальных обучающих программ. Они выбирают себе как правило лекции, потому что они не требуют активного участия. Однажды на лекции Смерть Иисуса мне довелось видеть такого дряхлого старца, что показалось будто он сам был свидетелем тех событий. Определённый процент составляют студенты по обмену. Я и сам был таковым во Франции. Обычно они старше и собраннее своих туземных коллег, но не в Германии, где средний возраст студентов на несколько лет выше. Группы перемешаны, поэтому обычно на лекциях даже в больших амфитеатрах царит почтительная тишина, прерываемая скрыпом перьев. Французы выказывают мало почтения. Что меня в своё время сильно позабавило. Давно я к тому времени не сидел в классе, на который орут Сило-о-онс-ё (Тишина!)
Конфликтов с преподавателями у меня не было ни разу. Разве что непонятки, но они частично были обязаны моему головотяпству. А кроме того бескровно разрешались. Всегда находился какой-то устраивающий все стороны выход. Ни разу мне не приходилось слышать, чтобы кто-то брал деньги или как-то иначе выклянчёвывал себе оценку. Студенты же хитрят, но в меньшем масштабе, чем я видел это в МГОУ. Ghostwriting есть и в Германии, но списать со шпор на экзамене довольно сложно, потому что вопросы на письменных экзаменах (клаузура) обычно так сформулированы, что требуют рефлексии, а не бездумного перечисления имён, названий и дат. Чтение докладов очень не приветствуется, хотя для студентов делающих доклад на иностранном для них языке нехотя делается исключение.
Главное не проворонить регистрацию на экзамен, которая осуществляется через интернет. После окончания срока регистрации отменить её уже нельзя. И обязательно нужно сдать хотя бы за три попытки. Потом отчисление с волчьим билетом. То бишь с запретом изучать то же самое во всех университетах Германии. Обидно также отходить весь семестр и забыть зарегистрироваться. Начинается катавасия с отдельным допуском, которая может продлиться месяцы и не факт, что ещё допустят в итоге к экзамену.
Вот такой он, стук молоточков...

Пробил час читать Гомера. Не просто одна из непрочитанных великих книг, но первая великая книга. Штудируя «Историю философии» Б. Рассела, я параллельно прослушал вышедшую в этом году аудиокнигу Прехта на немецком на ту же тему. Заставил стол всем, что у меня было по Древней Греции и, конечно, не мог пройти мимо Гомера, который у меня на книжной полке по случайному стечению обстоятельств соседствует с Лениным.
Когда-то, короткое время после приобретения позолоченного томика на жёлтой, но не туалетной, как это было нередко в начале нулевых, бумаге, я уже брался за перевод Гнедича, но, беспробудно уснув на перечислении кораблей, закрыл до лучших времён. И вот они настали.
И вот я вновь решил взяться за «Илиаду». Мой обычный фокус с чтением в оригинале тут не прокатит. В древнегреческом я не в зуб коленом. Так что пришлось вооружиться переводами. То издание Гнедича не из каких-то особых соображений, а потому что этот перевод у меня под рукой я читаю не торопясь. По песне в день. А затем, в дороге или вечером хлопоча на кухне, слушаю немецкую полуаудиокнигу-полурадиоспектакль, основанный на новом (2005-2008 гг.) переводе Рауля Шротта в прочтении Манфреда Цапатки. Особо интересные и спорные места сверяю по французскому переводу Бареста, который вышел на десятилетие позже гнедичевского (1843).

Ругать перевод Гнедича давно стало общим местом, но знакомых с докарамзинским языком он отпугнуть не может. Есть в нём некая громоздкость старого серванта с резными завитками и цельными створками, грация разогнавшегося до 25 км/ч бульдозера, пытающегося наворачивать слалом. При всём при этом многие фразы удивительно красивы, врезаются в память, а другие, напротив, темны, путаны, элементарно неудобоваримы. И всё же мне нравится тяжёлая поступь текста Гнедича. Его действительная старина, искусственно помноженная самим переводчиком на необнаруживаемую глубину, сродни древности самого гомеровского эпоса.

Перевод Шротта выполнен ритмической прозой и на возвышенном, но современном немецком. Слушать его одно удовольствие. На лету ловятся совпадающие несмотря на разницу эпох и языков строки, улавливается сглаженное или, напротив, чересчур выспреннее у Гнедича. Особо интересны просторечия и даже ругательства, которых у того не встретишь. Весь Hörspiel срежиссирован изумительно, чтец поистине приближает Гомера к современному слушателю, не глумясь при этом над эпосом ни чуточки. Напротив, классной задумкой, например, оказалось зачитывать некоторые стихи в оригинале. Звуки нездешнего мира!

В перевод Бареста я заглядываю не только из любопытства, но и ради подробнейших комментариев. Действительно, тёмных мест в «Илиаде» предостаточно и иногда лишь сравнив несколько переводов и прочитав комментарий, понимаешь что к чему.
[180x350]
Итак, нагоняя время (я уже на пятой песне), примемся делиться своими размышлениями о лектюре этой глыбины, чьей глубины не разведал кажется ещё никто. В силу своей смертности, само собой...

Из всех диалогов, которые повествуют о суде и казни Сократа, а также о предшествующих последней днях, наиболее примечательным мне кажется «Критон», посвящённый одному вопросу — бежать или нет из темницы, чтобы пойти по стопам Анаксагора, Протагора и других философов, вынужденных покинуть обскурантные Афины.
Обычно столь склонный к деконструкции гладеньких, а на поверку пустых умозаключений Сократ, помимо чисто логических аргументов, взывающих скорее к здравому смыслу, нежели к мировоззренческим установкам, разражается тут следующей тирадой:

«Как же это так, — могут ска­зать Зако­ны, — раз­ве у нас с тобою, Сократ, был еще какой-нибудь дого­вор кро­ме того, чтобы твер­до сто­ять за судеб­ные реше­ния, кото­рые выне­сет город?» И если бы мы ста­ли это­му удив­лять­ся, то, веро­ят­но, они ска­за­ли бы: «Ты нашим сло­вам не удив­ляй­ся, Сократ, но отве­чай; кста­ти, это твое обык­но­ве­ние — поль­зо­вать­ся вопро­са­ми и отве­та­ми. Отве­чай же нам: за какую нашу вину соби­ра­ешь­ся ты погу­бить нас и город? Не мы ли, во-пер­вых, роди­ли тебя, и не с наше­го ли бла­го­сло­ве­ния отец твой полу­чил себе в жены мать твою и про­из­вел тебя на свет? Ну вот и ска­жи: пори­ца­ешь ли ты что-нибудь в тех из нас, кото­рые отно­сят­ся к бра­ку?» «Нет, не пори­цаю», — ска­зал бы я на это. «Но, может быть, ты пори­ца­ешь те, кото­рые отно­сят­ся к вос­пи­та­нию родив­ше­го­ся и к его обра­зо­ва­нию, како­вое ты и сам полу­чил? Раз­ве не хоро­шо рас­по­ряди­лись те из нас, кото­рые этим заправ­ля­ют, тре­буя от тво­е­го отца, чтобы он дал тебе муси­че­ское и гим­на­сти­че­ское вос­пи­та­ние?» «Хоро­шо», — ска­зал бы я на это. «Так. Ну а после того, что ты родил­ся, вос­пи­тан и обра­зо­ван, можешь ли ты отри­цать, во-пер­вых, что ты наше порож­де­ние и наш раб — и ты и твои пред­ки? Если же это так, то дума­ешь ли ты, что по пра­ву можешь с нами рав­нять­ся? И что бы мы ни наме­ре­ны были с тобою делать, нахо­дишь ли ты спра­вед­ли­вым и с нами делать то же самое? Или, может быть, ты дума­ешь так, что если бы у тебя был отец или гос­по­дин, то по отно­ше­нию к ним ты не был бы рав­но­прав­ным, так что если бы ты от них тер­пел что-нибудь, то не мог бы ни возда­вать им тем же самым, ни отве­чать бра­нью на брань, ни побо­я­ми на побои и мно­гое тому подоб­ное, ну а уж с Оте­че­ст­вом и Зако­на­ми все это тебе поз­во­ле­но, так что если мы, нахо­дя это спра­вед­ли­вым, воз­на­ме­рим­ся тебя уни­что­жить, то и ты, насколь­ко это от тебя зави­сит, воз­на­ме­ришь­ся уни­что­жить нас, Оте­че­ство и Зако­ны, и при этом будешь гово­рить, что посту­па­ешь спра­вед­ли­во, — ты, кото­рый поис­ти­не забо­тишь­ся о доб­ро­де­те­ли? Или уж ты в сво­ей муд­ро­сти не заме­ча­ешь того, что Оте­че­ство дра­го­цен­нее и мате­ри, и отца, и всех осталь­ных пред­ков, что оно непри­кос­но­вен­нее и свя­щен­нее и в боль­шем поче­те и у богов, и у людей — у тех, у кото­рых есть ум, и что если Оте­че­ство сер­дит­ся, то его нуж­но боять­ся, усту­пать и угож­дать ему боль­ше, неже­ли отцу, и либо его вра­зум­лять, либо делать то, что оно велит, и если оно при­го­во­рит к чему-нибудь, то нуж­но пре­тер­пе­вать это спо­кой­но, будут ли то роз­ги или тюрь­ма, пошлет ли оно на вой­ну, пошлет ли на раны или на смерть, — что все это нуж­но делать, что это спра­вед­ли­во и что отнюдь не следу­ет сда­вать­ся вра­гу, или бежать от него, или бро­сать свое место, но что и на войне, и на суде, и повсюду следу­ет делать то, что велит Город и Оте­че­ство, или же вра­зум­лять их, когда это­го тре­бу­ет спра­вед­ли­вость, учи­нять же наси­лие над мате­рью или над отцом, а тем паче над Оте­че­ст­вом есть нече­стие?» Что мы на это ска­жем, Кри­тон? Прав­ду ли гово­рят Зако­ны или нет?»
Читать далее...

Отталкиваясь от беспроигрышного qui pro quo, Хичкок выстраивает действие своего урэкшена «К северу через северо-запад» на трёх столпах кино тех лет — поисках макгаффина (как в «Мальтийском соколе»), харизме лихого гнусавца, в данном случае Кэри Гранта и головокружительной охоте на человека по примеру «Третьего человека». Отсюда то, что в фильме слабо, или лучше скажем — говорит не в его пользу: работа с уже опробованным материалом, конвенциональность нарративного почерка. А с другой стороны, интенсивность, в которую Хичкок загоняет всё действие, химича с несколькими уже известными ингредиентами, почти сразу стала заезженной клячей блокбастеров. Вся бондиана, все последующие экшн-фильмы взяли «К северу через северо-запад» за образец и нужно обладать поистине чутким художественным вкусом для того, чтобы оценить всю смелость режиссёра, чья алхимия стояла у истоков развлекательного кинематографа такового, каким он нам сегодня известен. Казалось бы, хронология тут на стороне Хичкока. Но несмотря на то, что по сравнению с совершенным психологизмом идеального триллера «Окно во двор», позднейшая картина сильно проигрывает, напирая на погони, переодевания и зависания над бездной, несколько типично хичкоковских сцен в фильм прокрались. Из самых знаменитых, конечно, обстрел главного героя, ожидавшего встречи на автобусной остановке в глубинке, с кукурузника — вероятно самое первое предощущение «Птиц».
С самого начала зритель оказывается вовлечен в последовательность взаимостолкновений подлинных и лжеидентичностей. Надо признать абсолютное мастерство Хичкока в том, как он жонглирует ими, показывая изнанку зримого. Никто из героев не оказывается на поверку тем, кем является в начале фильма. Привычное меняет свой облик и даже не существующее, как, например, Джордж Каплан, за которого шпионы принимают нашего доброго старца Торнхилла, обретает под конец плоть и кровь. Эта бесшабашность-то в работе с идентичностями, отразившаяся и в игре с охотой на человека, когда непонятно кто на кого охотится, а охотник вполне может оказаться и добычей, восхитила французских современников Хичкока из Cahiers du Cinéma, провозгласивших «К северу через северо-запад» образцом чистого искусства.
Говоря о связи с настоящим нельзя не сказать, что современные режиссёры, имеющие в своём распоряжении почти совершенные возможности для создания спецэффектов тем не менее могут только завидовать прыти хичкоковской фантазии. Не только в точнейшей разработке географии картины, но и короновании её почти что балансирующем на грани безвкусицы финалом, когда борьба не на жизнь, а на смерть за обладание секретными шпионскими плёнками разворачивается прямо на исполинских ликах американских президентов, высеченных в скалах. Надо ли упоминать, что при таких зрителях проигрывать негоже?
Сам образ супергероя во многом благодаря стараниям Хичкока уже очень скоро эволюционирует. Если «Ровно в полдень», «В порту» и многие другие фильмы пятидесятых культивируют образ простого парня, из которого обстоятельства делают героя, то из Торнхилла, скучного бизнесмена, принятого за шпиона, вылупится профессиональный герой без страха и упрёка, господствующий в кино, во всяком случае в массовом кино и поныне. В этом отношении те фильмы были куда жизненней. А пересолил-то и повысил градус приключений до нечеловеческого никто иной, как невысокий мистер, тянущий хитрую лыбу! Так что как ни крути, а «К северу через северо-запад» вещь эпохальная.
[700x478]
К списку фильмов