В встречу враждебным / Станьте, друзья, за Аякса героя, за славу данаев! ̶З̶а̶ ̶Р̶о̶д̶и̶н̶у̶!̶ ̶З̶а̶ ̶С̶т̶а̶л̶и̶н̶а̶!̶
Одиннадцатая песнь «Илиады» утолит жажду кровищи, насытит алчущих мяса. «Подвиги Агамемнона» озаглавлена она. Сам надёжа-царь рубится в первых рядах — никаких фсошников. Всё по-чесноку. Сейчас за доблесть великую почитается и народ интернетный дивится, если государь али наиперший министер какой единым самолётом с третьим сословием странствует да среди черни по улицам расхаживает. А если и посещает он точку горячую, то с такой помпой, с такими мерами немереными, что муха к нему не подлетит, ни пылинка на китель не сядет.
Ночь миновала, а с ней и время вылазок одиночек. Отныне и до заката троянцы попытаются прорваться во вражеский лагерь, чтобы пожечь корабли. Песня точно бы не продлилась так долго, если бы в начале Агамемнон не геройствовал. Вообще он пока не произвёл впечатление храбреца. Чуть что рвал на себе волосы, Кац предлагает сдаться.
Начинается всё очень аппетитно:
И в чело устремленного острым копьем Агамемнон
Грянул, копья не сдержал ни шелом его меднотяжелый:
Быстро сквозь медь и сквозь кость пролетело и, в череп ворвавшись,
С кровью смесило весь мозг и смирило его в нападенье.

В разные стороны летят конечности и головы — направо-налево усердствует Агамемнон, и вот уже троянцы, позабыв о наступательных планах, опрокинуты и обращены в бегство. В планы Зевса это, разумеется, совсем не входило. Поэтому он наводит Гектора на мысль укрыться за боевыми порядками своих товарищей, чтобы вступить в игру, когда Агамемнона ранят. Спустя пару проткнутых у сосца троянцев, некоему Ифидамасу удаётся ткнуть венценосного Рембо копьём перед тем, как сам он сложил буйну головушку. Причём почти сразу на трупе этого самого Ифидамаса отсекают кочан его брату. Любит Гомер такую жестокость. Ранение у Агамемнона пустяковое, но продолжать матч он не может. Улучив момент, Гектор пускается в пляс. Классическое боевиковое туда-сюда — за кого бы мы ни болели, а поволноваться придётся. Вышедшие на замену вместо травмированного Агамемнона Одиссей и Диомед снова качнули чаши весов в пользу ахейцев. Диомеду даже удаётся ранить Гектора, за которого в свою очередь решается отомстить трусишка Парис. Правда радость его кажется чрезмерно большой, когда он поражает из засады Диомеда в стопу из своего лука. Тем не менее тому приходится отправиться вслед за капитаном команды за бровку, точнее к кораблям, где оказывается помощь всем раненым. Всё идёт зевесовым чередом. Тут и Одиссея окружили, ранили, почти убили. Насилу Менелай и Аякс Т. его вызволили. В общем, тоже на больничный, а притесняют теперь уже самого Аякса.
Жуткая картина. Хлещет кровища, колесницы утрамбовывают трупы (доспехи и оружие с них оперативно снимают).

[Achilles] appelle d'une voix forte Patrocle, son compagnon fidèle, qui sort de sa tente (depuis ce moment commencèrent tous ses malheurs ).

Начинаются все несчастья. Во французском переводе явно имеются ввиду несчастья Патрокла, хотя у Гнедича безличное и было то горя началом. Для кого? Сложно говорить о несчастьях, когда каждый день в мясорубке и так гибнет с полсотни одних видных бойцов. Сравнивать переводы всегда интересно.
Ахиллес с корабля смотрит на битву.
[352x242]
Величественное зрелище. Он, ещё недавно собиравшийся свинтить с войны, видит, как провозят на колеснице раненого и просит Патрокла, своего друга (любовника) сходить узнать что мутится. Патроклу же Нестор всё как есть и выкладывает. Мол, труба нам. Всех военачальников ранило, некому военачалить. Самое время ему, Патроклу, воздействовать на друга. Или вот такая стратагема: переодеться в ахиллесовы доспехи, чтобы напугать троянцев. Ну, как раньше муляжи танков делали, чтобы бошей пугать.
Кажется странным, что Патрокл только из дружеской солидарности не воюет. Дуется Ахиллес, а вот Патрокл как бы за компанию примазался. Теперь он, глубоко поражённый положением дел на фронте, спешит к другу, чтобы испросить разрешения на военную игру с переодеванием. А троянцы тем временем подступают почти к самым кораблям... Эх, не было у Приама засадного полка или дивизий сибиряков на лыжах. Тут бы бросить резервы в бой, пожечь корабли. Но всё равно матч договорной. Зевс играет на стороне Ахиллеса, Аполлон, Артемида и Афродита, поддерживающие троянцев боги слабые, а все остальные против них. Метауровень богов вообще очень крут. Прибегая к нему, можно объяснить любое, даже самое противоречивое и запутанное событие.
Вот так то, что начиналось подвигами царя завершилось всеобщим авралом, паникой и разбродом.

Национальные культуры как правило столь перегружены ношей собственного горя, что обременяться горем чужим решительно не желают. Каждый оплакивает своих мучеников, стилизуя заветный акт страдания под финальную битву добра со злом. Да какая там у атолла Мидуэй могла быть битва! Что за кукольное сопротивление во Франции! Какая война в Италии! Война наша — руки прочь из наших ран! И таков взгляд каждой культуры. Свой хитон Геракла ближе к телу. Однако вне всех подбитых танков и количества смертей на квадратный метр существует ещё и взгляд на историю, в том числе на войну, ad hominem, с колокольни отдельного человека. И именно этот взгляд доминирует в фильме Роберто Росселлини Paisà. Если быть точным, то перед нами 6 минифильмов, объединённых общей эстетикой и связанных хронологически и тематически — освобождение Италии от фашизма (и немцев) от Неаполя до долины По.
Каждую из шести частей предваряют несколько минут кинохроники, чтобы как раз набросать этот самый исторический фон грохочущих танковых соединений, векторов толстеющих к основанию стрелок на карте, показывающих движение войск. Потом сквозь кадры кинохроники будто проступают первые движения реальных людей, захваченных в водоворот событий. Событий на второстепенном театре военных действий, скажет кто-то. Но фильм, несмотря на сознательную привязку к глобальной повестке, выбирает драму человеческого сердца, а не ведёт счёт дивизиям.
Каждую из шести частей можно рассматривать как отдельный фильм, а герои не появляются вновь. Коротко мгновение зума, стремительно время. И мы на новой сцене столкновения человеческих воль.
Сложно сказать какой язык звучит в Paisà чаще — английский или итальянский. И если немецкий сразу выделен врагам, а английский освободителям, то итальянский выступает почти вытиснутым из фильма, вытолкнутым (буквально, как сицилианка на скалы в конце первой части), для которого(ой) не находится иного места в битве двух сил: одной теряющей господство и другой его заполучающей.
В каждой из шести частей мы перелетаем зумом на момент контакта, соприкосновения американцев, немцев и итальянцев. Вырванных из привычной среды американцев, озлобленных отступлением немцев и в большинстве своём распластанных годами диктатуры, редуцированных до простейших жизненных импульсов итальянцев — выживания (как неаполитанский мальчишка, укравший обувь у американского солдата), любви (как римлянка, приютившая американца-красавчика в момент эйфории освобождения «Вечного города», который обречён не узнать её, встретив вновь уже раздавленным горьким опытом римской дольче виты). Борются смельчаки-партизаны. Для немцев они бандиты, и пленных их просто сталкивают в реку с завязанными руками. Кажется, что риск никак не связан с отдельной ролью, а скорее обусловлен личными порывами, как в четвёртой части, где американская медсестра ставит на карту свою жизнь и жизнь своего проводника пробираясь через весь охваченный боями город, чтобы повидаться с раненым возлюбленным, по совместительству главой партизанского отряда. Когда она наконец добирается до позиций его отряда, то узнаёт, что тот умер от ран.
Из всех шести частей меня больше всего потрясла пятая, в которой три капеллана американской армии ищут приюта в монастыре. Жизнь в нём течёт будто бы испокон века своим размеренным чередом. Война? Не, не слышали...
Потом выясняется, что один из капелланов иудей, а другой протестант. Монахи шокированы и убеждают католического капеллана вправить своим коллегам мозги. Тот, взращенный с идеей веротерпимости, просто не в силах их понять. Даже, когда те отказываются от совместной трапезы, едва терпят присутствие иноверцев в своей среде, тот продолжает восхищаться их спиритуальностью и глубиной веры. Старая Европа, всё ещё несущая в себе следы былых распрей и зёрна будущей ненависти at its best.
Расхоже указывают, что Paisà классика неореализма. И впрямь отказ от студийных съёмок, импровизация, осознанный документализм очевидны, но нарративная изысканность рассказанных историй вовсе не так уж реалистична. Первая история прямо оперная. Какое робкое, чудное сближение американского солдата с сицилианской девушкой на развалинах средневековой крепости! И какое стремительное уханье в смерть и грубую реальность войны. Указав американцам расположение противника эта вырванная из своей молодой жизни девушка совершает подвиг, который никто кроме зрителя не оценит. Освободители посчитают, что она завела их в западню и повинна в гибели их товарища. Кажется, что каждая история сочетает в себе мастерство итальянской новеллы с потребностью захватить по горячим следам эхо минувшей совсем недавно войны. Именно это сочетание и очаровывает в Paisà больше всего.
[700x393]
К списку фильмов

Слышится плеск морских волн, перекликаются часовые, фыркают лошади. Ночью на войне военачальники не смыкают глаз в думах о положении на фронте, пересекая который рыщут туда-сюда разведчики/шпионы. Вот и Агамемнон рвёт на себе волосы при виде бесчисленных огней в стане троянцев, которые расположились сразу у недавно возведённой ахейской крепостишки. Посовещавшись с Менелаем, он решает созвать очередной военный совет, а на нём решить кого отправить на разведку.
Классно в «Илиаде», что цельное религиозное мировоззрение её героев позволяет им во всём видеть волю богов.
Однако, и читатель может за подчас пространными рассуждениями о вмешательстве богов распознать суеверие, приправленное бесспорно красивой поэзией.
Пока ахейские вожди собрались на свой совет, ох и много же строк утекло! Гомер описывает всё с дотошностью хроникёра — кто за кем послал, кто куда явился. Это кажется почти столь же наглым по отношению к читательским привычкам как перечисление кораблей. Впрочем, снова вторая часть своим экшеном искупает медленное раскочегаривание первой. В вылазку собираются Диомед и Одиссей. В то же время и троянцы посылают своего разведчика к кораблям ахейцев. Бедолага Долон, незавидна твоя судьба! Прямо в руки Диомеду и Одиссею несёт нечистая ни о чём не подозревающего тебя! Современные читатели, чьё нравственное воображение «обезображено» такими химерами, как «милость к падшим», «женевская конвенция», «гуманизм» будут немало шокированы всем дальнейшим. Долона выжимают, как лимон на предмет задания, с которым он был послан, а затем, надсмехаясь над его причитаниями и мольбами, просто отрубают бошку, быстро, ещё с говорящего скатывающуюся затем на землю. Но настоящая жесть ожидает нас дальше. Пометив обезглавленное тело для грабежа, парочка головорезов прокрадывается в лагерь к фракийцам, союзникам Трои и устраивают там кровавую баню, вырезая спящих людей.

Начал рубить он кругом; поднялися ужасные стоны.
Воев, мечом поражаемых, кровью земля закраснела.
Словно как лев, на стадо бесстражное коз или агниц.
Ночью набредши и гибель замысля, бросается быстрый,
— Так на фракийских мужей Диомед бросался могучий;
Он их двенадцать убил.
[347x203]
Какой подвиг! Нет, я серьёзно. Сосед по даче рассказывал мне про выступление в их школе ветерана, который когда-то прокрался ночью в казарму к гитлеровцам и вязальной спицей в нос убил человек сто. Причём никто не проснулся! Стояла, простите за двусмысленность, гробовая тишина. Ну так то гитлеровцы! Особой гуманностью, как ни крути, не отличавшиеся. Да и сработано всё-таки чисто. Так чисто, что холодок по спине. А в этой сцене «Илиады» нам явно не хватает благородной ярости к союзникам троянцев, да и сама поэтизация бойни как-то не вяжется с современным пониманием войны, когда её хоть и признают неизбежным злом, но всё-таки мало кому, разве что в самый разгар противостояния, придёт в голову восторгаться ею, восхваляя резню. Война нечто отвратительное, как поход к дантисту или работа мясника. Если и берутся за неё художники, да поэта, то чтобы показать её жестокость и отвратительность. А вот Гомер явно с наслаждением описует мочилово и всю физиологию войны. Подвизавшись на ниве конокрадства оба героя с триумфом возвращаются в свой лагерь, где наскоро смывают с себя в море кровищу, пыль и прочую грязь и садятся преспокойно за пир. М-да. Ладно ещё Одиссей, но Диомед только что прикончил тринадцать человек, не из автомата, не из пушки или приведя в действие на удалении мину, а мечом, а после та-ак, что у нас там на ужин? И всё это с санкции богов, точнее богини Афины. Пока «Илиада» напоминает какой-то фильм про мафию: грабёж, хитросплетения дипломатии (кто кого не уважил, кто кому дорогу перебежал), бескомпромиссное мочилово, но без прожженного цинизма таких фильмов, а скорее с каким-то воодушевлением. Меня нисколько не удивляет, что в классическую эпоху мальчики, которых воспитывали на «Илиаде» бредили войной, мечтали поскорее на неё попасть и как можно красивее там погибнуть.
[360x278]

Пока ничего заслуживающего увековечивания в дневнике не случилось, а повторять зады скучной и предсказуемой повестки как-то совсем нет желания (уж не про четвёртый срок Путина или ссору двух Ш писать), обратимся вновь к великой «Илиаде». Благо к языку Гнедича мы уже совсем привыкли и даже получаем удовольствие от некоторых особо поэтичных фрагментов.
Восьмая песнь порадовала нас вмешательством Зевса в конфликт вокруг Трои на стороне осаждаемых, ставших с его лёгкой руки осаждающими. Обнаглевший Гектор со товарищи оттеснили ахейцев почти к самим кораблям, готовясь уничтожить их всех вместе в генеральном сражении. Агамемнон, мы помним, паникёрствовал уже в восьмой песне. Вот и девятая открывается его предложением греческой братии взять ноги в руки, ибо сам Зевс против нас. Сложная олимпийская дипломатия, в дебрях которой Агамемнон должен бы разбираться — сам факт временного подсуживания Зевсом одной из сторон ещё ничего не говорит о финальном раскладе. Обвинённый Диомедом в пораженчестве, царь соглашается с Нестором, предлагающим созвать большой совет, чтобы обсудить непростую ситуацию. На совете, кроме того, Нестор убеждает Агамемнона, что виной нынешнего шваха и гнева Перуномётчика скорее всего является отжим трофейной дивчины у Ахиллеса. Мысль, казалось бы, простая, но пришедшая в головы всем только в момент военных неудач. Нанесённую обиду царь решает загладить неимоверным количеством даров, таких-сяких, и даже Брисову дочь, из-за которой Ахиллес и полез на баррикады, божится вернуть. Мало того, уверяет, что не спал с ней. Важное для тогдашнего миропонимания уточнение. Обещает он даровать Ахиллесу свою дочь с царством в придачу. Короче, всё сильно напоминает начало русской народной сказки, где царь обещает выполнившему задания всевозможные коврижки.
[366x331]
Передать челобитную поручают целой депутации во главе с Одиссеем и Аяксом Т. Гостей Ахиллес принимает радушно, но кажется его позиция стала ещё более непреклонной. Он не только называет верховного главнокомандующего собакой, но и не против подбить других на бунт и неподчинение. Его аргументация во всём этом споре, как ни странно, очень современна. Он настаивает на своих индивидуальных правах, попранных властями, тогда как его оппоненты взывают к этатичным идеалам подчинения индивидуума интересам государства, обещающего ещё вкупе со своим примирительным жестом всевозможные подачки. Но всё тщетно! Ахиллес непреклонен и сообщает, что собирается навострить лыжи домой. А вы воюйте, драгоценные, до победного конца.
Попытку переубедить упрямца предпринимает дядька Ахиллеса, кормивший его когда-то в малышовом возрасте держа на коленях. Мол, прими лучше сейчас наше предложение, а то потом, когда ты волей-неволей окажешься втянут в битву, сражаясь с обступившими твой собственный корабль троянцами, не будет ни кучи наложниц, ни царской дочки, ни той, из-за которой сейчас дуешься. Как те в толк не возьмут — не слава и не коврижки нужны Ахиллесу. Попрано чувство справедливости, и дядьке Ахиллес отвечает то же, что и остальным. И даже оставляет его на ночь в своей палатке, чтобы наутро обсудить возможное возвращение домой. В своём обращении к хозяину Аякс Т. едва может скрыть своё разочарование, но в ответ Ахиллес лишь соглашается вступить в бой, если вдруг троянцы подберутся вплотную к кораблям его и его соратников.
Красиво: « Pasteur des peuples, illustre Ajax, fils de Télamon, tes discours sont dictés par la raison ; mais mon cœur se gonfle de colère quand je songe à celui qui m'outragea parmi les Grecs, à cet Atride qui me traita naguère comme un vil transfuge ! Allez maintenant porter ma réponse au puissant Agamemnon : je ne combattrai pas avant que le vaillant Hector, immolant les Argiens et livrant leur flotte aux flammes, ne soit parvenu jusqu'aux tentes et aux vaisseaux des braves Thessaliens. S'il ose venir en ces lieux, j'espère alors que, malgré sa rage belliqueuse, il s'abstiendra de combattre ! »
Так что вся депутация возвращается к сгорающим от нетерпения Агамемнону и остальным с пустыми руками, а Ахиллес лёг спать с полонённой лесбиянкой. А чувак времени зря не терял!
Тем временем Диомед, выслушав в окружении других ахейских военачальников доклад о посольстве, лаконично заметил, что зря, дескать, вообще ходили к этому оппозиционеру, только унижались. Будем воевать! Воевать! Кажись пора уже и воевать, а то снова речи, да речи, одни пламенные речи.

Читая «Илиаду» невольно поражаешься — сколько всего интересного должно было случиться за прошедшие девять лет войны, которые гомеровский эпос обходит стороной, если даже за пару дней, с которых «великий слепой» начинает своё повествование уже успело столько всего важного наслучаться, а главное сложило буйны головушки такое количество крутых вояк! Вот только теперь додумались ахейцы построить что-то вроде лагеря у кораблей, хотя топчутся у Трои уже девять лет. Впрочем, стоит ли всё понимать буквалистски?
Восьмая песнь начинается с отповеди Зевса всем остальным олимпийским богам. Довольно устрашающе грозит он им помноженьем на ноль в том случае, если они снова перебегут ему дорогу и начнут поперёк его воли топить за одну из противоборствующих сторон. После этого он как истинный судья занимает место на горе недалеко от Трои и принимается наблюдать за возобновившейся с утра битвой.
Трояне скрывают засранца Париса, но одновременно и симпатичнее, поскольку защищают свои семьи от надругательства. Но надругательства были вещью обыденной и поэтому Гомера совершенно не смущали. Он явно на стороне ахейцев и даже не пытается играть в объективность. Вопрос не в том падёт ли Троя, а в том когда. Зевс стремится загнать Агамемнона и Ко в угол, чтобы в последний момент все бросились целовать ножки Ахиллесу и просить у него прощение. Чтобы Ахиллес вышел на замену в добавленное судьёй время и сделал хет-трик. Впрочем, даже несмотря на отсутствие интриги — итог матча предрешён предвзятым судейством — нам всё же интересно читать каждую новую песнь.
«Dès que les deux armées se sont rencontrées dans la plaine, les boucliers, les lances, les courageux guerriers couverts d'airain se mêlent, se confondent, et l'on entend de tous côtés le choc terrible des larges boucliers. Les cris de joie des vainqueurs, les cris plaintifs des mourants s'élèvent jusqu'au ciel, et la terre est couverte de sang.»
Когда ты всесильный Зевс, то можешь себе позволить и повозиться со случайностью — взвесить на весах две меры, ахейскую и троянскую, а затем повиноваться вроде бы непредсказуемому жребию. Поскольку речь идёт всего лишь об одном дне войны, то существенных изменений общий план из-за такого элемента случайности вносить не требуется. Посему Зевс может себе позволить такой эксперимент. Хотя мне лично кажется, что всё это только ритуальная возня. Неужели какие-то там жалкие весы могут быть неподвластны самому Зевсу? В общем, горькая долюшка выпала ахейцам/данайцам. Прямиком в их порядки Зевс швырнул молнию, которую те правильно распознали как кару громовержца. В рядах греков начинается сумятица, в которой самого старика Нестора чуть не постигла незавидная участь грянуться наземь и загреметь доспехами, если бы за него не заступились Одиссей с Диомедом. Именно в колесницу Диомеда Нестор садится возничим, и вместе они отправляются на охоту за Гектором. Это явно не входит в планы Зевса, поэтому он сразу метает очередную молнию прямо под ноги диомедовым коням. Все так перепугались, что даже сам патриарх Нестор, хладнокровнейший и видавший виды тёртый калач, выдаёт нечто неуловимо пораженческое:
«Друг Диомед, оборачивай к бегству коней быстроногих.
Или не чувствуешь ты, не тебе от Кронида [Зевса] победа!
Ныне его на бою громомещущий Зевс прославляет,
Гектора; после, быть может, когда возжелает, дарует
Славу и нам. Человек не преложит советов Зевеса,
Сколько бы ни был он силен: могучее он, громовержец!»

Диомед ему отвечает в том духе, что, дескать, если мы сейчас смотаем удочки, завтра все скажут, что Диомед наклал в штаны перед великим Гектором. А это хуже смерти. На это Нестор довольно слабенько возражает, что никто не поверит в трусость такого крутого воина, как Диомед. (И действительно мы помним, как он в одной из предыдущих песен смял в одиночку почти половину троянской армии). Колесница Диомеда разворачивается, а Гектор вослед обзывается девчонкой.
[354x220]
Воодушевлённый подмогой из небесной канцелярии, Гектор решает запустить в стан ахейцев «красного петуха», чтобы спалить все корабли, отрезав осаждающим путь назад.
Отличный план, но явно не по душе Гере, которая неожиданно пытается обрести союзника в лице зевесова брата Посейдона, но тот на первых порах возмущённо отказывается плести интриги против братца. Кажется, что ахейцы остались один на один со своими окрылёнными поддержкой Зевса врагами. Агамемнон толкает перед войскам не подобающую вождю речь, всё пропало, гипс снимают, клиент уезжает...
После кровопролитнейшего месилова троянцам во главе с Гектором удаётся прорваться ̶в̶ ̶ш̶т̶р̶а̶ф̶н̶у̶ю̶ ̶п̶л̶о̶щ̶а̶д̶к̶у̶ почти вплотную к кораблям, даже миновав свежевырытый ров. Спасать ситуацию решают кумушки Гера и Афина. Читать далее...

Мало кто мог в XX веке сравниться с Альфредо Краусом (1927-1999) в лирическом репертуаре. Выложенный в прошлом году на Youtube концерт в буэносайерском театре Колон лишнее тому подтверждение.



Раньше за такими записями я охотился через осла, выжидал на оперном форуме, а сейчас они доступны в два клика. Болтовню журналиста можно перематывать. Издержки местного телевидения, желающего упомянуть всех, кто был причастен к приезду Крауса в Аргентину.

Гектор вернулся в войска и начинается свистопляска. Протыкаемы шеи, руки, грудь, особенно почему-то под сосцом. Если просто описывать кто кого куда ударил и исторгнул душу вместе с потрохами, то величайшую поэму всех времён ведь не напишешь. Но к счастью у Гомера, как мы уже отмечали, есть уровень повыше, божественный уровень. И когда война принимает позиционный характер и становится скучной, как нулевая ничья, то гораздые на выдумку боги выручают. Вот и на этот раз Афина с Аполлоном, поддерживающие соответственно ахейцев и троянцев, сходятся, чтобы высидеть хитроумный план, дабы закончить войну по понятиям. Каждый бог ведёт свою игру — в этом с одной стороны интерес для читателя (настоящее переплетение мотивов и воль), а с другой сложность, непрозрачность, запутанность. Мы помним, что Аполлон дуется на ахейцев за то, что те наехали по беспределу на его жреца. Однако тут он вдруг объявляет себя готовым Трою сдать, но не сейчас. Сейчас пока брейк, а назавтра пусть кто-нибудь из ахейцев схлестнется с Гектором один на один, как до этого уже сходились Менелай с Парисом. Честно говоря, не очень понятна его мотивация. Расчёт на то, что Гектор всех вожаков ахейцев перебьёт по одиночке? Как бы там ни было, а боги нашептали брату Гектора идею с поединком. Это любопытный момент: боги появляются и сами на поле боя, но чаще всего действуют не грубой силой, а через сны, видения и прочую хиромантию. Почему? Скорее всего потому, что мало кто мог похвастаться тем, что видел Афродиту или Ареса драпающими по небесам. Гораздо чаще люди слышали внутри себя голоса — во сне или наяву. Всё это такое естественное суеверие, которое у современного человека сузилось до чёрного кота и засмотра в зеркало после возвращения в квартиру, а у людей описываемой эпохи было всеохватывающим. Причём в отличие от христианского Бога-отца, от которого мы ожидаем какой-никакой последовательности, люди тогда могли легко подогнать расклад на земле под расклад на Олимпе. Я упал с колесницы? Наверно сама Афина мне палки в колёса вставляет. А всё потому что мой дед когда-то недостаточно тучную корову в её честь в жертву принёс. Моя стрела угодила во вражеского полководца? Неужто сам бог войны её направил? Ну, а если у соседа сарай сгорел от удара молнии, тут к гадалке не ходи — с нами Зевс!
Короче, вышед к ахейцам, Гектор предложил им скрестить мечи, но как-то сходу желающих не нашлось. Это как команде, пускай и фаворитке, не играя отборочный турнир, сразу начать чемпионат с финала матчем, скажем, с Бразилией. Ну или минуя всякие там юниорские и кэмээсовские стадии пойти с Тайсоном боксировать. Даже, если ты не дохляк, то всё равно боязно. Менелай такой: блин, никто не хочет на Гектора выходить. Ясно, что я тут один на победу работаю, чтобы Елену вернуть, а вы все ссыкунишки — всё в таком духе... Но тут Агамемнон своё веское слово говорит: сядь и не петюкай! Это такой робот-полицейский, который тебя вмиг отправит в царство славного Аида. Найдём покрепче тебя, не боись.
В общем, решили бросать жребий.

«Даруй, о Зевс! да падет на Аякса, или Диомеда, Иль на царя самого многозлатой Микены, Атрида» — думали все. Перетрухали знатно.
«Счастливчиком» оказался Аякс (один из двух — разбираться в них начинаешь только к середине книги), такой здоровяк, что теперь уже настаёт очередь Гектора дрейфить. Гомер забавно замечает, что Гектор и рад бы улизнуть, да «не было боле возможности: сам на сражение вызвал». Вот ради таких оборотов и читаешь «Илиаду».
[358x302]
Во вкусно описываемой битве дело идёт к тому, что Гектора вынесут вперёд ногами, но тут Аполлон приходит ему на помощь, а потом судьи разнимают дерущихся и наскоро объявляют ничью. После чего бойцы обмениваются оружием, произносят подобающие случаю хвалебные речи в отношении друг друга и расходятся.
Теперь описываются два важных военных совета — данайско-ахейский и троянский. Первый постановляет устроить долженствующим образом погребение павших бойцов. (А трупов в гомеровском темпе набирается с десятка три за песню) и устроить у кораблей что-то вроде укреплённого лагеря со рвом и стенами, а на втором всерьёз обсуждается предложение некоего Антенора сдать нафиг Елену со всеми прибамбасами ахейцам и пусть убираются восвояси. Мол, не по понятиям поступили мы — вот от нас боги-то и отвернулись. Ка-ак тут взъелся Парис! Так его это предложение за живое взяло. Прям как герой Рязанова, когда кто-то предлагал именно его гаража лишить. Как Елену? Опять Елену? Почему Елену? Ты, Антенор, с дуба что ли рухнул и тьма твои очи покрыла? Барахло я вернуть готов, а бабу ни за что! Так, собственно, ахейцам и передали. А мнение тех хорошо сформулировал Диомед. Да что там эта мелочёвка, да и бабой этой уже вы, господа хорошие, не отделаетесь. Ясно же как зевсов день, что скора вам каюк. А там мы уже сядем и посмотрим что и где мы в Трое возьмём. Кого женского, а кого и Читать далее...

Мужа сего поражает он первый в шелом коневласый
И вонзает в чело: погрузилось глубоко внутрь кости
Медное жало, и тьма Акамасовы очи покрыла.

Приятного аппетита, и давайте продолжим читать «Илиаду», уже шестую её песнь. Почти четверть! У самых впечатлительных уже подкатил комок к горлу. Жаждавшие мочилова взмолились как раджа в «Золотой антилопе» — довольно... Тот убил того, это увидел другой и метнул копьё в того первого, но тот увернулся, и оно попало в третьего, знатного сына какого-то там царя, который напрасно будет ждать сына. Хоп — и уже с бедолаги стянули доспехи... К чему запоминать имена тех, кого всё равно уже убили? А вообще наверное высший пилотаж знать досконально биографии даже тех, кого завалили в самых первых песнях. Наверное фрики блещут подобным знанием. Наверное Дельвиг мог им похвастаться.
Тут вот Адраст, например, схваченный Менелаем, умоляет того взять его в плен, не убивать. И вроде бы почти растопил сердце ахейского воина (обещанием щедрого выкупа, разумеется), но тут царь Агамемнон вправляет ему мозги. Что за гнилой либерализм! На чью мельницу ты воду льёшь? Уж не слабину ли в отношении врага хочешь проявить? Даже младенцев их не пожалеем — всех вырежем до одного. Так, вроде бы собирались женщин и детей в полон взять? Похоже имеет место идеологический прессинг и накачка, как часто в «Илиаде». В любом случае, для Адраста всё очень плачевно кончилось — сам царь ахейцев его порешил, дабы пример стойкости явить. Вот как это славно описано во французском переводе: Par ces justes reproches, Agamemnon change les sentiments de son frère, qui repousse aussitôt le Troyen suppliant. Alors le pasteur des peuples plonge su lance dans le flanc du malheureux Adraste, qui tombe renversé dans la poussière. Слышите, justes reproches — упрёки-то справедливые! Теперь ясно, что пишет явно не Ганди?
А Агамемнон, вытащив пику из троянца, дельное указание делает. Вы, дескать, обирать убитых не торопитесь. Ещё успеем после битвы. Вы убивайте, не отвлекайтесь на мирское.
В рядах троянцев, ясен пень, замешательство — мы помним какого шороха там наводит с предыдущей песни Диомед. Логика тогда простая была. Проигрываем войну? Значит боги к нам неблагосклонны. Мало коровьей крови и потрохов пожертвовали богам. Значит не в тактике чего-то менять надо (да и что менять, если война сугубо индивидуальная — один на один. Редко когда чувствуется движение масс), а поскорее прокачать магию как бы геймер сказал. С этой задачей и отправляют Гектора назад в Трою. Тот обегает войска, подняв их боевой дух (непонятно почему этого раньше сделать было нельзя.) и спешит назад в Илион.
А тем временем Диомед вновь попадает в ̶к̶р̶и̶м̶и̶н̶а̶л̶ь̶н̶у̶ю̶ ̶х̶р̶о̶н̶и̶к̶у̶ фокус повествования. На этот раз он сходится с Главком (к Госплану отношения не имеющим). И представляете, что он имеет наглость заявлять? Что он-де никогда не сражается с божествами. Минуточку, не ты ли песню назад ранил Ареса и Афродиту? Или снова какой-то божественный стёб? В общем, Главк в ответ тоже будь здоров выдаёт:

Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков:
Ветер одни по земле развевает, другие дубрава,
Вновь расцветая, рождает, и с новой весной возрастают;
Так человеки: сии нарождаются, те погибают.

Ясно. Бабы новых нарожают... Дальше он ему всю историю своей семьи рассказал. Вот прямо на поле боя. Замечательная была сцена, должно быть. Но лучше болтать, чем дать себя проткнуть копьём. К тому же болтовня Главка оказалась не совсем бесполезной, хоть и довольно утомительной для читателя. Ведь какая штука интересная. Оказывается деды Диомеда и Главка мутили фишку вместе когда-то и даже гостинцами обменялись! Вот те раз! Внуки ещё и оружием махнулись вот уж дествительно не глядя — ни дать, ни взять капитаны футбольных команд после товарищеского матча. Правда обмен оказался неравнозначный. Гомер, очень внимательный к мелочам, не преминул упомянуть, что доспех ахейского киборга был в десять раз дешевле. Я бы на месте Главка радовался, что вообще подобру-поздорову разминулся с Диомедом.
[243x320]
А пока Гектор наказал всем дома молить Афину. Дело совершенно бесполезное. Ведь мы знаем, что Афина одна из поджигателей войны. Хорошенькое дельце! Ты молишь бога, а он топит за твоих врагов. Инсайдов что ли в небесной канцелярии у троянцев не было?
Между делом Гектор и отлынивающего от сражения Париса прищучивает в его покоях. Это ведь из-за него вся эта мясорубка, а он тут с бабой своей кувыркается, оружие начищает. Ну-ка марш на войну! А Парис тем прекрасен, что он со всеми упрёками сразу соглашается. Да, я лодырь, трус и позор Трои. Ну, пошли что ли на войну? И, знаете, такая искренность подкупает? Повинную голову и меч не сечёт.
Следующее теперь Читать далее...

Не знаю, как другие, а я собирался смотреть жёсткую пропагандистскую отраву вроде «Еврея Зюсса» — где будет поминутно мелькать Адольф и триумфирующие белокурые бестии во всех видах олимпийской программы. И пролог к первому фильму нечто подобное и обещал. Помпезнейшая музыка, превращение античных статуй в людей, которое на тогдашнего зрителя должно было иметь сногсшибательный эффект. Казалось, что прямо сейчас римские цезари начнут превращаться в вождей Третьего Рейха. Однако в основной части ничего подобного не было. Ну да, на церемонии открытия показан Гитлер, но едва ли чаще, чем показали бы сейчас любого главу государства на открытии Игр. Того же Путина на открытии в Сочи показывали точно чаще. Да и с триумфирующими арийцами вышла заминка. В основном все медали взяли американцы. Во всяком случае именно такое впечатление складывается после просмотра фильма. Неужели даже фашисты не смогли снять-смонтировать так, чтоб наперекор фактам казалось, что они собрали все медали? Уверен, что для сегодняшних пропагандистов подобное не составило бы труда.
Вообще посмотрите «Олимпию»! Это космическое ощущение! Вот сидит Гитлер на трибуне, лыбу тянет! «Олимпийские игры объявляю открытыми!» Все ликуют. Многие делегации тянут зигу как будто это самая естественная вещь на свете. Красивое античное приветствие. Для подтянутых и бодрых! На соревнованиях по конному спорту мирно трепятся готовясь к старту немецкий, американский и английский офицеры. Такое впечатление, что мы смотрим making of какого-то фильма про войну, но только снятый... до войны! Сюр, как сейчас модно стало говорить... В 1936 году Гитлер, конечно, уже место в аду себе обеспечил, но не все, далеко не все это тогда распознали. Пока он душил коммуняк и всякий асоциальный элемент, железной рукой наводя порядок после ̶з̶о̶л̶о̶т̶ы̶х̶ проклятых ̶д̶е̶в̶я̶н̶о̶с̶т̶ы̶х̶ двадцатых, многие, зажав нос прищепкой, а то и открыто превозносили сильного национально-ориентированного лидера. Особенно на фоне слюнтяев веймарской эпохи и всяких Даладье и Ллойд-Джорджей. Берлинская олимпиада — пик вставания Германии с колен после т.н. «версальского унижения». Хоть и тявкала всякая левая сволота про аморальность и недопустимость, призывая к бойкоту, возобладал глас доброй воли, не правда ли? А вот потом, аккурат, когда «Олимпия» подоспела в кинотеатры спустя два года, в предгрозовом воздухе уже носилась грядущая катастрофа. Но цепкие умы распознают её и в «Олимпии». Слишком уж все и всё на взводе, какое-то истерическое ликование и нездоровое возбуждение. И вот это постоянное «Германия нападает на Бельгию!», «Немец атакует поляка», «Выстрел!» — немецкие спортивные термины очень милитаризированы. Это дословно, а по-русски всего лишь «удар». Метаморфоза, вырождение языка — всё, как Клемперер описал.
Потрясающее ощущение, что та Олимпиада была прологом к войне, мысли о которой не отпускают весь фильм. Три года, какие-то жалкие три года и всё ухнет в пропасть смертоубийства, разрушения и хаоса, а тут всё ещё как бы понарошку. Скачут, прыгают, бегают. Словом, выясняют кто круче. И кажется, что все счастливы. И немцы счастливы со своим национально-ориентированным лидером, которого уважают и побаиваются во всём мире. И никакой Данциг им не нужен. Ведь они так торжествуют. У них всё хорошо, да? Чёрт, мысль, работай! Каждую секунду срывай лживую маску ликования и обнажай хоть краешек жуткой гнойной гримасы за ней. Спасибо, Лени Рифеншталь! Ты старалась, но сняла слишком честное кино, чтобы не захватить в него пуд правды. За торжествующими толпами и атлетичными телами юности также проступает ужас видений цивилизации спорта. Прямо как в романе Перека «W или воспоминание детства».
Честное, но и технически совершенное кино. Настолько заразительное в своём совершенстве, что и по сей день законы Рифеншталь правят бал в спортивном телевидении. И когда вы в следующий раз будете смотреть трансляцию любого относительно традиционного вида спорта знайте, что добрая половина фишечек и фенечек, постулатов режиссуры и принципов монтажа были открыты в фильме «Олимпия» про предвоенную Берлинскую олимпиаду. Верно, сейчас стало порядком больше динамики. Камеры летят вплотную к спортсменам, чуть больше чисто декоративных усовершенствований, но основу заложила Рифеншталь своим легендарным фильмом. От этого его даже почти скучно смотреть. Будто имеешь дело с обычным дневником Олимпиады. Ну разве что комментатор пупок надрывает — вероятно радийная привычка, когда отсутствие картинки нужно было компенсировать эмоциональностью голосовой подачи.
Если считать, что задача художника ретранслировать в вечность своё время, то Рифеншталь с этой задачей справилась на отлично. «Праздник народов»? Да, в каком-то Читать далее...

Кхе-кхе... Ну что же, дорогие друзья, настало время и мне добавить пять копеек, соли и горчицы в дискуссию, отказывающуюся подчиняться даже вескому приказу Владимира Путина. Угасшая было после его замечаний, она продолжила будоражить умы комментаторов и комментаторш. Сегодня вот Футляр дал ссылку на сообщение, разоблачающее мальчика Колю, как вовсе не ̶м̶а̶л̶ь̶ч̶и̶к̶а̶ школьника, да вдобавок и сына одной из роснефтевских шишек. Кажется, что история эта здорово угодила в нерв времени. Если бы этой речи не было, то её стоило бы придумать.

Начнём с того, что со скандалом вокруг Коли в бундестаге на несколько дней разминулась важная новость — в Германии осудили Оскара Грёнинга 96-ти лет отроду, работавшего в бухгалтером в Освенциме. Очень вероятно, что это был последний подобный процесс в истории. Ужасы концлагерей и войны скрываются за историческим поворотом, но тем ощутимее их присутствие в настоящем Германии и России. В обеих странах господствует неприкасаемый нарратив о событиях тех лет, отклонение от которого немедленно ведёт к остракизму или даже уголовному преследованию. Один из общих столпов и одновременно мишеней этого нарратива — вопрос о характере вины немцев за развязывание и ужасы войны и Холокост. На сей счёт постоянно сталкиваются две позиции. В радикальном своём изложении они выглядят так:
1. Виноваты лишь отдельные преступники, правительство Гитлера и сам он лично. Простые люди же оказались заложниками тирана.
2. Виноваты все немцы, кроме тех, кто боролся с режимом с оружием в руках. Все они так или иначе поддерживали смертоносную государственную машину. Работали на заводах, нянчили детей. Разумеется во время самой войны именно вторая позиция была принята на вооружение во всех воющих против Германии странах. Когда нужно бить врага становится не до рефлексий и раздумий. Советские идеологи почти сразу внесли в эту (так и назовём её) позицию номер два существенные изменения в духе первой позиции, потому что она больше соответствовала идеям интернационализма и классовой борьбы. Пока от одурманенного Гитлером немецкого рабочего ещё исходила смертельная угроза о его пролетарской сущности предпочитали забывать. («Убей немца!») Когда же он больше не представлял опасности, то сразу вспомнили и о Тельмане, и о Либкнехте с Розой Люксембург. Эта же линия сохранилась и в послевоенное время. Вспомним хотя бы эпизод с указанием Суслова добавить в «17 мгновений весны» документальные кадры с немецкими коммунистами.
Нынешние же власти в раже идеологической ворожбы с ВОВ оказались перед неразрешимым противоречием: желаемое всеми фибрами чекистской души возвращение к мироощущению тех лет невозможно без реактуализации второй позиции, возлагающей вину на всех немцев, граничащей с вот уж подлинно германофобией. Она же, как и все огульные доктрины, кричаще несовременна, громоздка. С ней не то что переговоры о «Северном потоке» не поведёшь — вообще в приличное общество нельзя. Путин, который сам долго жил и работал в Германии, вполне искренен, когда говорит, что у его родителей никогда не было ненависти к фашистам. Только вот для поддержания градуса боеготовности в народонаселении без лошадиных доз ненависти не обойтись.
Удивительно, что накачка ненавистью со стороны государства вступает в явное противоречие с личным опытом людей, как в случае с матерью Путина. Мне доводилось говорить с людьми, которые помнили немцев. Они отлично умели отделять злодеяния преступников от доли простых солдат. Возможно потому, что сами, окажись в подобных условиях, вряд ли были бы способны на подвиг, расстрел своих, дезертирство. Маленькие люди понимают друг друга лучше, чем их самих маленькие толстые депутаты или народные блогеры. Для последних важно цельное милитаризированное мировоззрение, основанное на ненависти к Западу и в котором нет места невинным немцам. Для них это вопрос устойчивости не терпящего противоречий порядка вещей. Думать, считают они, вредно. Их мир чёрно-белый. Вполне в духе тоталитарных идеологий прошлого.
Отсюда и подогреваемая их усилями истерика в определённых кругах. Её вызвал страх примирения. Именно того самого примирения, когда все точки над i наконец расставлены, раны явлены миру, а большинство мертвецов похоронены. Сперва в рамках советского прочтения первой позиции этому примирению помешало разделение Германии, а теперь, после настоящего российско-немецкого партнёрства 90-х-00-х годов — новый виток конфликта России и Запада. Будет жаль, если усилиями жирных депутатш и лысых блогеров возобладает уже было исчезнувший угар слепых обобщений.
В вермахте служили по призыву многие коммунисты, социал-демократы, верующие люди, которые, естественно, взглядов своих не афишировали. Мы не знаем как бы пошла история, если бы все эти люди всегда фанатично исполняли свои обязанности. Мы в ситуации всезнающих. Нам легко рассуждать. Да я бы! Да если бы! Можем ли мы требовать от всех них героизма? Саботажа? Тогда как миллион граждан Читать далее...

В этом году выставка во дворце Морицбург, которая посвящена культовому в Восточной Германии и довольно известному в остальных странах бывшего соцлагеря фильму «Три орешка для Золушки» (1973), продлится с 18 ноября по 25 февраля. В отличие от прошлых лет, в этом году она расположилась на всех этажах дворца. Здесь можно узнать все интересные факты о фильме, погрузиться в его атмосферу и даже переодеться в костюмы сказочных героев. В одном из помещений даже воссоздана одна из сцен фильма — танец принца и Золушки. Входной билет для взрослых стоит 8€. Посетители с 6 до 16 лет — 1€. Дети до пяти лет бесплатно.