Я вот никогда не пишу и не комменчу шутками, которые уже пошутили. Вот свежий пример - какую статью ни откроешь после вылета немцев везде пять-шесть человек, которые посчитали своим долгом написать про то, что немцы просто не могут победить в России. Причём шутка эта расползлась по интернету на всех языках, повторяемая бесконечно и лайкаемая столь же часто.
Вот после вчерашней блистательной победы французов все от бывших депутуток до рядовых блогеров отметились своим фи по поводу победы сборной "Африки" и выражением соболезнования хорватам.
Почему бы честно не написать -- я терпеть не могу этих макак черножопых, поэтому болел против них. Нет, надо развозить какую-то дебильную теорию про "сборную Африки". Мол, нечестно! Набрали игроков там и т.д. Что за больной бред? Все кроме одного игрока выросли во Франции. Франция, а не Камерун дала им стать теми, кем они стали. Франция, а не Конго, создала инфраструктуру, чтобы они могли заниматься тем видом спорта, к которому у них было предрасположением. Франция, а не Гвинея обеспечили такой социальный климат, который позволил этим мальчишкам спокойно тренироваться, а не продавать шмотки на рынке или окучивать картоплю. Наконец, Франция, а не Алжир когда-то приютили их родителей, открыли перед ними все двери. Что мы имеем в остатке? Генетические характеристики! Быстрота, высота, сила, выносливость. Но эти характеристики среди любого населения серьёзно разнятся. Тогда что? Да вот что - цвет кожи! В него всё упирается и упиралось всегда у расистов. Были бы ребята белые, из какого-нибудь Люксембурга, то никто бы на этот факт и внимания не обратил. Значит мешает именно чернота.
А почему мешает? Потому что картинка в голове не совпадает с картинкой в жизни. А в голове есть чёткое представление о Франции почерпнутое из "Трёх мушкетеров". То, что Франция действительно пёстрая (в городах) не совпадает с картинкой миледи, Атоса и Констанции. А это, в свою очередь, как и всякий обман ожиданий, вызывает сильную боль в районе задницы. При этом большинство людей оказываются вовсе не способны подогнать свою картинку под реальность, а уходят в глухую несознанку, тем больше пестуют несуществующий образ, чем дальше он от реальности.
Раньше правые были реалистами, а левые прекраснодушными мечтателями. А теперь роли поменялись: левые признают реальность того, что мир всё более гетерогенен, мобилен, открыт, а правые замыкаются в мечтах о однородном, расово чистом, без примесей обществе, чью однотонную гармонию ничего не нарушает. Эта мечта так же далека от реальности, как и мечта о коммунизме, где у всех есть работа и все сыты.
Всё вышесказанное, конечно, не означает, что все болевшие за хорватов расисты. Мне они на турнире понравились с первого матча и играй они в финале с той же Бельгией, мои симпатии были бы не столь очевидны.
[408x700]

Когда я впервые посмотрел этот фильм в "Иллюзионе" 13 лет назад, он меня глубоко потряс. Показался идеальным смешением литературы и кино, а точнее перевоплощением литературы в форму кино. Сейчас, пересмотрев эту картину в числе 120-ти Метцлеровского лексикона, я пришёл к выводу, что звучавшее когда-то однозначной похвалой стало теперь куда более нейтральной характеристикой. Будто за все прочие картины я понял, что кино может быть чем-то ещё, а не только лишь просто продолжением литературы.
Приятнее видеть человека из плоти, нежели его скелет. Без скелета человек был бы желеобразной массой. Но скелет-структура фильма должна быть скрыта полнокровным мясом жизни. В "Расёмоне" слишком виден скелет. Этим только сильнее подчёркивается его литературность. С другой стороны, чего ещё ждать от экранизации?
Структура порождает структурализм и любой нарратолог будет часами возиться с каждой историей-бриллиантом в отдельности и их искусным обрамлением-схемой. А неискушенный зритель?
Сначала пытаешься отыскать настоящую историю, как всё было на самом деле. А когда в самом конце вроде бы и является настоящая история, ей уже не веришь. Действительно, какие основания у нас есть верить последней истории, когда нас только что так долго и старательно учили не верить на глаза? Строго говоря никаких. Если бы люди были в состоянии чему бы то ни было учиться, я бы включил "Расёмон" во все школьные программы по борьбе с fake news. Даже в такой эстетизированной форме послание доходит - врет как очевидец, а правда всего лишь устраивающая версия. Растлевает ли такая низкая истина? Мне кажется, что скорее вооружает.
Помню из ощущений 13-летней давности. Вот это и поймана суровая правда жизни. Низость человеческой природы, сервированная под шум ливня. А сейчас вдруг закралось сомнение. И без младенца с боку припёкой в конце - может всё это мрачное аутодафе человека тоже одна из историй? Одно из возможных прочтений? Наравне с десятками иных, более оптимистичных...
Когда-то на странице знакомой я прочитал один из миллиона гуляющих по сети, на первый взгляд полых трюизмов, который, однако, постоянно с тех пор приходил мне на ум: "Жизнь - это наш сегодняшний взгляд на вещи. Измени этот взгляд - и твоя жизнь изменится." Первым шагом к освобождению от - как жаль, что в русском нет определённого артикля! - привет протопопу Аввакуму - жизни вообще является признание множественности жизней в человеке. Никакой универсалии жизнь как таковой не существует. Это конструкция ума. Как вообще человек. Или вообще доброта. Из бесчисленных жизней мы сами выбираем ту, которой живём. Выбираем, рассказывая истории. Каждому человеку дан этот дар. Просто иногда, чтобы рассказать свою историю требуется театральная сцена суда. Или скука пережидания дождя в лесу у проклятых ворот.


К списку фильмов

В воскресенье сбылась мечта идиота -- я побывал на концерте одного из битлов. Билеты были куплены очень давно, поэтому для меня вопроса ехать или нет просто не стояло.
Я начал слушать Битлз в 1998 году -- тогда Ринго приезжал как раз в Москву, но я об этом и не знал, т.к. передачу "Битловский час" на "Эхе" стал слушать по совету одноклассника только в следующем году. А интернета никакого у меня не было в ту пору. Да даже если бы и знал я тогда, то всё равно ни денег на билет, ни права идти туда одному у меня не было бы.
А тут вдруг читаю -- Ринго остановится во время своего тура по Европе в Цвиккау. Мало кто знает об этом городе -- кроме шуманистов. И всё-таки как-то его туда заманили. Мне-то очень удобно -- да, Берлин и Прага теоретически тоже были бы возможны. Но это два с половиной часа пути, а не полтора, как Цвиккау. Так что я, возрадовавшись, немедленно заказал билеты.
С собой взял старшую дочь. Приехали мы в Цвиккау как раз к началу недоброй памяти матча Германия-Мексика, так что шли по как в вестернах вымершему городу. Только в центре в барах кучковался народ вокруг натяжных экранов. Зачекинились в отеле прямо возле собора, поужинали в пабе, досмотрев игру и двинулись пешком на другой конец города на концерт.
Зал, в котором проходило мероприятие больше подходит для цирка или каких-нибудь спортивных состязаний: полукруг трибун, в центре площадка, спереди сцена, сверху шатрообразных индустриальный потолок. Стало ясно, что акустика в таком металлическом ящике будет в лучшем случае посредственной, что в дальнейшем и подтвердилось.
Честно говоря, я был сильно разочарован публикой, точнее её возрастным составом. Нет, я, конечно, всё понимаю, не стареют душой ветераны, но я ожидал смешанные возраста -- и стар, и млад. Думал, будет много людей среднего возраста, молодёжи. Может и познакомился бы с кем-то из битломанов. Но нет. 90% -- 60+, причём многие в футболках с битлами, но может это селективное восприятие, но молодых людей было очень мало. Расколбаса, конечно, не получилось. Хорошо, что хоть без инфарктов и параличей обошлось. Честно говоря, думаю, что это из-за того, что пришла в основном местная публика, потому что на фотках с концерта в Гамбурге в начале июня толпа довольно молодая. И пляшущая.
Нет, ничего не говорю, и здесь народ пританцовывал и в общем и целом подпевал, но только самые известные песни. Судя по тому какие песни пытались петь в толпе особых фанатов было немного. Например, ни один из сольных хитов Ринго не был большинству знаком до уровня подпевания.
В целом, конечно, впечатления фантастические. Видеть живьём битла -- это как стать свидетелем чуда. После посредственного разогрева какой-то немецкой группы вдруг выходят музыканты из All Star Band, а за ними Ринго. И хочется себя щипать везде. Вот человек, пятьдесят пять (!) лет назад стучавший на легендарных концертах, записях, ставших хрестоматийными.
Другие музыканты тоже были потрясающими. Например, клавишник Сантаны. Объявляя одну из песен он сказал: "А вот эту вещь мы играли на Вудстоке..." -- и мороз по коже...
Всё-таки минусом концерта была лишённая всякого концепта программа. То вдруг песни из времени Битлз, которые Ринго когда-то пел (по одной на альбоме), то хиты 70-ых. Всё это напоминало скорее джем-сешн, чем продуманный концерт. А так всё супер! Вот как будто не было этих 52 лет, Ринго затягивает Yellow Submarine и зал подхватывает эту незамысловатую, детскую мелодию в порыве какого-то магнетизма.
Меня не покидала мысль, а каково было бы видеть на сцене всех четырёх? Ведь если это возможно с Ринго... Вот стоял бы сутулясь худощавый, морщинистый Леннон, Джордж в индийском одеянии... И как всегда бывает с реальностью эта картина представлялась бы всем-всем заслуженной и нормальной.
По пути домой у меня было впечатление, что я прикоснулся к истории. Не к истории музыки, а вообще... к истории.
У Софии свои мысли. Во время концерта она сказала, что ей и не нужен был бы билет, потому что музыку наверняка слышно и из Дрездена.

[525x700]

Гонкуровскую премию в прошлом году получил Эрик Вюйяр за повесть "Порядок дня", довольно примечательный сплав публицистики и литературы с большой буквы, точнее публицистики, которая вооружается самым острым и заточенным стилем. Литературы, которая не видит необходимости черпать вдохновение в вымысле, а обращается к богатому материалу самой жизни.
Вюйяр пристально рассматривает по сути один важный вопрос -- как немыслимое ещё вчера становится действительностью сегодня? Серия незаметных или малозаметных шажков к пропасти. А потом вдруг все хватаются за голову -- боже, как мы здесь очутились? Вюйяр наводит зум.
Вот первая наводка -- с иголочки одетые как бы сейчас сказали олигархи Веймарской республики собираются на совещание в только недавно ставшем нацистским Берлине. Присутствует цвет немецкой экономики. Неужели эти холёные, сытые, отменно воспитанные люди из-за страха перед большевизмом поддержат популиста и горлопана Гитлера?
Снова зум -- вот 1937 год. Уже несколько лет как Германия ведёт лицемерную дипломатию, помесь террористических актов, шантажа и соблазнения. Перед нами её следующая жертва -- Австрия. Австрия, не понимающая куда ей деваться после окуцения 1918 года. Австрия нащупывавшая свой путь. Австрия почти поголовно стремящаяся к запрещённому ей Антантой объединению с Германией. И всё же остановившаяся буквально в одном шаге от пресловутого "воссоединения" с Германией. Да. Всё так. Но ещё для слишком многих не с Германией Гитлера.
Вот зум на национал-католическом правительстве расчистившем поляну от политических противников -- социал-демократов, коммунистов. Уже оно установило режим немногим слаще нацистского. Но Гитлеру этого мало, потому убивают Дольфуса, канцлера, противившегося аншлюсу под диктовку из Берлина. Шушниг, пришедший через какое-то время ему на смену, всем хорош, но есть у него при всем его пангерманском оптимизме один минус - он не нацист. Авторитарный консерватор, но носящийся с идеей независимой Австрии.
Это всё исторический фон, данный в "Порядке дня" как бы между делом. Вот перед нами встреча Шушнига и Гитлера, на которой последний ставит австрийцу дерзкий ультиматум, фактически лишающий его страну всяческой независимости -- требование под страхом оккупации назначить на пост министра внутренних дел одного видного австрийского нациста. Примечательно при этом болезненное желание Гитлера насколько это возможно следовать процедуре:
Забавно насколько самые отъявленные тираны смутно стремятся к тому, чтобы соблюдать формальности до последнего, как будто бы они хотели впечатлить соблюдением всех процедур, топча при этом совершенно открыто все обычаи и нормы. Кажется, что самого могущества им недостаточно, и они получают дополнительное удовольствие видеть как их враги в последний раз следуют ритуалам, которые вот-вот будут сметены.
А в это время Риббентроп, покидая Лондон, где он до этого был послом, непринуждённо трепется на прощальном приёме на Даунинг-стрит о теннисе, стараясь как можно дольше отвлекать почтеннейшую публику от тревожных новостей с континента. Снова зум. Нешаткий и невалкий блицкриг, "генерирующий" Гитлер, которому поломавшиеся танки и танкетки преградили дорогу к триумфу. Снова зум. Наэлектризованная толпа, ожидающая немцев. Девушки в традиционных платьях. Мужчины в пивной. Оккупируйте нас, пожалуйста! Настоящий праздник. После захвата подоспел и референдум -- 99.75% "за". Правда голосовать "нет" было попросту запрещено -- людей окликивали и заставляли исправить. А рядом несколько кряжистых молодчиков из СА. Праздник удался? Но как вписываются в атмосферу праздника 1700 самоубийств в Вене в неделю, последующую за Аншлюсом? Никто из них не покончил с собой. Смерть этих людей никак нельзя увязать с историей их мучений. Нельзя даже сказать, что они решили умереть достойно. Нет. Не глубоко личное отчаяние опустошило их. Их боль -- вещь коллективная. А их самоубийство -- преступление совершённое другим.
Что же с нашими опрятными господами и их империями? Все они безболезненно пережили крах системы, которую когда-то выкормили. Несмотря на принудительные работы в концлагерях и мизерные компенсации выплаченные после войны тем, кому удалось вернуться с такой работы живым, 12 гитлеровских лет остались для этих компаний коротким недоразумением, о котором постарались поскорее забыть. Ведь многие эти фирмы старше, чем некоторые европейские государства, и "государственничество" их ничуть не менее звериное, чем у настоящих государств.
Эрик Вюйяр написал очень актуальную книгу. И не только потому, что сейчас сызнова свершившейся факт оказывается солиднее любого международного права, как когда нацисты устами Вюйяра говорили, что захватят Австрию без всякого разрешения и сделают это от любви. Но и потому что в сплошном информационном Читать далее...

Подводящий черту под действием фильма диалог шута и военного советника Танго над телами последних из рода Итимондзи. Танго ропщет на богов -- как могут они быть столь жестоки? Шут протестует. Не боги жестоки, а люди. Есть ли какая либо возможность сказать кто из двух прав? Фильм вопиет скорее об одиночестве человека. У меня сложилось тягостное впечатление, что перед нами мир, где боги, если они и существуют, совершенно отодвинуты в какие-то глубочайшие норы. Да и оттуда их выдувает человеческим напором. Кажется, что в этом плане "Ран" полный бескомпромиссности ответ "Илиаде".
Вообще, ни для кого не секрет какой безбрежно кровавой было и есть течение человеческой истории. Только одно дело, когда мы имеем дело с сухим отчётом учебника истории, а совсем другое, когда лучшие блюда со стола госпожи Клио нам сервирует истинный художник, знающий толк в силе отдельных картин, а за основу берёт не кого-нибудь, а самого Шекспира.
Как бы выглядела история дома Итимондзи в учебнике истории? В XVI веке этот регион стал ареной соперничества между нескольких влиятельных домов. После череды конфликтов и распрей, правители из рода Итимондзи утратили контроль в этой части Японии в пользу своих соседей. Точка. Что кому принадлежало, в каком порядке шли войны и сменялись властители - вот что интересно истории. Но разве может история так кого-то чему-то научить?
О войне снято много, но действительно отвратить от войны, от оружия, от доблестных воинов меня смог фильм из японской истории пятисотлетней давности. Некоторым критикам не по душе предсказуемость сюжета... Что ж, линия Лира ясна и проступает с самого начала, но она второстепенна, как мне кажется. То, что третий сын, рубанувший правду-матку на совете ̶в̶ ̶Ф̶и̶л̶я̶х̶, в конечном счёте окажется Корделией было понятно всякому, кто знаком с шекспировской пьесой. Впрочем и в остальном действия героев довольно предсказуемы, но это-то и представляется страшным. Слепое следование людьми их животной природе. Желанию доминировать любой ценой. Даже ценой собственной гибели.
Старый Хидэтора делит между сыновьями своих владения -- старый сказочный зачин. И вроде бы многажды учила история, что передавать всё надо старшему сыну, а остальных ублажать дольчевитой. Делили империю внуки Карла Великого, делили Саксонию внуки Фридриха Сварливого -- и всегда кончалось швахом и закатом. Будто предвосхищая такое развитие события, Сабуро, младший сын, словом Корделия, ломает протянутую ему братьями связку прутиков, которые-де нельзя сломать, бо они вместе. Всё дальнейшее -- анатомия власти. Ни под какие гарантии безопасности уйти нельзя в обществе, где воля первого лица выше закона, а решения принимаются по наущению хитрых и ведущих подчас двойную игру советников. Это Диоклетиан мог уйти в отставку, дабы на берегу Адриатики выращивать свою знаменитую капусту, а японским феодалам куда деться? Это ж не огромный Рим, а клочки земли в море, на которых уже тогда было тесно. Вот и попёрли чадолюбивого папочку его сыночки. Там правда ещё одна мадам руку приложила, сущая мегера, но ей потом зато секир башка на ять сделали под конец. А какой пожар в самом центре фильма! Прямо стихия. Кажется что вот-вот от него вспыхнут занавески в комнате!
Слепой Цурумару и Суэ -- единственные персонажи, к которым испытываешь жалость. Кажется, что он символизирует своею флейтой искусство, а она -- веру, вот такие вот ars et fide. Участь их в мире разрушения незавидна. Слепец блуждающий на пепелище -- что за сила метафоры!
Кажется, что "Ран" никогда не устареет. Он надвременен. Он навсегда. Он будет вечно реактуализирован самой жизнью. Сейчас, когда его смотришь перед глазами встают образы сегодняшних войн, в том числе и братоубийственных. Алкаешь искупления, освобождения от ярма ненависти, разрушения и смерти, но фильм безжалостен до конца. Это Шекспир всегда оставляет нам ниточку надежды. Даже в "Короле Лире", даже в "Гамлете", а уж тем более в "Макбете". Но с таким послужным списком, какой имел век двадцатый разве можно было будучи чутким художником снять такой фильм с жизнеутверждающей концовкой?
Наверное поэтому "Ран" малоизвестен широкой публике и не стал даже самым известным фильмов Куросавы. Кто же охотно смотрит на своё отражение, если оно не приукрашено фильтрами и не отфотошоплено по полной? Даже в неспокойные 80-е. А уж там пришли 90-е и все поверили, что поезд истории доехал до конечной. Оказалось, что это кольцевая. И когда прошли по составу будить и выталкивать на платформу бомжей, поезд продолжил свой путь. И станция "Хаос", как я погляжу, настолько недалеко, что и садиться не стоит.

К списку фильмов

Постоянное возвращение человека мыслящего и творящего к робинзонаде как бы свидетельствует о неискоренимом стремлении повторить давно поставленный эксперимент, но с каждым разом иным что и требовалось доказать в итоге. Уже по каким искусственным руслам ни пускали историю выброшенного кораблекрушением на необитаемый остров моряка, созданную когда-то возомнившим себя дворянином Фо: и философско-утопические, и комедийные и даже эротические трактовки мифа мы видели. Как всякий умозрительный эксперимент и этот привлекает возможностью нагрузить его в заданных рамках собственным содержанием, каким бы оно ни было.
Мишель Турнье обращается к мифу о Робинзоне для того, чтобы создать грандиозный этюд человека, один из самых грандиозных из тех, на которые посягали философы и писатели. В центре этого антропологического этюда человек и его место в космосе, во времени и пространстве. Его взаимоотношения с себе подобными -- этакая реплика на аристотелева zoon politikon -- с окружающей средой: словом самый что ни на есть философский роман. При этом эта книга жестока. Потому что, в отличие от оригинала, начисто лишена всяческого чувства человеческого превосходства, тяжкого духа антропоцентризма и бодрого оптимизма вышагивающего по ойкумене XVIII века просветителя. Скорее книга усмиряет эту безграничную людскую гордыню, указывая тем временем на истинное место человека в круговороте жизни. Другое дело, что не всем это новое жильё окажется по вкусу. Но обо всём по порядку.

Поначалу читатель не видит существенных отличий от оригинала: кораблекрушение судна Вирджиния (говорящее название, невинность), судорожные попытки построить лодку Побег, чтобы пустившись вплавь, покинуть остров. Нечто детско-подростковое чувствуется невольно когда читаешь о первых порах пребывания Робинзона на острове. Видимо бунтарство. Но именно детско-подростковое... Ведь он отказывается принимать минимальные меры, чтобы обустроиться на острове. Считает их предательством дела побега. Именно в этой недолгой фазе над Робинзоном всё время парят стервятники, ожидая его скорой смерти. Впрочем, никто иной как он сам привлёк их, убив в первый же свой день на острове в густых зарослях мушкетным выстрелом дикого козла.
В тоже время отшельник начинает ощущать на себе последствия одиночества, отсутствия рядом другого, ибо другой это всегда мир возможностей. Без него все эти возможности отмирают, человек остаётся один на один с миром an sich, в себе, если можно так сказать. И, конечно, эта новая реальность требует чудовищной перестройки всего внутреннего мира Робинзона, особенно, когда всякие надежды на побег вплавь рушатся -- лодка, с таким трудом вытесанная Робинзоном на берегу, оказывается слишком тяжела, чтобы столкнуть её в море. Внутренний кризис протекает тяжело -- осознавший крах всех надежд одиночка проводит дни напролёт лёжа в болоте, а воля его кажется навсегда парализованной. Как и водится для таких моментов как говорил Толстой остановки жизни, Робинзон живёт воспоминаниями о прошлом, отказываясь принять чуждое настоящее и немыслимое будущее.
К деятельной жизни Крузо возвращается, заведя дневник. Слова помогают ему переработать происходящее с ним и избежать полного растворения в болоте апатии (в прямом смысле).
Постепенно Робинзон приходит к идее вырвать свой остров, названный им Сперанца (Надежда по-итальянски), из дикого состояния -- дитя цивилизации он берёт на себя задание привнести эту цивилизацию в окружающий его отныне мир. Он выводит для себя и своего ширящегося с каждым годом хозяйства суровую максиму -- любое производство есть созидание, а потому хорошо, а любое потребление есть разрушение, а посему дурно. Несколько урожаев спустя его закрома вмещают количество провианта, которого хватило бы, чтобы прокормить целую деревню на протяжении года.

Частью борьбы с природным, диким состоянием стало устройство часов, бочки, куда с определённым тактом капала вода, отсчитывая минуты и часы. Робинзон доходит даже до того, что пишет свой свод законов и проводит воскресные богослужения. Словом, если Англия не идёт к Робинзону, Робинзон строит у себя на острове свою квази-Англию ̶с̶ ̶б̶л̶е̶к̶д̶ж̶е̶к̶о̶м̶ ̶и̶ ̶ш̶л̶ю̶х̶а̶м̶и̶. Впрочем, хозяин острова повадился прерывать навязчивое "кап-кап", чтобы в акте торжества над течением времени возвращаться к дикому состоянию, соединяясь с лоном острова в акте сексуального экстаза. У многих страницы, на которых описываются эти приступы геофилии вызовут усмешку или оторопь, но в действительности они полны величавой глубины, что возможно и делает их лёгкой жертвой невежественной насмешки.
Постепенно навязанный себе же распорядок Читать далее...

Если инсценировка его убийства послужит установлению всех виновных, то моральная правота останется за ним. Потому что торжество справедливости выше сантиментов. Впрочем, тут старая коллизия Жеглова и Кирпича. Почему европейцы так возмущённо отреагировали? Для них внешнее благолепие законнической надстройки как минимум так же важно, как и моральный ея базис. Это только Gnade vor Recht, но не Gerechtigkeit.

Я не стал ничего писать по какому-то чутью. Нет, я не предполагал такого поворота, но у меня была твёрдая уверенность, что что-то в этом деле нечисто. Ну каким нужно было быть дураком, чтобы преспокойно сидеть в Киеве, кишащем явными и скрытыми агентами ФСБ и ждать, пока тебя прикончат? Это я сейчас a posteriori объясняю ловлей на живца и это единственное разумное объяснение. Кроме того, сам невнятный рассказ про убийцу, зашедшего вслед за Бабченко в квартиру и расстрелявшего его в спину. Даже я, за которым точно никто не охотится, смотрю, чтоб когда я открывал дверь в квартиру (а он-то точно открывал сам, по легенде. Иначе бы жена увидела убийцу) никто-то ошивался у меня за спиной. Мало ли, огреют по башке - полно нарков, просто асоциального элемента. И вот так подставляться за понюшку табака...

Что до реакции на воскрешение Бабченко , то вот вам:

Из-за найденной в земле (!) неразорвавшейся бомбы времён Второй Мировой временно был закрыт дрезденский аэропорт. Бомба была неатомная. Эвакуировали целый район - 9 тыс. человек. Две ночи люди ночевали в спортзалах или у родни. Вчера ночью её на месте частично подорвали. Я живу почти на границе зоны эвакуации, но ничего не слыхал. Видимо, спал глубоко. Сегодня над ней ещё полдня колдовали, а к вечеру дали добро на возвращение в дома эвакуированных.

Интересны в этой связи две вещи: первое, это только ОДНА бомба наделала такого шухера спустя 73 года после бомбардировки. В ходе которой таких бомб было сброшено почти 4 тысячи(!)!
Второе, какого лешего они закрыли аэропорт? Неужели детонация неудачно обезвреженной бомбы могла бы быть такой мощной, что взрывная волна достигла летящего уже на высоте почти в километр самолёт? К тому же кто помешал бы самолётам просто облетать опасную зону? Загадка.
[700x337]

Сейчас, кажется, возвращается интерес к личным свидетельствам, запечатленным в книгах воспоминаний, в противовес объёмным историческим трудам полным статистических выкладок и сухих цифр. Причём субъективность рассказа от первого лица расценивается читателем скорее как плюс, как нечто, что роднит его, читателя, с повествователем. Очищая рассказ о прошлом от пресловутой субъективности, непредвзятый глаз историка стерилизует живое, лишая его всего своего очарования.
На лагерную тему написано не мало. Кому не по душе солженицынская патетика и размах обобщений довольствуются силой шаламовской образности или "мирской" основательностью "Крутого маршрута". И всё же зная и прочитав уже некоторые свидетельства, я чувствую в себе потребность искать лагерные голоса. Ответить на вопрос почему это так можно, вероятно, только одним - потому что знание обязывает. В том числе и на периодическое возвращение к этому знанию и его формам, в том числе возвращение читательское.
Борис Ширяев был одним из первых узников СЛОНа, одного из первых советских концентрационных лагерей, о котором читавшие Солженицына, конечно, помнят. В "Архипелаге" автор приводит поговорку обитателей соловецкого лагеря: "Comment vous portez-vous, на этом острову?", красноречиво свидетельствующую о том, что чеховские интеллигенты и прочий "Серебряный век", из которого на Соловках советы устроили свалку, даже в столь экстремальных условиях не утратил чувства юмора.
О СЛОНе пишет в своих воспоминаниях и Д.С.Лихачев, правда уделяя им несколько меньше внимания, нежели Ширяев. Начиная читать "Неугасимую лампаду" я и ожидал скорее лихачёвской интонации.
Однако, первые главы как-то совсем не напоминали кристальной ясности и красоты академического слога. Казалось, что я нарвался на какую-то чудовищную пародию то ли на Бунина, то ли Шмелёва - русопятский лубок с угодниками и самовозгоранием скверне не подломишеха старцев в скитах. Я уже подумываю не закрыть ли эту несуразную вещицу, как со второй главы слог понемногу очеловечивается, а повествование покидает былинные чащи и приюты отшельников, достигая наконец собственно личных воспоминаний автора о жизни на Соловках. Подробно описывает Ширяев чекистские нравы, бессудные расправы, нравственное уродство надзирателей. Рассказывает очень подробно об организации при лагере театра, а в последующих главах чрезвычайно интересны нарисованные им портреты товарищей по несчастью. Особенно интересна глава "Летопись мужицкого царства" о том, как в одной из деревень население недовольное продразверсткой, изгнало "народную власть" и избрало в цари реинкарнацию Петра Первого - славящегося своей силой и мудростью Петра Алексеевича.
Особое теплое чувство навевают страницы посвящённые первому тайному празднованию заключёнными Рождества, портреты "романиста"-священника, делавшего для урок упрощённые, но прекрасные переложения библейских легенд, а также история фрейлины трёх императриц, вынужденной мыть пол в бараке с проститутками.
Если не лезть раньше времени в Википедию, то удивишься только когда прочтёшь как в комплиментарных тонах Ширяев в конце книги упоминает генерала Краснова и без особой брезгливости генерала Власова. А если всё-таки залезешь, то с удивлением узнаешь, что Борис Ширяев якшался с фашистами разных мастей, как бы сказали тогда был и впрямь злейший враг всего прогрессивного человечества. Это, конечно, немного смазывает впечатление от в целом довольно интересной, несмотря на поминутную возню с боженькой, книги.

Пересмотрев любимый фильм моего поколения, я в очередной раз убедился как важно время от времени сверять с собственным опытом впечатляющие произведения прошлого. Речь, конечно, прежде всего о книгах и фильмах. Чем для мальчишек моего поколения было "Криминальное чтиво"? Духом потрясающей свободы видака, способного по проглачивании кассеты, в любой момент времени вызвать на экран зависимого от воли каналов телевизора нечто абсолютно запредельное по своей прикольности, вольности, разнузданности. Запаздывающий и запинающийся закадровый голос и фоновый шум буквально преследовал меня сейчас, когда я решил пересмотреть фильм в немецком качественном дубляже. Ясно, что тогда западавшее в душу было хохмами, приколами, клокочущими сценами жестокости, как это принято у Тарантино. Внешнее заслоняло внутреннее, а опыта, примеров сравнения дабы это внутреннее понять и осмыслить просто не было.
Есть ли хоть один человек младше 40, кто не смотрел этот фильм? Думаю нет. А младше 70 таких, вероятно, наберётся процентов 30. Конечно, у Тарантино до "Чтива" уже были в активе "Бешеные псы", но даже после хитов вроде билловой дилогии и "Ублюдков" его режиссёрская слава во многом покоится на успехе именно отмеченного пальмовой ветвью фильма. Почему же?
Тут, как мне кажется, несколько удачных линий сошлись, сфокусировались, как когда ловят солнечный луч лупой.
Во-первых, идеальное попадание актёров в образ редкое дело, но тут, пожалуй, лучшего расклада и представить себе нельзя. Во-вторых, нарративное изящество ленты. Отсутствие прямого повествования родился, крестился, флэшбеки и флэшфорварды, сведение воедино нескольких повествовательных линий. Этот нехитрый в общем-то приём оказался усилен - и это в-третьих - общей хитово-попсовостью сюжета гангстерского фильма (отсюда и Бонни и Клайд!) с его пальбой друг в друга нравственно конченных людей, забывших напрочь Христа или отвергнувших его сознательно, словом, модель, которая с лихвой оказалась выжата уже в "Славных парнях" Мартина Скорсезе. Тарантино тут как прыгун в длину, который отказывается от разбега, а бьёт рекорд с места. Он спускается ещё на уровень ниже, без скорцезовских изысков упрощает действие, оголяет провода и одной подачей, присыпая всё юмором и насилием, говорит то же самое, что сказано у Скорсезе, но ловчее, занимательнее, ярче.
Смесь юмора и насилия, которая раньше годилась только в портретировании психопатов вырвалась из узких рукавов смирительных рубашек и вступила в свои властные права. И никто не удивился! Зритель принял не одного или двух психопатов-действующих лиц, как у того же Хичкока в "Психо", а принялся рукоплескать картине, где психопаты кищмя кишат и совершают те же действия, что и герой вышеозначенного фильма, но при этом как бы ничто человеческое им не чуждо. Это какие-то иваны грозные, ночами истязающие, а днём замаливающие свои грехи в дольчевитавской круговерти сытого и довольного upper class. Если раньше ещё можно было угадать за таким героем социальную мотивацию, то у Тарантино в "Чтиве" она исчезает. Не среда заела, как Раскольникова, а профессия есть такая людей убивать. Или зачищать следы их убийства. Показательна в этом отношении история мистера Вольфа, волка-санитара гангстерского леса. Себя от обозначает как решателя проблем. При этом род проблемы его мало волнует. Государство (само)устранилось, и на место вершителей его воли, приходят альтернативные структуры - в этом, в общем-то, и есть суть мафии, как способа организации жизни. Заметьте, что во всём фильме полицейский появляется всего один раз - и как! В виде переодетого в форму служителя закона гея, собирающегося насиловать в знаменитой сцене мафиозного босса. Поистине, сатирическая сила этой метафоры просто грандиозна и хотя бы только по ней следовало бы признать Тарантино великим художником. Примечателен и диалог, открывающий первую часть "Чтива", в котором речь идёт о европейских нравах. Винсент рассказывает своему компаньону о своих впечатлениях от Европы. Шар-пустышка, брошенный для отвлечения внимания - IAnd you know what they call a... a... a Quarter Pounder with Cheese in Paris?, а главный шар - проходящий точно в лузу - опыт общения с полицией. if you get stopped by the cops in Amsterdam, it's illegal for them to search you. I mean, that's a right the cops in Amsterdam don't have. Люди, убивающие направо и налево у себя дома, удивляются узостью прав, которыми наделена
полиция за океаном! Кстати, девушка боксёра Фабьен, пассивный объект его вожделения, француженка. Вот таков он, старый мир!
Смешное рождается из кричащих несоответствий. Как, например, в сочетания слащаво мелодичной музыки и сцен - нет, не насилия, а упоения насилием. Тут Тарантино совершает интересный эксперимент над зрителем - насколько далеко он пойдёт в этом опыте? Отвергнет сам опыт или же пропустит его через себя, чтобы затем Читать далее...

Und ich begann darüber nachzudenken, wie klein der Unterschied ist zwischen vergangener Wirklichkeit und Traum.* Leo Perutz, "St. Petri Schnee"

Каждый роман Перуца словно билет в те детские ночи, когда дочитывал книгу не в силах отложить её из рук. И это, пожалуй, единственное в чём они схожи между собой. И ещё своей общей мишенью - стыком сна и реальности, видения и яви, суеверия и рационализма. Перуц ведёт читателя по швам, семеня то по одной стороне, то по другой. Читателя, захваченного этим выверенным слаломом оставляющим чувство головокружения, когда перевёрнута последняя страница.
Случилась ли история, проговоренная молодым доктором, с ним на самом деле или это всего лишь удивительно богатый деталями бред? Казалось бы рационализм последних страниц не оставляет сомнений, но Перуцем оставлено достаточно зацепок для тех, кто желает зацепиться за красивую иллюзию. Неужели эта красивая иллюзия всего лишь бред, порождённый травмированным мозгом? Страстный поцелуй в жарко натопленной комнате доктора и такая живая Bibiche?
"Снег святого Петра" - анатомия сна. Его внутренних рессоров. Его генезиса. Пересечение параллельных прямых, довершение оборванного и неродившегося наяву. И как всякий сон видение, описанное в романе Перуца не всегда логично, но полно энергии отдельных, подчас с трудом вяжущихся друг с другом сцен. Как из воспоминания об отце и увиденного в лавке антиквара готического рельефа может родиться целое видение, метящее в тогдашнее чудовищное настоящее тридцатых годов? Увиденная доктором там же у антиквара брошюра "Почему вера в Бога в мире исчезает?" определённо в своём названии предвосхищает философский смысл пригрезившегося.
Старый друг отца, у которого в имении начинает работать врачом д-р Амберг, замышляет грандиозный эксперимент - силой фармацевтики вернуть сперва жителей окрестных деревень, а затем и всех людей к Богу. Ближайшая цель - восстановление Гогенштауффенов на престоле Священной Римской империи германской нации, и восстановления, между прочим, и ея. Даже наследник - вылитый Фридрих Второй - уже подобран и усердно фехтует и изучает французскую грамматику. Дело за малым. Выяснить отчего люди больше не верят в Бога и как эту кривду выпрямить? Для этого он синтезирует некое вещество из поражённых болезнью злаков - снег святого Петра, который и вызывал когда-то в средние века приступы религиозного исступления. Савонарола передаёт привет. Получившееся вещество спаивают пейзанам вместе с дармовыми шнапсом и пивом, но в эксперименте барина, фрайхерра фон Мальхина что-то пошло не так. Вместо того, чтобы к заутрени заполнить церковь и бить там неистово земные поклоны, крестьяне хватают вилы и красные знамена, и распевая Интернационал, идут на эти самые вилы благодетельного барина поднимать. Такая в ХХ веке вера. Перуц вторит Блоку - в белых венчиках из роз ... Причём чуть ли не в первых рядах спешит последний из рода Рюриковичей, сбежавший от большевиков князь Праксатин, работавший в имении управляющим.
Как же искуссно написано, что мечта знатока старинного оружия, фрайхерра фон Мальхин о Рейхе Первом, былинном, отсылает к Рейху Третьему с его культом прошлого величия! Это ведь удивительное прозрение, что Булгаков показал красную чуму через евгеническую инженерию, а Перуц - коричневую! Это один поиск корней помешательства ХХ века. Хотя ответы, конечно, разные. Венский математик точно угадал, что эксперименты с прошлым, колдовство с ним приведут лишь к эффекту бумеранга. Поэтому финал "Снега св. Петра это как если бы Шариков пристрелил профессора Преображенского и доктора Борменталя. Впрочем, кто знает какая тактика умнее - хватать маятник и не давать ему раскачиваться или же пытаться ускорить его бег.
Вторая и пересекающаяся с первой линия романа составляют отношения доктора Амберга с гречанкой Бибиш, которая также работает на фрайхерра фон Мальхина, мало того является его правой рукой, этакой Марией Кюри нового социального порядка. Её, коллегу, проработавшую с ним в одной лаборатории полгода, её, которую доктор безуспешно разыскивал в Берлине, а потом неожиданно увидел на привокзальной площади Оснабрюка, её непобедимой силой сна, видения доктор заполучает в любовницы. И тут как часто любит делать Перуц, он оставляет читателю козырь - знание. Разгадка? Неинтересно! Получи свою разгадку. А всё равно поползёшь за мною по страницам дальше и дальше. Вот оно каково - мастерство Перуца-повествователя!
"Снег святого Петра" отличает от прочих романов Лео Перуца полное отсутствие собственно приключенческой составляющей. Точнее она в зародыше, но не рождается, закончившись как и злосчастный эксперимент, неудачей. Только всполохами прорывается на страницы сумасшедший и свойственный перуцевским вещам таким как Читать далее...