Маньяки, киллеры, людоеды - несть им числа! И выдуманные, и подлинные, на которых порядочно оттоптались всевозможные документалки, а в последние годы и в разбросе от сделанных на коленке любителями до вполне мастеровитых, готовых составить конкуренцию старому доброму ящику ютубовские видео. Скорый поиск в "нетфликсе" немедленно выдаёт дюжину сериалов о разного рода злодеях и негодяях. Правильность правильно скучна. Чудовищность неувядающе заманчива. На этом фоне преступления нацизма кажутся прошлогодним снегом, нафталинной трухой истории, ещё не совсем списанной в утиль к Карлам Пятым и Великим, но уже и не на повестке обсуждения. Дообсуждалось поколение 68-года, а дообсудили уже в 90-ые, сняв важные фильмы, наприглашав в ток-шоу ещё вполне активных жертв, доосудив последних палачей, ровесников не доброй памяти века.
Гитта Серени беседовала с Францем Штанглем как раз на сломе эпох, когда человечество, поняв, что непосредственная угроза Третьей мировой, мешавшая обдумать Вторую, немного отступила, обратилась к своему недавнему и страшному прошлому. Ещё эйхманновский процесс, о котором писала Харендт, пришёлся стоящему на грани ядерного ада миру некстати. Но тут подоспело поколение, ставшее задавать вопросы, и именно оно жадно прочло книгу Серени.
Каково это, внимать человеку, который заведовал фабрикой смерти, по сравнению с которой, по небесспорному высказыванию одного из выживших, Освенцим был санаторием? Прибыв куда человек жил от силы полтора часа, а то и того меньше? Ад Треблинки, описанный в коротких и повергающих ужас воспоминаниях Хиля Райхмана, одного из немногих беглецов, написавших по горячим следам, кажется столь чудовищным, что его дирижёр представляется как минимум самим князем тьмы. Великому злу великого злодея. Как было подступиться к Штангелю в его дюссельдорфском заточении? Как в "Молчании ягнят", лязгающие замки открывающихся решёток, почтенное расстояние, меры предосторожности. Бестия в клетке, которой в природе поискать надо. (Станет сытый нажранный тигр убивать? А человек будет убивать и убивать, как пылесос, который забыли выключить будет засасывать носки). Ан нет! Приличный, до синюшности выбритый, немного устало выглядящий мужчина в белой рубашке, при галстуке, но в свитере. И сразу Штангль начинает беспрерывно говорить, оправдываться, речь течёт потоком, будто заранее подготовленная. Вся его аргументация уже знакома нам по процессу Эйхманна - никогда не решал ничего самостоятельно, всегда были вышестоящие инстанции, я-де солдат, на службе, попробовал бы я не подчиниться, меня бы расстреляли, а на моё место заступил другой, ещё более жестокий. Я-то ещё старался где мог облегчить участь, кого мог спасал, заботился, слуга царю, отец солдатам. Время было такое! Война! Или они нас, или мы их! Посмотрите на Катынь, на Дрезден, на Вьетнам. Историю пишут победители. Читатель сам не замечает, как его обволакивает эта речь, как он втягивается в вискозу словес, в болото примеров, тенета силлогизмов. И вот уже на странице так пятой мы уже пообвыклись в обществе чудовища и даже научились видеть его внимательным взглядом Серени, взглядом строгой учительницы, которая спрашивает с Вовочки за разбитое мячом стекло, за проваленный диктант. У неё все ходы записаны, но уже в самом факте разговора кажется скрывается индульгенция. Потому что худший вариант был бы пинком под зад из школы, в школу дураков, в детскую комнату милиции. Но где такая комната для Вовочек вселенского масштаба? Поэтому Серени говорит, расспрашивает Штангля о его детстве. И детство у него, как у всех палачей, не особо счастливое. Отец невротик, которого он боится. Полицейская служба становится воплощением внутреннего стремления к порядку. И когда Штангля направляют работать в программу эвтаназии, ставшей прелюдией к Холокосту, он не выражает сомнений в правильности пути. Ведь он будет отвечать за безопасность. Чудовищным кажется, что даже католическая церковь не выразила серьёзного протеста против убийства т.н. "душевнобольных", та самая церковь, которая теперь строит из себя саму невинность и протестует что есть мочи против эвтаназии для людей, которые принимают это решение самостоятельно, потому что неизлечимо больны и всё равно умрут в страшных муках в течение нескольких месяцев! Серени подробно, кому-то может даже показаться, что слишком подробно разбирает этот вопрос и её выводы весьма отрезвляющи. Церковь предстаёт в неприглядном свете и всё дальнейшее представляется естественным продолжением начатого, в том числе и под чутким контролем за безопасностью - Читать далее...

Есть физическая или психическая усталость дня, когда тратишь силы и в какой-то момент их начинает не хватать. В таком случае говорят, что утро вечера мудренее, что надо пораньше лечь спать, отдохнуть и т.д. И действительно, обычно это помогает. Смена впечатлений, смена деятельности. Иногда такая усталость не усталость вовсе, а отсутствие тонуса, надо встряхнуться.
Есть циклическая усталость, её ещё называют хронической, накопленной, и вот она тяжелее. Для меня это усталость не от отдельного цикла, не в рамках цикла, а усталость от циклов, этакий бунт против последовательности "труд-отдых". Каждый раз, когда вижу гору чистого белья, которое надо разложить на месте той, которую разложил вчера. Или пустой холодильник, тогда как только пару дней назад принес домой полцентнера продуктов. Мне пока удаётся черпать силу в самом отчаянии от этой усталости. Своего рода упрямство. Но какого-то рецепта я тоже не знаю. Единственное, что может действенно помочь это понимание, что циклы конечны, что когда-то маячит выход из цикла, пускай и временный. Выход подобный собранному отступлению. А не бегству. Просто сдаться и ничего не делать поломает всю систему. Это ещё худший вариант. Отступление должно быть ещё лучше продуманным, чем нападение. После неудачного нападение можно отползти зализывая раны. А вот после неудачного отступление ты можешь быть просто уничтожен.

XVIII
Лицом живее парки, с нитями в руках,
Томящихся в аду моей завидней участь,
И царь подземный, дело чьё их мучить,
Мытарствам, коим я подвержен, враг.

В безоблачные дни ненастьем удручен,
От чудного я в ужасе отпряну,
В безумии узрю я чести рану,
Будь к королю учтиво приглашён.

И каждый раз, тобой пренебрежимый,
О горе этом мыслью одержимый,
Я бы кончины для себя хотел.

Но раз я средь живых, тут мне поверьте,
Я думаю, что дней моих, чем смерти,
Печальней много горестный удел.

Понравился сонет. Я вообще его очень люблю.

Оригинал

Несколько лет назад я пространно рассуждал о самом знаменитом в России фильме Уайлдера, а сейчас пришло время взглянуть на другую, не менее, а может быть и более знаменитую его картину. Я уже по поводу очаровательной "Квартиры" недоумевал отчего одни фильмы одного и того же режиссёра "выстреливают" в конкретной стране, а другие нет. Вот, например, "Свидетель обвинения" шёл себе в советском прокате, но не цепануло, на Новый год не крутят в 23:20 прерывая на обращение сами знаете кого. Конечно, всё это юридическое крючкотворство, адвокат, судья... всё это бесконечно далеко от советского человека было, есть и будет. Вы знаете хоть один советский фильм в стране Ягоды и Вышинского, в котором речь по чесноку шла о суде? Мы сейчас не берём рязановские фантасмогории "Стариков-разбойников", сцена суда в котором так прямо и названа сном, ни "Берегись автомобиля", который весь построен на амбивалентности отношения советского человека и советского же закона. А серьёзный фильм про суд. На память приходят только фильмы про пореформенную Россию Александра III, Катюша Маслова, авдокат Кони, процессы над народовольцами и прочая. И дело не в том, что любой, подчёркиваю, любой фильм про суд должен быть основан если не на судебной ошибке, то на каком-то косяке, несостыковке, вызванной безалаберностью ли обвинения, оплошностью ли защиты, а то и прямым заказом на расправу над неугодными. Ничего этого представить себе в советском фильме нельзя. Перегибы, как известно, вроде бы были в эпоху "культа личности", но напоминать про них в брежневское время настоятельно не рекомендовалось. А о чём ещё снимать? Про саботаж в виде поломки сноповязалки? Про осуждение троцкистко-зиновьевской нечисти? Так вот как раз снимали тогда такие, только кто же их добровольно станет смотреть? Вообще, фильм про суд для русских людей это как фильм про загадочные русские обряды для немцев, ныряние в прорубь там, или ярмарочное залезание на шест, ныряние в ряженку. Вроде прикольно, но настоящего интереса к этому нет. Люди, способные проникнуться судом, его сущностью, важностью творящегося правосудия сгинули ещё в 20-ые в пресловутом СЛОНе, остальные недобитки вмёрзли в пол во время ленинградской блокады зимой 42. Уже для моей бабушки, родившейся в том году, суд это не место, где можно добиться правосудия, а место, где государство тебя готовит к стиранию в порошок. Так про что кино-то? И вот уже в "Левиафане" бесконечное, монотонное чтение приговора, это талмудический ритуал авраимической религии этатизма. Государство вершит суд, устраивая спектакль, но суть его выхолощена. Нет материала для кино. Столкновения темпераментов, борьбы за птицу-правду со склизким хвостом.
Думаю, что по этой причине про фильм "Свидетель обвинения" я узнал только из списка. В нём много от старого-доброго, лампового театра с его вниманием к мелочам. У Уайлдера это характерная черта. Он дорожит вниманием зрителей почти как Бомарше. И интриги его фильмов вполне в духе водевилей XVIII века.
В конце интересно обращение к зрителю с просьбой не спойлерить, не рассказывать развязку друзьям. Для меня это как расписаться в творческой импотенции. Великие, например, Лео Перуц, швыряли читателю развязку в самом начале, но тем не менее читать было так интересно, что даже помыслить нельзя было о спойлерстве. Я считаю, что если речь не о водевиле, то сюжет в высшей степени второстепенен. Важно исполнение. Все сюжеты живописи Ренессанса хорошо известны. Сюжет "Иллиады" мы тоже знаем. Это детское что случилось дальше , от романа-фельетона середины XIX века низкий жанр.
Однако, со "Свидетельницей обвинения", как всё-таки перевели немцы, всё не так просто. Есть другой философский пласт, глубокий, поднимающий картину до большого искусства. Это, как часто бывает, размышление в рамках фильма о самом медиуме кино. Шире - об искусстве вообще. Суд на поверку предстает не местом, где борются обвинение и защита в поисках правды, а театральной сценой, где торжествует актёрское мастерство. Вопрос не стоит хорош ли суд. Мудр ли судья. Вопрос в компетенции актёров. Нет непрошибаемых улик. Нет линий защиты сравнимых с линией Мажино и блицкригов обвинения. Вопрос только в правильном распределении исходных данных в той последовательности, в которой они предстают убедительными для публики. А это ли не задача любого искусства? Поэтому такое внимание для публики в судебном заседании в фильме. Аплодисменты, слезы. Суд - спектакль, а фильм его способен разукрасить возможностью флеш-беков и смены места и времени действия. Хотя можно было бы ограничиться и правилами классической трагедии. 24 часа, только здание суда...
Как уже было в "Паяцах" иногда спектакль выплескивается в настоящую жизни, течет реальная кровь, отсюда совершенно оперный финал фильма.
Фильма, который вытянула на себе Марлен Дитрих. Всё волшебство работает как раз благодаря её искусству, против которого Читать далее...

Слушая вчера траурный марш из "Героической" невольно, без каких-либо триггеров мысли перешли на Навального и его голодовку. Не к добру это.

... только упав, только упав. Нет, я -- пружина, которая может лишь без конца выстреливать, достреливать до уровня нормальных, обычных людей, их уровня стрессоустойчивости, их уровня удовлетворения жизнью, и дальше, выше только после того, как её сжали чуть ли не до пола, до состояния, когда я почти что заглядываю за грань, упершись в стену действительности, ощутив на своем горбу её лязгающие гусеницы. Однако в этом выстреле пружины нельзя существовать, это полёт, движение. На его излёте снова будет сползание по склизким стенкам колодца жизни до уровня имярека, ниже, к подступам безумного отчаяния. Рессора должна работать, иначе жизнь превратится в серую вегетацию без вкуса и запаха.

Сан-Франциско будто создан для кино. Или кино для Сан-Франциско. Неделя в этом городе показалась мне каким-то удивительным интермеццо моей жизни, будто я сам стал актёром в фильме, где я режиссер, оператор, автор сценария. В Сан-Франциско будто должно с тобой случиться нечто загадочное, необычное. Это как тот городок в Кабинете доктора Калигари, кривенький, надломленный, но огромный, просторный. Дороги как встряхнутые ковры-скатерти, с иллюстраций сказок, диковинные лубочные трамваи, викторианские дома, в каждом из которых с дюжину привидений. Кое-что я уже видел в Птицах и даже Харольд и Мод, но "Вертиго" -- просто гимн Сан-Франциско и ложится на миф города один в один.
В основе сюжета вполне конандойлевская интрига, что-то вроде "Норвудского архитектора", только наоборот. Зрителя довольно успешно водят за нос, под конец qui pro quo раскрывается, главная героиня подобно Флории Тоске прыгает с крыши. Вот оно, старца проклятье!
Если бы фильм снимал какой-нибудь ремесленник, то и говорить о нём не стоило бы. Таких фильмов с детективным сюжетом, да и позапутаннее, в 50-ые в Голливуде наклепали много, а вот шедевром стала именно картина Хичкока. Эта его любовь к деталям, к мелочам, соответствие движения камеры настроению момента... Самое очевидное -- передача головокружения от высоты через приближающие и отдаляющие дрожащие ракурсы. В контексте высоты и падений ещё интересно значение глагола to fall, как эллипса to fall in love, как и франкофоны, англофоны тоже падают в любовь, тогда как германофоны, как и русскоязычные, обходятся услугами приставки. Страх перед падением, как страх перед чувством? Что ж, такая трактовка вроде бы возможна. Ведь именно страх высоты сделал из Фергюсона неполноценную личность, а неспособность любить тоже своего рода нравственное уродство. Объект самой любви тут второстепенен. Главное открыть в себе саму возможность. Вся возня вокруг Эльстер (кстати, сорока по-немецки, к чему бы?) приобретает совершенно новый смысл. Не хитрый детективный сюжет, а режущая по живому психотерапия, как финчеровской Игре, на которую Vertigo похож больше всего.
В психологическом смысле обе картины можно видеть как распространённые в кино терапии по живому. Тут часто берётся, например, немой, и ясна цель -- только сильное потрясение может заставить его заговорить. И, конечно, немой говорит на суде, когда судья уже занёс молоток, чтобы закрыть заседание, испытав потрясение от приговора.
В фильме Хичкока интересна иллюстрация конфронтирующей психотерапии, по живому, когда человека ставят лицом к лицу с его страхами и таким образом излечивают от них. Главное, чтобы не получилось, как с сэром Чарльзом Баскервилем, но тут, как говорится как карта ляжет.
В этом отношении ведь само искусство берёт себя роль такого терапевта-практика, с руками по локоть в наших душах. Переживая определённые ситуации на экране, мы вольны представлять себя излечившимися от страхов, во всеоружии на случай жизненных неурядиц.
И, пожалуй, ещё один урок, который можно вынести из этого красивейшего фильма -- прошлое надо отпускать. laisser tomber, да, снова это слово -- падение и отпускать в одном флаконе, язык мудр. Потому что не отпустив не взлетишь. Ведь всякий знает, что, когда идёшь по мосту без перил нельзя смотреть вниз. И назад нельзя смотреть, потому что будущее намного важнее прошлого. Поэтому лобовое стекло больше зеркала заднего вида.

К списку фильмов

Вот это замечательно: за Гюго были Шатобриан и Ламартин, поэтому говорили: "Если бы голоса взвешивались, Гюго бы победил. К несчастью, их считают." Глубокомысленно.

Накачиваю себя кофе до одури. Кто-то должен забрать у меня эту шайтан-машину, иначе мне крышка, как Бальзаку, который, как известно, умер от перепела кофе. Раньше я пил чашку утром, потом не пил неделями, только чай. И был бодр. Потом снова чашку, полторы с тем, что на донышке, две, три, теперь у меня две чашки, но большие, расширяющиеся кверху. В них помещается пол-кофейника, кофейник двенадцать маленьких чашечек или 6 больших. Первую чашку я выпиваю даже не замечая, вторую стараюсь допить пока она не остыла. Не люблю холодный кофе, особенно с молоком. После обеда приходится заваривать ещё. И только так я могу максимально эффективно работать, заниматься спортом. Когда в голове такой лёгкий дурман, одержимость, неприкаянность. Руки чешутся. Кажется, что всё становится невероятно важным, к чему бы ни прикасался. А без кофе все вещи теряют рельеф, прячутся за вуалью повседневности, как статьи огромной энциклопедии, напечатанные мелким-мелким шрифтом. Что дальше? Два кофейника? Или может я куплю себе капсульную машину и начну фигачить эспрессо, вместо жидкой коричневой бурды, которую я пью сейчас. Кто-то должен просто все эти прибамбасы выбросить разом, какими-то чаями меня отпаивать поутрам. Но кто будет этим заниматься, я же один..

Сегодня стартует семестр. Начал утро с 15-километровой пробежки. К 12 закончил завтракать. Потом сел отвечать на поздравления. Удивительно, что несмотря на моё полуподпольное существование столько людей помнят обо мне. Причём у меня у самого очень плохая память на дни рождения. Даже неловко. А вчера прекрасно погулял вечером в метель. Такую метель, да на Рождество...

Год до сирены - такие новости -
Хоккейно-погромной тубы мирум -
Овертайм молодости и зелёности
Кончится, в старость идите с миром.
В Стикс по трубе - подтолкни-ка вантузом -
Капну, но шанс ещё не спущен.
Entre deux ages, доживай хоть французом,
Не станешь уже организмом растущим.
Спуск говорят тяжелее подъёма,
На эйфории ошибок больше,
Веришь в длину, ускорение лома,
Веришь в шершавость своей подошвы.
Тело обжито, пониже-повыше,
Но сыпля песком, вот-вот закрошится.
Мною осёдлан конёк крыши,
Теперь пару лет посидеть, не свалиться.

Это цитата сообщения хранилище_музыки Оригинальное сообщение

"Я не хочу попасть на Небеса, когда умру. Я не хочу, чтобы меня беспокоили."

В колонках играет - G. Harrison "Stuck Inside a Cloud"
Настроение сейчас - предпрачечное

Завтра мне - 18... Или может 78? Я не помню, сколько зим назад я родился. Только моя душа изрядно подтухла за все эти годы. Остаётся ползти дальше... Теперь. кстати, я могу и в ЗАГС с чистой совестью, без оглядки на родителей податься, только вот не с кем.

Я бы сказал, что скорее повесть, но вместившая в себя нерв целого поколения. Бунинская нота. Ему нет и шестнадцати, ей тридцать шесть. Воспитание чувств, коррида любви, в которой ведомый всегда окажется внакладе. Личный психологический триллер возвышается до мощной метафоры целого поколения. Поколения, по которому прошлись катком 12 лет гитлеровской диктатуры. Ханна, работающая ныне контролёром в трамвае когда-то совсем молодой была надзирательницей в Освенциме. Читать она так и не научилась. Читать для такой работы не нужно. Главное, она свято берегла свою тайну, отправляя любимчиков из заключенных, которые читали для неё вслух, на смерть. А теперь она просит читать молодого любовника. Пока не решает исчезнуть скорее, чем быть разоблаченной. Только потом повстречается она с ним на суде, куда его, студента права, пригласят в качестве наблюдателя. Замечательная возможность показать контраст между правом, основанном целиком и полностью на писанном слове и безграмотностью. Впрочем, это не должно читаться смягчающим обстоятельством. Беспомощность Ханны на суде и неумение сориентироваться в хитросплетениях слов (она даже обвинительный акт прочитать не смогла), симптом куда более тяжкого недуга. И как со многими болезнями с этой тоже не ясно насколько в ней виноват сам человек, насколько его окружение, наследственность.
Во всяком случае, дров Ханна наломала порядочно. Несчастный рассказчик отравился намертво своими первыми отношениями. Ведь по сути это было эмоциональное и сексуальное насилие. Точно так же, как и между поколениями на стыке 50-ых и 60-ых. Тем, кто родился после войны, пришлось нести груз отцов.
В тюрьме Ханна научилась читать. В том числе и при помощи кассет, которые присылал ей регулярно рассказчик. Это оптимистичный сценарий. Наверное поэтому у книги был такой успех. Люди поверили в сказку. Ханна научилась читать. Да, для неё было уже слишком поздно. В ночь перед освобождением она вешается. Иначе хэппи-энд возвращения в жизнь был бы слишком бравурным. Но и так повесть Шлинка пропитана невероятным гуманистическим пафосом. Кто был слеп может прозреть. Но как быть с теми, кто осознанно высмотрел себе путь зла? Или теми, кто не хочет ничего слушать. Чтобы им читали вслух... Если в услугах молодого поколения старое не нуждается, а убеждено, что от чтения всё зло? Я думаю о семидесятилетних старичках, ветеранах НКВД, вертухаях и следователях, которым во время Перестройки пытались открывать глаза, читая им Шаламова, Гинзбург и т.д. Они прожили всю жизнь, убеждённые в своей полезной службе стране. Были ли среди них свои Ханны? Вспомнил ли кто-то что изучалось в 30-ых на "факультете ненужных вещей", юридическом?
Наверное в этой преступной, калечащей, но всё-таки любви между поколениями кроется тайна перерождения. Если молодое поколение стоит по стойке смирно и только бормочет вдолбленное предыдущими, перерождения не будет. Для меня это главный смысл романа-повести Der Vorleser.

[314x499]
И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? Быт. 4:9,
Под подобным титулом я подозревал нечто схожее с "La vita è bella", безобидное шуткование с глубоким подтекстом, смех сквозь слёзы на щекотливую тему Холокоста. Хитрый парикмахер обманывает злого фашиста и остаётся в живых, сатира на грани фола, читатель очищается смехом и сверяет происходящее с внутренним камертоном совести. Шиш! Меньше всего роман Хильзенрата занят окучиванием читателя и его совести всякими психологическими штучками. Поначалу мне показалось, что очень похоже на Войновича, но юмор Войновича светлый, даже грустный, сквозь слёзы, а всё равно оттиск вольтеровской какой-то улыбки остаётся на его прозе. Хотя тоже и про войну, и про смерть. У Хильзенрата же даже смешное от отчаянного метания по закоулкам больной души, с вывертом. Если уж и сравнивать, то это юмор, рифмующийся с умер, Достоевского, надтреснутый от тяжести контекста, и тоже родом из больной-больной души.
О случившемся нужно или по завету Витгенштайна молчать, или говорить, но тогда своим языком. Писать языком "Жизни Арсеньева" о геноциде, как это сделал Литтелл, что ж, можно, но сразу появятся желающие увидеть в этом эстетизацию. А в "Der Nazi & der Friseur" свой самобытный, дикий язык, чем-то напоминающий Сашу Соколова что ли. Это внутренний монолог, прерывающийся только во второй из шести книг, кстати, наиболее слабой, по моему мнению, потому что вся сцена с американским майором отдаёт именно затасканной комедией, эксцентрикой. Если бы вся книга была в таком духе, то и не была бы она столь значительна.
Этот человек из подполья, а как он ещё может быть написан? Чтобы заглянуть в душу серийному убийце нужно быть готовым к тому, что ты там увидишь. Или разглядишь. Не нить, но многожильный провод, который идёт от жертве к палачу. В конце концов палач может слиться со своей жертвой. Как терминатор нового поколения в фильме, принять его образ, так что сам уже почти поверит, что он не палач, а жертва. А может и правда все были жертвами, а настоящий палач - обстоятельство места и времени? Факт казни накладывает на палача ответственность за стёртую жизнь, которую хочется накинуть на плечи, как мешок с золотыми зубами своих жертв. Идентичность жертвы - добыча палача. Она ведь впредь бесхозна. Хочется и шефство над недожитой жизнью своей жертвы взять. Своя же палаческая идентичность как шкурка лягушонки (die Froschaugen), брошена в пламя истории и так легли карты, что победили другие.
В конце понимаешь, что нет такого наказания, которое бы хотя бы отдалённо соотносилось с тяжестью вины. Поэтому старый судья говорит ему, что передоверяет его высшему суду.
Что это за книга? Рентгеновский снимок духовного вывиха целого поколения или хроника одного отдельно взятого безумия, а может гимн живучести даже самого низкого из всех гадов? Попытка посветить фонариком в беспросветную тьму покалеченной души, или, быть может, направить луч мощного прожектора в ночь 1933-1945? Нет. Просто в каждом из нас сидит Макс Шульц, не Макс Ауе, а именно Шульц. И прорывающийся время от времени смех, не спасает нас от охватываемого ужаса, когда мы отправляемся в путешествие на край ночи в далёком и тёмном польском лесу.

На западе Германии к числу избитых и расхожих высказываний об "оссис", восточных немцах, принадлежит и то, согласно которому те, мол, нырнули прямёхонько из одной диктатуры в другую. После 12 лет правого тоталитаризма последовали 40 лет левого. Всякую новость о косяках демократии в "новых" федеральных землях сопровождают такого рода комментарии. Есть, конечно, в этой нехитрой мысли доля правды. Если посмотреть "Подданного", то может сложиться впечатление, что многое из эстетики кино тридцатых всё-таки перешло в раннее кино ГДР. Этот фильм напоминает "Еврея Зюсса". В защиту тут можно сказать, что взяты те же инструменты, что и у нацистов, но применены во благое дело. И действительно, что касается идеологического посыла, кроме всякой возни с рабочими и прочего, патернализм, чинопочитание, вся вот эта знакомая нам со школьной скамьи скалозубовщина высмеяна восхитительно. Особенно динамичные первые минут пятнадцать впечатляют. Такая эксцентрика, предвосхищающая чуть ли не кино девяностых. Даже не верится, что так могли снимать в махровый сталинизм, когда в СССР снимали по фильму в год всякой приторной шняги с ломящимися от яств столами колхозников. Но ритм фильм такой не удерживает. Где-то после двадцати минут темп замедляется, и уже нужно слушать диалоги, немножечко становится всё конвенциональнее, но всё же конец замыкает круг несколькими сильными сценами. Бег за каретой, наверное одна из самых сильных сцен в мировом кино, открытие памятника кайзеру в бурю. Нет, это, конечно, маленько топорно сработано, в духе "Зюсса", но иногда и топор хорош, когда рубишь особо неподатливые лобзику эстетов чурбаны. Ну и финальная сцена, когда чудный немецкий городок превращается в дымящиеся головешки не лишена грубого очарования. "Зюсс" похоже заканчивается, шмякнуть зрителя и потом пустить занавес, из завуалированной пропаганды долбануть открытым текстом и тем самым огорошить зрителя. Что ж, добро должно быть с пропагандистскими кулаками, правда?
Можно поддаться соблазну и прочесть фильм в либертарианском, антиавторитарном духе. И какие-то сцены точно укладываются в прокрустово ложе такой трактовки. Например, всё, что связано с идей давить вниз, лебезить наверх, но рецепт, который предлагается не отрицает авторитет как таковой. Только подчиняться надо будет уже рабочему движению, политической борьбе масс и прочее. Вспоминается пушкинское Иные, лучшие, мне дороги права; Иная, лучшая, потребна мне свобода: Зависеть от царя, зависеть от народа — Не все ли нам равно? Бог с ними.
И потом вспоминаешь какой это был режим, как лизали задницу "козлобородому" Ульбрихту, гноили Бирмана, гноили диссидентов, стреляли людей на границе как зайцев. И процветала такая же муштра, и чинопочитание и раболепие перед партией, которая всегда права*. Тогда часть от справедливого посыла фильма рассеивается. Когда знаешь что было дальше нельзя полностью отдаться иллюзии интеллектуального превосходства фильма над высмеиваемой им эпохой.
И всё же фильм есть фильм, а книга есть книга. Ни Генрих Манн, ни создатели картины не могли предполагать к чему приведёт социалистический эксперимент в их стране. И в общем, таких репрессий как при Сталине в ГДР не было. И сам факт появления фильма уже показателен. Представить себе нечто подобное в отношении российской истории году так в 48 просто невозможно, потому что это был разгар неоампира, имперских замашек. Тут и цари - собиратели земель русских, и как бы предшественники красных царей - Ленина и Сталина. Эта идеологическая свобода, условная, но всё же, не перестаёт меня удивлять, когда я смотрю фильмы ГДР. Большинство людей, которые слыхом не слыхивали про эти фильмы много-много потеряли. Ещё ни про один восточногерманский фильм из списка 120 я не мог сказать, что он попал туда по квоте, по блату. Всё по чесноку.
Наконец, мне пришла в голову идея, что "Подданного" вполне можно было бы экранизировать на российском материале, заменив несколько деталей. Потому что антирабский дух этой картины приложим к любому обществу, где давят вниз и лебезят наверх. То есть почти к любому вообще.

*Знаменитая песня "Die Partei_ die Partei, die hat immer recht!"

К списку фильмов

Эти без малого полторы тысячи страниц должны бы вызывать одну литературную ассоциацию и, как по мне, так не ту, которую обещает краткое описание на задней обложке - не "Жизнь и судьба", а скорее "Война и мир". Набоков называл толстовский роман разухабистым, вероятно "Благоволительницы" он бы разнёс в пух и прах, сказав что-то вроде, что книга не что иное, как всхлипывания педераста над учебником истории. Стилистически он изрядно рыхл, и требует долгого дыхания. Палитра красок и фокусов, которыми распоряжается автор вскорости уже теряют свой эффект и кажется, что повествование завершает свой круг только потому, что сама история действует на него своим магнетизмом. Проще говоря, следует хронологии. Внутренний нерв книги возможно потому не тянет вровень с историческими событиями, потому что такие события не может вместить в себя судьба одного человека. Да, роман Гроссмана называется "Жизнь и судьба", судьба в единственном числе, но судеб-то там рассказано несколько! У Толстого тем паче. А вот Литтелл концентрируется на Ауэ, а все остальные будто марионетки, мелькают на сцене когда надо, чтобы потом исчезнуть. Ауэ будто байроновский Манфред или Мельмот, который обречен скитаться через круговерть войны, ведь мы по вступлению знаем, что с ним ничего не случится. Интрига с убийством матери и сестры (?) не держит сюжет, а появление двух вездесущих сыщиков скорее перегружает, отягощая сюжет. И финал, он как финиш после марафонского забега. Падаешь без сил и отупевший. Финал "Благоволительниц" не отнесешь к великим. Нет, я не думаю, что надо было писать эпилог, как у Толстого. Тем более, что первая часть как раз играет роль теоретических рассуждений. Но в итоге, в сухом остатке только отдельные верные художественно сцены, особенно в первой части Алеманды, знание нескольких культур, в том числе и русской, добротная историческая достоверность (хотя вовсе не абсолютная. Я это понял прошерстив несколько фактов и убедившись, что они вовсе не факты, что Литтелл домыслил, присочинил), наконец, задача, которая возвысила подступившего к ней автора - заглянуть в душу члену СС, показать, как образованный человек может стоять по колене в кровавой жиже. Можно по разному оценивать успех попытки "заглянуть в немца", я лично согласен с Ланцманом, который где-то заметил, что Ауэ получился во многом по образу и подобию своего творца.
Подведём итог: много это или мало? Стоит ли покушаться на 1400 страниц ? (В русском переводе, возможно и больше, хотя Литтелл жаловался на выкинутые издателями страницы. Без труда представляю что именно выкинули, чтобы не травмировать пуританско-скрепного читателя, чтобы предвосхитить обвинение в чернухе/порнухе.) Когда я начинал читать роман, мне казалось, что я всем теперь его буду советовать, но где-то к Сталинграду впечатление начало тускнеть. Из большой, может быть не уровня Гроссмана или даже Толстого книги "Благоволительницы" осели до добротной, крепкой книги, смелой попытки, отдельных очень сильных сцен, исторически точного воплощение такой важного периода истории. Всё же мне показалось, что писатель перепахал такой материал, но не создал подлинно глубокое художественное произведение. Дело тут даже не в "чернушно-порнушных" сценах, а в том, что пока Литтелл пахал материал, действие, оно же ЖИЗНЬ, та ЖИЗНЬ, которая заставила Толстого плакать описывая смерть князя Андрея, стояло на месте. Механика фактов не заменяет внутреннего мотора художественной правды. Эта механика может быть совершенна как швейцарские часа, следовать правде исторической, но если искры нет, правды нет, то чуда не будет. Отдельные куски романа, например, вся часть о юге 1942 года, полны подлинной правды, но потом желание автора описать всю траекторию войны его от этой правды увела. А могла бы получиться сильнейшая книга, но может быть страниц на четыреста.

Почти месяц молчания. Но не пустоты! две тысячи с лишним страниц, раздумий, польского с Агнешкой, планов. Возвращение, без сомнений временное, к нормальности. Нащупывание нового ритма. Галопа, трусцы по грязце. И страх, который всегда рядом на расстоянии прыжка нейрона по оголённому проводу воспоминания. И о стольком теперь писать. О Литтелле, о "Унтертане", о Гюго не мешало бы. Почему это важно? Я не знаю, но почему-то знаю, что только это и важно, единственно важно. Потому что застывает в форме если не навсегда, то точно надолго, а моя повседневная жизнь, напротив, состоит из мимолётных и повторяемых действий, ряби на поверхности, незаметной практически никому, кроме меня самого. Под этой рябью же есть нечто, что долговечнее и будет существовать в отрыве от белого шума дней.

Есть что-то особенное в немецких фильмах последнего года войны. Будто там, за захваченным камерой, беснуется ад, и кино, как тот ангел Майстера Экхарда, который даже, в аду парит в облаке рая. В фильме "Под мостами", снимавшемся буквально в последние месяцы войны и получившим разрешение цензуры в марте 45-ого, войны попросту нет. Её вынесли за скобки. Причём про время нельзя сказать вообще ничего. Ничего о победе не свидетельствует, реалий довоенной жизни тоже не наблюдается.
Картина Койтнера какой-то занятный гибрид "Жюля и Джима" и "Верных друзей". И вовсе не только из-за треугольной конструкции сюжета и схожести общей темы. Во всех трёх случаях и бегство от навязанной миром повестки, перед тем, как грянет... что грянет? Ну какой-нибудь "Карибский кризис" или тысячелетний Рейх отправится к праотцам.
А пока работают кафе, можно флиртовать с официантками, размеренно трудиться на барже, желая накопить на новый мотор, а проплывая под мостами разглядывать ножки девушек. Это существования вечно hors jeu, заблаговременно вынесенное за скобки баржой-дрейфующим от Одера до Северного моря островом. Инсуларность всегда заявка на особый статус, на хранение давно ушедшей на большой земле в прошлое старинных обычаев, языка, обрядов, в повествовании и подавно. Так что получается двойной купол - не только территория вне войны, но и вне традиционного быта в строгом смысле. Двое мужчин неплохо устроены, их профессия снимает все вопросы об ориентации, которые непременно бы возникли, потому что в Третьем Рейхе мужеложество формально считалось преступлением против народа и каралось вплоть до смертной казни. Но как я уже отметил выше, рабочий характер сожительства Хендрика и Вилли снимал все вопросы, да ещё старинный обычай вроде бы против женщин на борту. Но когда благодаря недоразумению Анна попадает в расклад, берёт своё начало возня вокруг барышни и оттеснение одного из друзей из классической констелляции. Тут вам не Трюффо! В конце концов всё упирается в рыцарское поведение Вилли, и схема переползает в треугольник, но уже в понятной, рабочей форме. Анна, оставаясь суженой Хендрика, плавает с друзьями на барже, которая отныне носит её имя. Повествование вернулось в состояние покоя и последние кадры, показывающие панораму Северного моря потрясают своим оптимизмом, если учесть то, какой крещендо ада звучало в те недели по Германии.
Наверное это было восхитительное чувство освобождения от этого пронзительного tutti - играть в этом фильме милые шалости, мужики, под полтос, несут прекрасную чушь, стушевываются, краснеют перед молоденькой Ханнелорой Шрот, будто на дворе даже не какие-то золотые двадцатые, а вообще безмятежное безвременье. Возделывай свой сад. До экстаза. Два невозможных если. Если бы фильм показали первый раз не в 1946 году в Швейцарии, а всё-таки успели тиснуть по ещё доступным кинотеатрам Рейха в конце марта 1945 и если бы я был среди зрителей, которые зашуганные завываниями воздушной тревоги, всё-таки доползли бы до холодных несмотря на погожие дни долгой германской весны залов, то я бы провалился в этот фильм с головой. Я бы не встал бы, даже если бы тумен "летающих крепостей" вдруг заполонил небо и задрожала под ногами земля. Я бы смотрел и смотрел, и вряд ли смог бы оторваться от этой сказочной иллюзии нормальности. Нет, припудренной, невозможной, начёсанной до экстаза нормальности. И пропади оно всё пропадом, пока крутится проектор, а по экрану неторопливо ползёт островок мирной Германии, где два простоватых, но добродушных мужичка неуклюже строят куры беззащитной и прекрасной девушке.
А если бы я был каким-нибудь фанатичным нацистом в цензурном отделе, я бы ни в жисть не разрешил такую клюкву в час, когда весь народ встал "на священную борьбу с иудобольшевизмом и иудолиберализмом". Впрочем, если следовать логике фюрера, который на полном серьёзе считал, что не оправдавший надежд немецкий народ должен погибнуть вместе с ним, то фильм Койтнера как раз имел бы глубокое политическое значение. А именно, навеять немецкому народу перед гибелью сон золотой , как плюшевые зверушки в больницах или визиты клоунов в палаты безнадежно больных.

К списку фильмов

Переводы светят отражённым светом. Не думаю, что мне первому пришла в голову эта мысль. Она мне нравится даже больше, чем мысль Аполлинера, что читать переводы это как целоваться через вуаль.