Сегодня 19 лет как умер дедушка. Тогда он мне казался, конечно, не дряхлым стариком, но все-таки уже дедом. А между тем, бабушка лишилась в его лице спутника жизни на без малого двадцать лет. Это дольше, чем многим выпадает вообще сознательной жизни. Меня он покинул на пороге взрослой жизни, маму, которой тогда было чуть-чуть больше, чем мне сейчас, на пороге золотой зрелости, которой она так нелепо распорядилась. Дедушка не заменил мне отца, но был с лихвой, с запасом лучшим дедушкой. Я о нем когда-то писал: https://www.liveinternet.ru/users/850528/post411510239/

А сегодня я получил карточку ПМЖ до 2036 года. То есть следующую буду получать, когда полтос ломиться будет. Когда я был маленьким, любил играть с золотой медалью на кумачовой ленте, которую деду подарили на 50 летний юбилей, о чем сообщала гравированная надпись. Вот так замыкается круг. 

Будучи в Париже, сходил на нашумевшую постановку "Эдмонд",  посвященную автору "Сирано де Бержерак". Если вынести за скобки легкий душок паразитирования - ведь вся пьеса построена на обыгрывании элементов предшественницы - то "Эдмонд" вещь презамечательная!  Два часа пролетели как двадцать минут. Балансирование на грани вульгарности порой, но всегда на правильной стороне. Отсылки к шедевру Ростана, который к своему стыду я открыл лишь в поезде по пути домой... А игра актеров... Я вам скажу, что в театр надо ходить в Париже. Там еще всё клокочет и пульсирует. 

Вся моя фейсбучная лента забита Тимоти Шаламе, который сказал на днях, что опера и балет никому не нужны. Все театры мира прсчитали своим долгом ответить на этот высер. Впрочем, Шаламе потирает ручки. Провокация в духе начальной школы удалась на славу.

Шалопаю Шаломею имею ответить, что судя по тому сколько стоят билеты и как тяжело попасть на нормальные постановки - про премьеры молчу, слухи о смерти оперы, на которых он решил проехаться, сильно преувеличены.

Почти десять лет не решался я подступиться к роману Фридриха Горенштейна "Место" и не только из-за внушительных размеров под тысячу страниц, но из-за незнакомого имени автора. Теперь, дочитав, наконец, роман в несколько внушительных сессий-погружений, я могу сказать, что зря так долго тянул. К концу я даже испытал давно забытое чувство, когда дочитываешь длинную книгу в агонии от надвигающегося прощания, останавливаясь поминутно, чтобы продлить последние мгновения, как тонущий хватается за осколки провалившиеся под ним льдины. 

Поначалу мне многое в мире "Места" казалось чудным. Если у Толстого была "диалектика души", то стиль Горенштейна можно назвать "микроанатомией души". Мельчайшие поползновения Я, самую молниеносную мыслишку и оценку бережно хранит в себе текст. Почему главный герой Гоша Цвибышев пошел к общежитию той или иной дорогой, почему съел свой намеченный на ужин кусок хлеба уже утром, какой расчет двигал им, когда он надевал летний пиджак в холодный день - так или почти так складывается вся первая часть романа, но оглядываясь назад, после прочтения всех четырех частей подобное внимание к деталям обретает смысл. 

Горенштейн - Достоевский двадцатого века! Его роман о тех самых русских мальчиках, которым дай вечером карту звездного неба и они вернут ее утром исправленной.  Это и "Записки" из подполья, и, конечно, "Бесы" (Щусев - Ставрогин, Цвибышев - Шатов?) и "Подросток". На новом материале. С новыми-старыми противоречиями и обновленным языком. Не недостает и своеобразного юмора, которым был так славен Федор Михайлович - и у Горенштейна в романе столько уморительно смешных ситуаций и диалогов, обрамленных серьезными казалось бы обстоятельствами. Столь же он консервативен, как и его предшественник веком ранее? Это вопрос спорный. Вообще, особенно с середины, страницы-так с 400й мне начало казаться, что "Место" - просто донос на "оттепель".  Что роман не оставляет камня на камне от всего того благородно-освежающего нагромождения наших мифов о шестидесятниках и их не пропавшем "скорбном труде". Я долго ломал голову что происходит, пока главы о Новочеркасском бунте не открыли мне глаза - тут не за Достоевским с его твердолобым отрицанием любых революционных начинаний надо смотреть, а читать "Капитанскую дочку". Пушкин - тот образец, к которому в своем стиле, который я бы окрестил теплый реализм, по видимости стремился Горенштейн. Пушкин, который больше озабочен тем, чтобы наделить своих персонажей жизнью, а не вставить им в уста пророческие речи или сделать их самих молчаливыми рупорами своих политических идей. А через Пушкина мы доходим и до Стендаля. "Место" - "Красное и черное" русской литературы. Роман о молодом человеке, который в силу исторических обстоятельств оказался вытеснит на обочину и вынужден пробивать себе дорогу всеми правдами и неправдами, играя на противоречиях современного ему общества. Так же зрима в обоих романах страсть, которая Жюльена Сореля сгубила, а Гошу Цвибышева почти не сгубила. Вторя французскому классику можно сказать, что и этот (!) роман - зеркало, которое везут вдоль дороги. Дороги-истории, которая как писал Чернышевский (вот кто карамельки-то на завтрак рассасывал!), не Невский проспект. 

Работа над Жиро в целом завершена. Теперь мелкие дополнения и корректировки. К концу недели планирую отправить на утверждение. Потом придется учесть замечания и сдать окончательно. Любопытно. Написано 16 тыс слов примерно за два месяца при том, что весь диссер где-то чуть более ста тыс. слов. Впрочем, о Жиро было писать проще, потому что там собственно говоря науки и заумных теорий не так много. 

Между тем опускулум о Жиро почти готов - осталось дописать заключение и добавить картинок для наглядности. Допишу, сдам и буду с этого момента именоваться писателем. Ну и конечно не продается вдохновенье, но можно рукопись продать.

Мне кажется неплохо получилось. 50 страниц - всего лишь как глава диссера, но написал я их за какие-то два месяца. Вот если бы диссер так писался бы...

30.1.26

Вчера в одной из аудиторий ТУ Дрезден состоялась встреча с Ренатой Арис, последней еврейкой, которая пережила преследования евреев в Дрездене. Она поведала публике, состоявшей в основном из студентов, о своем детстве в Третьем Рейхе, в условиях всё более сгущающихся туч, о погромах, депортациях и возрастающей изоляции от общества. Так же она поделилась воспоминаниями о бомбардировке Дрездена (ей было девять лет.) Потеряв в Холокосте почти всю семью, ей удалось вернуться к жизни и в октябре 1945, в десятилетнем возрасте впервые пойти в школу в четвертый класс. 

Кроме самого рассказа, меня удивили невиданные меры безопасности - двое полицейских, дежурящих у входа, регистрация зрителей на встречу и сообщение о месте проведения буквально за два дня до мероприятия. Я себе с трудом представляю пропалестинских активистов, которые придут терроризировать девяностолетнюю бабулю. Впрочем, сама госпожа Арис настолько бойкая, что вряд ли дала бы заткнуть себя за пояс какими бы то ни было выкриками. В целом, вчера был небольшой рассинхрон - публика пришли ради личной сопричастности живой частичке истории и чтобы послушать личную, настоящую историю, тогда как сама героиня параллельно со своей историей проводила мысль о недопустимости повторения ужасов прошлого, агитировала за мир. Среди зрителей вероятно не было никого, кого следовало убеждать в том, что мир нужно беречь, а геноцид это плохо. Конфликты настоящего остались тем самым слоном в комнате, а поэтому мероприятию недостало до  того моста между прошлым и настоящим, который декларировался его целью.

Вчера была встреча с дочкой заключенного лагеря о котором я писал диссер.

Она представила книгу о шахматах которые её отец с друзьями смастерил в лагере из табуретки.

Белые - Верхний Рейн - регион Эльзаса
Красные - Нижний Рейн.

У всех башен-ладей (по французски башня) есть реальный прототип.

Гербы на доске - гербы городов Эльзаса.

А король -главный нотариус Страсбурга.

Генерал пропал без вести. Побег генерала Жиро из немецкого плена 17 апреля 1942 года: между самоинсценировкой и реальностью.

Докдад на коллоквиуме 

Оригинал на немецком языке. Автоматический перевод исправленный и дополненный автором.

В этой презентации будет представлен краткий обзор исследований, проведенных в рамках исследовательского проекта в крепости Кёнигштайн. Цель проекта — прояснить обстоятельства побега генерала Анри Жиро, произошедшего 17 апреля 1942 года. Проекту предшествовал семинар по опыту военнопленных в крепости Кёнигштайн, состоявшийся в июне 2023 года. Проект ограничен пятью месяцами, что исключает возможность проведения углубленного исследования. Тем не менее, представляется реалистичным восполнить существующий пробел в исследованиях в рамках этого проекта и преодолеть языковой барьер в понимании темы. 

Краткие описания событий на немецком языке либо очень сжаты и сосредоточены на отдельных аспектах, таких как юридические аспекты побега. Информация на сайте музея неточна и иногда содержит неверные сведения.

Однако в контексте сегодняшней презентации возникает закономерный вопрос о том, насколько уместна эта исторически обоснованная тема для обсуждения на коллоквиуме по литературоведению и культурологии. Хотя в центре исследования находятся события, связанные с побегом Жиро, будет также рассмотрено их восприятие, в том числе и литературное. Но сначала я хотел бы представить наиболее важные исторические элементы этих событий.

Где-то в конце этого бесконечного свитка
С перечнем дел, перечеркнутых поперек и вдоль
Будет награда: чемодан баксов, три золотых слитка,
Игристый спорткар и квартира на place de l'йtoile.
Иначе к чему эти прыжки по льдинам?
Этот слалом между столбов и ёлок,
Если не стану в итоге тем господином,
Свалившим на постоянку в Нью-Йорк.
Тысячи стирок, походов в магаз за жрачкой
Визитов с детьми к врачу, помывки полов
Не окупятся, надеюсь, какой-то жалкой подачкой
Типа права смотреть футбол, пару грядок прополов.
Я еще приползу к корыту жизни, смачно хрюкая
И харю свою опущу в комбикорм по самые брови -
Пускай к тому времени кость уже будет хрупкая
И хоть святых выноси будет анализ крови.
Всё оттого, что не очень-то я верю в райские кущи
И в 70 целок и прочие загробные заманухи -
Хочу напоследок вклиниться в жизни гущу
Перед тем, как растащат на молекулы червяки, да мухи.

Были в нашем детстве такие учителя, которые незаметно, без напускной развязности и сюсюканье могли заинтересовать, завлечь рассказом из жизни, да так, что не успевал оглянуться, а уже по уши весь класс торчал в теме урока, не увернуться. Свен Линдквист повествует о своем путешествии через Сахару, но не успеваешь оглянуться, как ловишь себя на том, как уже несколько страниц следуешь его рассуждениям об истоках идеи истребления целых народов. Я думаю, что шведский писатель согласился бы с Гете, что теория, какой бы гладкой она ни была, не сравнится с зеленеющим древом жизни. Манера Линдквиста - это противопоставление. Разговоры с попутчиками в переполненном автобусе или описания песчаной бури прерываются рассказом о том, как колониальное прошлое Европы тесно переплелось с прогрессом науки, здравым казалось бы оптимизмом в познании мира и устройства человека. Оглядываясь назад вместе с автором видишь, как каждому шажку человечества к выводу, что надо "уничтожить всех дикарей" по отдельности нельзя отказать в некоей пускай и наивной, но логике, Ведь верил и Кант в атомы огня! Например, рождается у Кювье прогрессивная идея, что целые виды животных могут преспокойно вымереть, Затем Лайел в Принципах геологии добавляет, что исчезновение целых видов вещь в общем-то в природе обыденная, не требующая глобальных катаклизмов. Всего-то климат изменился на полградуса, стало менее влажно.. и колокол истории зазвонит по какой-нибудь неуклюжей, чувствительной стрекозе. И вот мы уже в шаге от применения этого принципа к целым народам. А падающего подтолкни. 

О том, что жуткий тоталитаризм века двадцатого вырос из колониализма века девятнадцатого мы знаем еще из монументального труда Ханны Арендт. Линдквист же снабдил сухую теорию яркими, врезающимися в память картинами. Картинами эрозии человечности под знаменем науки и прогресса, выродившегося в рак нацизма. Вот народ хереро немцы выдавливают в пустыню без воды и еды ради жизненного пространства для своей колонии. Меньше полувека спустя они будут так поступать с советскими военнопленными в полной убежденности, что просто помогают нежизнеспособному ради всегдашнего закона торжества сильного. Вот английский ученый Роберт Нокс делает вывод об отсталости негроидной расы на основании всего лишь одного (!) вскрытия и исследования мозга африканца. Перемежающаяся рассказом о посадке в переполненный автобус на алжирской границе следующая картина показывающая как  истребление тасманийцев проложило дорогу всем будущим страшным  геноцидам. А блистательная военная победа над мятежниками при Омдурмане, при которой британцы из пулеметов выкосили несколько тысяч суданцев, потеряв лишь горстку солдат и которая так восхитила присутствовавшего на ней Черчилля, проблеском напомнила организованные им же безжалостные бомбардировки немецких городов.

Особенно интересно Линдквист пишет о том, что в момент прихода Гитлера к власти идеи о низших расах и жизненном пространстве уже вышли из моды. "Гитлер начал войну с СССР, чтобы заполучить больше сельскохозяйственной земли всего несколько десятилетий до того, как все страны Европы стали платить своим фермерам за сокращение возделываемых угодий". Идея на излёте, идея дискредитированная и опровергнутая становится чрезвычайно опасной. В романе Йозефа Конрада, которому швед освещает немало страниц, "уничтожить всех дикарей" призывает Курц, обезумевший от безнаказанности и вседозволенности герой "Сердца тьмы". Но оброненные им слова живут страшной жизнью в манифестах самопровозглашенных вершителей человеческих судеб - Брейвиков и несть им числа, но и в дифирамбах колониализму и цивилизации от Латыниной, Невзорова и иже с ними резонирует, пускай и подспудно, это призыв. (Немецкое выражение gefährliches Halbwissen - опасное полузание тут уместно). Книга Линдквиста не только прекрасные очень личные путевые заметки, но и мыслительное путешествие к сердцу тьмы, в чащу научных железных аргументов, которую оглашает рёв: "Уничтожьте всех дикарей!"

По новому поветрию завел канал в телеге, где будут дублировать записи о книгах, помогающих крепиться в трудные, предапокалиптические времена.

http://t.me/pro4teniya

 

Раньше Онегин приезжал в деревню, где сосед немедленно становился его другом, а соседки - кандидатками в любовницы.

От делать нечего друзья.

Сегодня, если бы Онегин приехал в деревню, то переписывался бы в ватсапе со своими питерскими барышнями, и не факт, чтобы вообще поехал к Лариным и общался с Ленским.

Наши связи выросли экстенсивно, но потеряли в интенсивности. Мы как тот герой стихотворения Виньи, умирающий от жажды у ручья. В нашем распоряжении весь мир, но он бесконечно далек. Зачем копать незнакомца в трамвае или коллегу по работе вглубь, если в телефоне ждет лайк от френда и коммент от фолловера. Не имей сто френдов, а одного друга. Но как? Мы совращены мнимой близостью всего человечества. Не найти мотивации снять личину поверхностного перекидывания сердечками и показать чуточку себя настоящего. Все же сейчас такие опытные, обученные. Сразу распознают массу красных флагов и манипулятивных техник. Лучшее моё общения было с людьми, которых я в силу обстоятельств не выбирал: соседи по палате в больнице, случайные попутчики, собраться по несчастью универской практики. 

На днях прочитал считающуюся уже классической работу Кристофера Браунинга о зверствах резервного батальона 101, состоящего в основном из возрастных гамбургских полицейских, в оккупированной Польше в 1942-43 гг. Тяжелое чтение, прежде всего из-за описаний расправ над евреями, которые часто воспринимаются общё, как толпы которые загоняют в газовые камеры. Когда узнаешь каждую историю в отдельности, например, как всех, включая малолетних детей, заставляли ложиться лицом в землю, а порой и прямо на трупы, и стреляли в затылок, или как выкуривали прячущихся в лесу по землянкам и расстреливали на месте, то абстрактный Холокост перестает быть размытым черным пятном, а приобретает лицо, искаженное гримасой ужаса. Но цель книги не только в том, чтобы сделать деяния батальона достоянием общественности, но в том, чтобы разобраться как такое вообще стало возможным, что добропорядочные мужчины, большинство из которых социализировались, воспитывались, когда Гитлером и нацистами еще и не пахло, ходившие в церковь или бывшие сторонниками социал-демократов, стали кровожадными монстрами, забрызганными детскими мозгами, кровью и костями. Ответ, который предлагает автор довольно комплексный. Он предполагает принятие во внимание экспериментов Зимбардо и Милграма, однако вовсе не исключает полностью влияние другие факторов, более личного характера. Показательно при этом, что в батальоне служила группа люксембургской полиции, которая хоть и не имела отношения к немцам, все же совершала зверства наравне с полицейскими из Гамбурга. Браунинг пришел к выводу, что пропаганда и идеологическая накачка  не триггер, а скорее помогают а-постериори рационализировать, объяснить себе произошедшее, найти оправдание. 

Конечно, еще закон медленно варящейся в кастрюле лягушки. Перед первым массовым убийством у полицейских спросили хотят ли они в нем участвовать. Лишь несколько открыто заявили о своем отказе. Группа еще многочисленнее нашла ловкие способы уклониться от участия в мерзости иными способами. Почти все в конце дня были подавлены и заявляли, что на такое свинство больше не пойдут. В дальнейшем же такие свинства совершались буквально между ужином и поездкой в соседний город в кино.

Кажется, что в наш век бессовестных манипуляций и разнузданной ненависти удручающая, но глубокая книга Браунинга остается напоминанием о том, какими влиятельными являются ситуативные силы в поведении человека в группе. Вместо того, чтобы демонизировать убийц в духе наивного манихейства, намного важнее было бы разъяснять механизмы, приводящие к расчеловечиванию и, как следствие, геноциду. Это вовсе не снимает с отдельных душегубов личной вины за совершенные злодеяния. Понимание не значит прощение, несмотря на то, что Клод Ланцманн говорил об "отвратительном понимании". Даже в рамках могущественных ситуативных обстоятельств у человека остаются возможности действовать согласно внутреннему камертону. Совесть никто не отменял. Признаться себе в том, что совесть не всесильна и подвластна манипуляциям ни чуточку не умаляет примеров её торжества, Есть они и в книге Браунинга, например в истории редких членов батальона, считавшихся в коллективе бабами и трусами или успешно требовавших перевода на службу в Германию. И в истории поляков, укрывавших евреев и плативших за это жизнью своей и своих близких.