Если вас всю жизнь носили на руках, то в случае чего придётся учиться не ходить, а сперва ползать. Учиться ползать унизительно, потому что все вокруг ходят. Или их носят. Нет никакого поощрения в обществе для тех, кто учится ползать. Их просто считают отрезанным ломтем. Ущербными, хотя они существенно дальше тех, кого носят на руках.
Лучше сразу посылать нахер тех, кто предлагает носить вас на руках. Это скорее всего галимый манипулятор или даже психопат. Он предлагает вам дьявольскую сделку.

Вчера закончил смотреть семичасовой фильм "Get Back" Питера Джексона. Конечно, я заядлый битломан с 23 летним стажем, я не могу быть объективным, но тем не менее, я не могу и скрыть своего восхищения работой режиссера.
Именно режиссера! Да, есть Битлз и их музыка. Их диалоги. Шутки. Дурачества. Из какого сора подчас рождаются шедевры. И понимаешь, что всё-всё, что было после, все песни не только с Let it be, но и с Abbey Road уже в зародыше существовали во время этих январских сессий. Да что там - даже некоторые сольные хиты, Another Day, Jealous Guy, All Things Must Pass - уже варились в том бульоне. Конечно, чувствуются и трения. Особенно я заметил тоску Ринго и дурачества Джона. Да, именно через дурачества и балагурство простреливало его пресыщение. Понимание того, что Битлз изжили себя. Что больше нельзя работать вчетвером. Все эти Мега-проекты, задуманные Маккартни, что они все упираются в невозможность полностью излить себя в творчестве. И остается искать корни, возвращаться к музыке чуть ли не до Гамбурга. Поэтому в этих сессиях столько полу-серьёзных полу-шуточных каверов хитов 50-ых или же ранних битловских песен. А новые песни - которые я считаю вершиной творчества Битлз , они проще чем песни на Сержанте и даже некоторых на Белом Альбоме. Но они зрелые, именно что зрелые заземленные. В них драйв молодости остужен опытом. И получилась как раз нужная температура. Это всё Битлз, но был и Джексон! Он смонтировал важные сцены, и при этом не вышло ощущение салата, клиповости. Полное ощущение, что прожил этот месяц с Битлз, и видел своими глазами, слышал своими ушами, как рождается музыка. Немалая доля в том потрясающего качества отреставрированного видео и звука. Завораживающего качества. Но тут и умение подобрать нужные кадры. И нужные субтитры именно не пустой болтовни и шуток, а важных для истории группы и симптоматики внутренних отношений диалогов. Всегда, когда появлялись субтитры становилось понятно - сказано, обронено нечто важное.
Наконец, наконец мы увидели Концерт на крыше целиком. С разных камер, в потрясающем качестве. Это какой-то сон. Грустный сон. Полицейские, толпящиеся внизу на ресепшене и ждущие когда закончится последний, последний!!! концерт Битлз, и которые в итоге поднимаются на крышу и его прерывают. И люди внизу даже не понимают, что это последний отблеск драгоценного камня. Что волшебство вот-вот закончится навсегда. Когда Джон напоследок пошутил свою знаменитую шутку про прослушивание, которое ребята прошли, и все засобирались и с крыши ушли хотелось плакать. Вот столечка и ни грамма больше! Хорошенького понемножку. Сказка закончилась. И никто не заорал. Остановитесь. Вернитесь еще. Что-нибудь. Неважно что. Впрочем, даже этот концерт мог и не состояться, по его поводу в группе были огромные сомнения. И всё же, всё же...
Спасибо Питеру Джексону за эту сказку, пускай и с печальным концом.

Здесь есть ощущение сопричастности к умственной работе других людей. Не чувствуешь стыда за то, что не ворочаешь мешки. И будто время остановилось, и не было этих десяти лет. Будто мне 24. И всё знание мира ждёт меня. Нет, это даже не трейлер, это плакат в туннеле метро, который прочитать не успеешь, а только смазанную кашу тонов и цветов различишь. А потом сознание поспешно потушат о каблук или в пенном плевке.

Вчера по городам Саксонии прокатилась волна не слишком многочисленных, но шумных маршей против полу-локдауна, введённого с понедельника земельным правительством. Марши прошли мирно под вопли с требованием отставки Михаэля Кречмера, министра-президента Саксонии, который и принял решение об ужесточении антиковидных мер на фоне катастрофической ситуации в больницах, захлебывывающихся в потоке тяжело больных. На выходных в Нидерландах и Бельгии прошли настоящие анти-антиковидные погромы. В Саксонии они пока невозможны, поскольку общество здесь ещё не мультикультурно, а дисциплинированные немцы всё-таки не решаются на открытую конфронтацию с властями, предпочитая рык и ворчание по кухням. Но это исключительно эстетическое различие. Причина недовольства одна - инфантилизм. Ребенку всё равно, что у него болит горло. Он хочет сожрать кило пломбира и бегать по сугробам за гаражами без шапки. Ему плевать, что дедушка помирает в спальне обставленный утками. Он не понимает почему Вася не может сегодня прийти к нему поиграть в приставку. Что делать с этим ребенком? Да ничего! Лупить его нельзя - Заратуштра не позволяет. Дать выбеситься. Пусть себе побуянит, энергию выплеснет. У ребенка нет ответственности за всё - у него ошибка проекции. Ему кажется, что весь мир ополчился на его приставку и на его пломбир. Что весь сложный механизм простуды или болезни дедушки запущен едино для того, чтобы ему поднасрать. Угрозы же своего обжорства мороженным и влияния визгов из комнаты на агонизирующего дедушку он не видит. Это выше его горизонта понимания. Тут искусство родителя не зашугать ребенка, не надавать ему пинков, а сохраняя спокойствие как танк продавить своё - всего вернее навешав лапши на уши. Может можно сегодня поиграть у Пети? А шапка и🧣? Пусть хотя бы возьмёт их с собой. Прихватит - вспомнит добрым словом родоков.

Это серьёзное испытание. В нашей федеральной земле особенно много ковид-скептиков, эзотериков с чакрами и антиваксеров. Поэтому здесь самые жесткие по всей Германии цифры. Вообще, можно прямо соотнести количество случаев на 100 тыс населения (инциденцию) с уровнем вакцинации (пропорция обратная) и с уровнем религиозности (прямая). Страны Северной Европы в основном атеистичны или с лютеранством "с человеческим лицом" под 90% привиты. Там относительно спокойно. Бавария, Австрия, Баден-Вюртемберг - караул, хотя во всех этих странах-землях совка не было, на который можно было бы свалить провал вакцинации. Но тут только кажущееся противоречие. Да, в Чехии и быв. ГДР у нас в основном атеистическое население, но это атеизм отвязанный от науки. Научного мировоззрения. Это люди без компаса. Для них может и вера подлинная была бы таким ориентиром в мире лжи и фейков, антидот против веры в рептилоидов и чипирование. Вон ведь Испания и Португалия, несмотря на свой католизизм, привиты. Тут та же дисциплина веры, как и в Китае. Авторитаризм (не в политическом смысле, а, если хотите, в идеологическом) здорового человека. А без руля и ветрил люди прибились ко всяким знахарям, лекарям, чистильщикам чакр, язычникам, природолюбам, тоскующим по временам, когда в комнату входил старик тридцати лет. Разгоревшаяся вспышка ковида захватывает в свое пламя и привитых. Нужен большой процент привитых, чтобы вспышек не было. Тогда привитые не болеют, болею реже. Значит единственный путь - путь Австрии. Тупо обязательная вакцинация. Без этого кирдык экономике, удар по престижу страны, каждые три месяца наплыв больных в реанимацию. Покалеченные психически дети, которые не могут ходить в школу, смерть культуры, театров, музеев, всему социальному. А главное моральное выхолащивание - по принципу сдох - туда тебе и дорога, выживает сильнейший, сдох Максим - ну и ... (бог) с ним. Какое еще мировоззрение может формироваться, когда морги переполнены, реанимации переполнены? Цена жизни человека падает. А вместе с ней и одно из завоеваний европейской цивилизации.
Но здесь загвоздка: всех к чертям собачьим привить это тоже преступление против завоеваний европейской цивилизации. Это тоже своего рода большевизм, ломание через колено. С водометами, с маленькими и большими человеческими трагедиями. Это иезуитское "цель оправдывает средства", это попросту преступно.
Как писал Фёдор Михалыч, построите вы свой хрустальный дворец с доступом по куар-коду, а человек захочет по своей глупой воле пожить. Вот сейчас это точно проявляется, хотя ФМД про социализм писал. Сейчас люди тоже по своей глупой воле хотят пожить. И государство должно эту глупую волю уважать. Ждать смены в её настроениях. Не ломать через колено, потому что тогда это и будет наступление той самой антиутопии, про которую горланят на каждом шагу антиваксеры. Есть путь и это путь страдания. Альтернатива ему заведомо большее страдание. Создать страдание сейчас, чтобы уменьшить его потом - логика дьявольская, многажды показавшая свою порочность и неэффективность.

Урия, Батшеба и Давид
[700x525]

"Примо Леви "Человек ли это?" Аушвиц

"Стать доходягой проще простого. Для этого нужно никогда не нарушать заведенного порядка, не есть ничего сверх положенного рациона, выполнять все требования, предъявляемые к хефтлингу на работе и в лагере. Опыт показывает, что при соблюдении этих условий лишь в исключительных случаях можно протянуть больше трех месяцев. Все доходяги, которые были отправлены в газовые камеры, имели одну и ту же историю, а точнее сказать, не имели никакой истории: они просто спускались все ниже и ниже, до самого дна, как горный ручей, который течет и течет, пока не достигнет моря. Вступив в лагерь, они либо от присущей им беспомощности, либо от невезения, либо по неблагоприятному стечению обстоятельств быстро оказывались сломленными, не сделав даже попытки приспособиться: не учили немецкий, не старались разобраться в чудовищной путанице инструкций, положений и запретов, а превращались в ходячие трупы, и ничто уже не могло спасти их от селекции или от смерти в результате истощения.

Жизнь их коротка, а количество неисчислимо, это они — Muselmanner, доходяги, канувшие — нерв лагеря; это они, каждый раз другие и всегда одни и те же, бредут в молчании безымянной толпой, с трудом передвигая ноги; это они, уже не люди, с потухшим внутренним светом, слишком опустошенные, чтобы испытывать страдание. Трудно назвать их живыми, трудно назвать смертью их смерть, перед лицом которой они не испытывают страха, потому что слишком устали, чтобы ее осознать.

Они живут в моей памяти без лиц, и, если бы мне дано было создать образ, вмещающий в себя все зло, причиненное в наше время человеку, я изобразил бы так хорошо знакомое мне изможденное существо со сгорбленной спиной и понурой головой, в лице и в глазах которого нельзя прочесть и намека на мысль."

"Александр Солженицын "Архипелаг ГУЛАГ"

"Как ничто, в чём держится жизнь, не может существовать, не извергая отработанного, так и Архипелаг не мог бы копошиться иначе, как отделяя на дно свой главный отброс — доходяг. И всё, что построено Архипелагом, — выжато из мускулов доходяг (перед тем, как им стать доходягами).

...

И за всю водянистую пишу, не могущую покрыть расходов тела, — сгорают мускулы на надрывной работе, и ударники и стахановцы уходят в землю раньше отказчиков. Это понято старыми лагерниками, и говорят так: лучше кашки не доложъ, да на работу не тревожь! Если выпадет такое счастье— остаться на нарах «по раздетости», получишь гарантированные 600. Если одели тебя по сезону (это— знаменитое выражение) и вывели на трассу — хоть издолбись кувалдой в зубило, больше трёхсотки на мёрзлом грунте не получишь.

...

Чего не схватит экран, то опишет нам медленная внимательная проза, она различит эти оттенки смертного пути, называемые то цынгой, то пеллагрой, то — безбелковым отёком, то алиментарной дистрофией. Вот после укуса осталась кровь на хлебе — это цынга. Дальше начнут вываливаться зубы, гнить дёсны, появятся язвы на ногах и будут отпадать ткани целыми кусками, от человека завоняет трупом, сведёт ноги от толстых шишек, в стационар таких не кладут, и они ползают на карачках по зоне. — Темнеет лицо, как от загара, шелушится, а всего человека проносит понос — это пеллагра. Как-то надо остановить понос — там принимают мел по три ложки в день, здесь говорят, что если достать и наесться селёдки — пища начнёт держаться. Но где же достать селёдки? Человек слабеет, слабеет, и тем быстрей, чем он крупнее ростом. Он уже так слаб, что не может подняться на вторые нары, что не может перешагнуть через лежащее бревно: надо ногу поднять двумя руками или на четвереньках переползти. Поносом выносит из человека и силы и всякий интерес — к другим людям, к жизни, к самому себе. Он глохнет, глупеет, теряет способность плакать, даже когда его волоком тащат по земле за санями. Его уже не пугает смерть, им овладевает податливое розовое состояние. Он перешёл все рубежи, забыл, как зовут его жену и детей, забыл, как звали его самого. — Иногда всё тело умирающего от голода покрывают сине-чёрные горошины с гнойными головками меньше булавочной — по лицу, рукам, ногам, туловищу, даже мошёнке. К ним не прикоснуться, так больно. Нарывчики созревают, лопаются, из них выдавливается густой червеобразный жгутик гноя. Человек сгнивает заживо.

“На следующий день, справившись у некоторых товарищей в казарме, наш охранник подтвердил, что речь идёт о братской могиле.
В ней зарывались трупы советских пленных в дни, последовавшие за наступлением немцев и в течение следующих месяцев. Заключенные в недостроенных зданиях, в которых некоторые из них недавно стояли гарнизоном, и куда нам после довелось прийти им на смену, они погибли либо от тифа, либо от голода или издевательств.
Немецкие солдаты, не относящиеся к лагерю и расквартированные в городе, уже довольно давно рассказывали, что видели на узенькой дороге, по которой мы обычно шли на работы к кладбищу, телегу груженую трупами по пути в лес. Тащившим её трактором управлял советский танкист в типичном шлеме этого рода войск. Танкиста с тех пор никто не видел. Что до трактора, то его всё ещё использовали в лагере для различных нужд.
Братская могила русских была не дальше километра от нашего кладбища, на одной линии опушки леса. Можно сказать, что оба места упокоение были объединены в пару. Отличие было лишь в относительно скромном в сравнении с другими числе наших мёртвых, что не напоминало братскую могилу. Нагота тех же впечатляла нас, вызывала в нас подъём солидарность в солдатских чувствах и подстёгивало конечно осознание нашего долга по отношению к мёртвым. Наконец, и своего рода профессиональный взгляд, который мы приобрели ухаживая за своими могилами и украшая их, сыграл свою роль.
Нам сразу пришло в голову, что можно установить там крест. Две ветви молодого дерева вполне сгодились бы для этого. Одна, максимум в два с половиной метра вертикально, чтобы не слишком провоцировать и не забыть ту строгость, с которой атеизм культивировался в Красной Армии. Этот крест должен был быть указателем, как те, что находишь там и тут, по разным поводам, там, где живут люди. Оставляющий людям, проходящим мимо, свободу придать этому кресту то значение, которое они пожелают. Хоть наш охранник немного сомневался и заставил нас пообещать ему молчать о задуманном, он в конце концов “закрыл глаза“. Комендант никогда сюда не заходил. Крест быстро изготовили и установили.
Вернувшись в лагерь, мы все, хоть и не признаваясь друг другу, глухо терзались желанием поделиться с другими пленными тем, что только что совершили скорее патриотический нежели религиозный жест. Не были ли русские нашими союзниками, а немцы их палачами? Вскоре все в лагере знали про крест на братской могиле русских.”

Одно чувство, когда сажусь за пианино, вижу перед собой лесенку клавиш, беру аккорды, нащупываю мелодию или когда с гитарой, перебегаю пальцами по грифу в поисках чего-то, гармонии почему-то пришедшей на ум, ритмической последовательности созвучий. Это чувство загадки, чья разгадка близка. От создания чего-то гениального меня отделяют секунды - пальцы должны лишь отыскать ту самую последовательность, воспроизвести доселе небывалое. Я буквально ощущаю близость откровения, но всё что выходит обрывки уже слышанного, уже использованного, да ловчее, нарядней, да, пожалуй, и деликатнее. Я же, подпрыгивая что твоя болонка, лишь до первой ступеньки дотягиваюсь, но вижу, вижу вершину.
Так и с людьми. На поверхности маячат абрисы нужных слов, очертания чуда-ключа к их душе, той гениальной музыки, которую они хотят услышать, нужные ноты, но то, что я играю несносно, примитивно, затоптано. И человек берет шляпу, уходит. За мужчиной не посидишь как за пианино, бренча, а женщину не возьмешь на колени как гитару, пытаясь подобрать на ней нужные аккорды-слова.

Пока у нас так: привитые и непривитые вместе давят вверх общее число случаев. Разгоревшийся же огонь вспышек захватывает в свою власть всё больше непривитых, которые наряду с неким процентом привитых, наполняют больницы и реанимации. Ещё и давая повод тупым покричать, что прививки не работают (да, при 100 процентах привитых все сто в реанимациях будут привиты). Выйти из этого порочного круга раскачки заражений поможет только массовая, единовременная вакцинация, а она невозможна без серьезного ограничения свободы. Даже возможно элементов Гражданской войны. Да и эффект может быть сомнительным, так как задавленный ковид могут завезти из какой-нибудь безбашенной страны. Остается правительствам такой вот стоп-н-гоу: стимулировать ограничениями к прививкам, давать свободы насколько возможно и готовить места в реанимациях, успокаивая врачей на грани срыва. И именно поэтому правительства огребают сейчас со всех сторон.

Вся Россия-матушка всколыхнулась от установки в Соединенных Штатах памятника мелкому воришке, барыге и гопнику Джорджу Флойду. То, что во всей России понатыканы памятники государственному террористу и шпиону Вовке Ульянову, а в некоторых местностях красуются бюстики гопстопщика и серийного убийцы до которого Чикатиле с Фишером как до Новой Зеландии гусиным шагом, а уж Флойд в сравнении с ним - агнец божий - Кобы Джугашвили россиян совершенно не волнует. В своей пизде бревна не замечают, как тонко заметил Пушкин.
При этом, конечно, миф Флойда - как любой миф - следует своим законам. Теперь совершенно не важно кем был Флойд при жизни. Как не было важно кем были Бенно Онезорг или Усов, Кричевский и Комарь. Воровали ли они в магазине, бухали ли или ругались матом. Мученической смерти всегда достаточно для культа - она искупает все прижизненные грехи.

Валерий Брюсов

Бунт

В огне ночном мне некий дух предрек:
«Что значит бунт? — Начало жизни новой.
Объято небо полосой багровой,
Кровь метит волны возмущенных рек.
Великим днем в века пройдет наш век,
Крушит он яро скрепы и основы,
Разверзта даль; принять венец готовый,
В сиянье братства входит человек.
Дни просияют маем небывалым,
Жизнь будет песней; севом злато-алым
На всех могилах прорастут цветы.
Пусть пашни черны; веет ветер горний;
Поют, поют в земле святые корни, —
Но первой жатвы не увидишь ты!»
1920 г.


"В конечном итоге от пророчества Маркса, спорного по двум основаниям — экономическому и научному, — осталось только страстное провозвестие некоего события, которое должно случиться через много-много лет. Марксисты отговаривались тем — больше было нечем, — что сроки оказались длиннее, чем задумывалось, что надо дождаться последнего дня, хотя неизвестно, когда он наступит, и тогда все исполнится и все жертвы будут оправданны. Другими словами, мы попали в чистилище и слышим уверения, что ада точно не будет. Но тогда возникает проблема иного порядка. Если для того, чтобы в ходе экономического развития, по определению благоприятного, возникло бесклассовое общество, достаточно борьбы одного-двух поколений, то для того, кто борется, это приемлемая жертва: будущее имеет для него вполне конкретный облик, например его внука. Но, если жертвы многих поколений оказалось мало и теперь мы вступаем в бесконечный период всемирной борьбы, тысячу раз более разрушительной, тогда для того, чтобы согласиться умирать и убивать, нужна вера. Просто эта новая вера имеет под собой не больше рациональных оснований, чем предыдущие.
[...]
У нас нет никаких оснований вообразить себе в этой вселенной конец истории. А ведь он — единственное оправдание тех жертв, которых от человечества требует марксизм. Но у него нет иного рационального основания, кроме логической ошибки, которая заключается в том, что в историю как в единое и самодостаточное царство вводится чуждая ценность. Поскольку одновременно эта ценность чужда и морали, то она в собственном смысле слова не является ценностью, на которой можно строить свое поведение, а является умозрительной догмой, принимаемой от отчаяния мыслью, задыхающейся от одиночества или нигилизма или навязанной теми, кто извлекает из этой догмы выгоду. Конец истории не есть образцовая ценность, ценность совершенства. Это принцип произвола и террора.
[...]
Для того, кто не верит в будущее, страдание не бывает временным. Но сто лет страданий — ничто с точки зрения того, кто утверждает, что на сто первом году будет воздвигнут новый град. В перспективе пророчества ничто не имеет значения. Что бы ни случилось, класс буржуазии исчезнет, и пролетариат установит всемирное царство человека, достигшего в силу самой логики развития промышленности вершин производительности. Разве имеет значение, что это произойдет через установление диктатуры и насилие? Кто в этом сияющем Иерусалиме чудесных машин вспомнит о стонах погубленных?"


Альбер Камю "Человек бунтующий" 1950

Многие антиваксеры сейчас беснуются вопрошая - отчего сейчас, несмотря на прививки, такая аховая ситуация с ковидом. Вот и в Германии цифры выше, чем год назад перед локдауном. Цифры же как раз потому и высоки, что сейчас почти всё открыто, люди, в Германии на 70 процентов привитые, перестали ограничивать себя в контактах. Проходят и концерты, и свадьбы, и конференции. И вакцинированные, поддержанные бодрой массой надеющихся на свой врожденный иммунитет и обливания, не успевая обжечься, передают друг другу вирус как горячую картошку, пока он не окажется у зазевавшегося непривитого старикашки, считающего, что Гейтс хочет его трахнуть или у несчастного ракового больного, чей иммунитет и с прививкой работает не шатко не валко. Вот и высоки цифры, высоки, но не взрываются. И те, кто болеет болеет легко. 90 процентов по больницам или антиваксеры, или люди, кого прививка всё-таки не уберегла. А главное, у государства теперь козырь - в отличие от прошлого года можно сказать - мы не вводим локдаун, потому что каждый может пойти и привиться. Или надеяться на свой иммунитет. Конечно, эта игра будет идти пока не кончатся места в больницах, заполненных сейчас где-то наполовину. Тогда всех снова загонят по домам. А может и проскочим. В прошлом году пик пришелся на декабрь-первую половину января. До них теперь уже рукой подать.

Не молчать! Не скрываться! Не таить! Никакой жизни в себе самом не существует! Это призрак, который на поверку окажется облаком пыли в лучах косого солнца. Изреченная мысль не может быть ложью уже хотя бы потому, что нет никакого мерила правдивости. Всякое высказанное имеет крылья, крылышки. Даже самое по-куриному несуразное, а еще человеку потрудиться надо, чтобы выдать нечто лживо-неспособное летать. Ибо всё от мира. Даже самое завиральное коренится в мире. Поэт вопрошает "поймёт ли" и уже в этом всего лишь сомнении уже допущение - значит может понять. А нужно ли? Пусть поймает твоё слово, повертит в руках, увидит что-то своё. Пусть поймет наполовину, поймет на треть, поймет наоборот, а потом повернет и поставит на ноги. Без этого - дремота, облака глазной слизи плывут туда-сюда, не оставляя следа. Сигналит человек в мир подобно радиотелескопу свою бесконечную мелодию, сегодня одну, завтра другую, а послезавтра придет другой человек, из мяса, костей, с сухожилиями и лимфатической системой. Подхватит и соприкосновение этих двух душ окупит, оправдает вольность в обращении с мелодией, ожидание - да всё! Всходят и заходят. Это кольцо, мечущийся по клетке лев. Нет, эта льющаяся с переливами мелодиями одного человека к другому, через пространства, времена. Только в ней залог бессмертия. Silentium же прижизненная смерть, горделивый покой в прекрасных, но мимолётных грёзах.

Вот уже десять лет ко мне в дневник заходят люди по поисковым запросам, и хоть бы один из них остался до минуты. Нет, всегда единичный заход. Зашли, глянули, закрыли. Я уже молчу про комментарий написать. То есть у них даже отрицательных эмоций не вызывает написанное. Никаких. Или что-то вроде "и не жалко тебе времени такую муру писать сидеть". Такое впечатление, что я космический аппарат, улетевший за пределы солнечной системы и сигналящий оттуда в сторону земли. Но волны застревают где-то в кольцах Сатурна и до Земли нашей матушки не доходят.

Какая верная мысль у него:

"Мы желаем, чтобы любовь длилась вечно, но знаем, что она быстротечна; но даже если случится чудо и любовь будет длиться всю жизнь, она все равно останется незавершенной. Возможно, в своей неутолимой жажде длиться мы лучше бы поняли сущность земного страдания, если бы знали, что оно вечно. Похоже, иногда великие души ужасаются не столько самой боли, сколько тому, что она преходяща. За неимением бесконечного счастья «сделать» судьбу могло бы длительное страдание. Но нет, даже худшие пытки рано или поздно закончатся. Однажды утром, пережив столько разочарований, мы проснемся с непреодолимым желанием жить, которое подскажет нам, что все кончено и что в страдании не больше смысла, чем в счастье."

И ведь точно, ни в чём нет человеку покоя - ни в счастье, ни в беде. Или тебя беда убивает нафиг, или ты приспособляешься. Счастье, основанное на предвкушении, тоже недолговечно. Чувствительность к нему убивает заморозка привычки. В этом подлинное скитание и бесприютность человека.

Швырнули кость на собачий двор и ухватил её немолодой заслуженный пёс, уже не столь подвижный на охоте, не гавкающий без дела по беспределу на хозяина. В общем, можно было бы и разойтись, но остальные молодые шавки обступили мудрого пса и начали тявкать, рычать, слюнями капать. Пёс в ответ басит. Лай стоит. Хозяин на крыльце стоит, яйца чешет, ржёт в голосину и подначивает то одних, то других. Посмотрел швырнувший кость норвежский господин с моноклем на это действо и поспешил дальше.

Псам мясные ошметки
Дали, - а псы не подрались.
Дали пьяницам водки, -
А они отказались.


Владимир Высоцкий

План на сегодня: 1. Сварить суп. 2. Писать диссертацию. Именно в таком порядке, потому что размороженная курица в раковине не может ждать.