Жало сатиры - тонкая штука. Порой оно обращается против своих создателей. Порой оно так усердно жалит, что забывает порхать. А оно должно порхать. На одном двигателе яда далеко не улететь. Ни одно великое сатирическое произведение, будь то пьеса, роман или фильм, не были исключительно сатиричны. Сатира всегда дополняла тем ярче вырисовывая свой объект, чем глубже и вернее панорама за ним. Гарпагон оставлял бы нас равнодушным, если бы все пьеса состояла из его причитаний. Гарпагон был бы карикатурой. Краски он обретает при соприкосновении с другими героями, чьи действия не карикатурны, а вполне себе естественны. Я ничего не имею против карикатур. В пылу общественно-политической схватки иная карикатура на вес золота. Это особый жанр. И в этом жанре "Don't Look up" займет теперь почетное место, наряду с таким фильмом как "Wag the Dog". Однако мне представляется, что фильм мог бы подняться до действительно наджанрово значимого произведения, если бы его создатели попробовали изменить карикатурный маршрут, разбавив эксцентрику звериной серьезностью, усложнив персонажей, сведенных до типажей. Но этого не произошло. Фильм покорно следует за высмеиваемым им планом фильмов-катастроф. Оригинально лишь все нарастающее у зрителя чувство, что такое человечество другой участи и не заслужило. Вот это "раз вы такие тупые, то сдохните", оно, конечно, очень соблазнительно. Подчас читая новости, начинаешь так считать. Но можно ли считать такой взгляд в какой-то мере тоталитарным? Где заканчивается прозорливое предупреждение и начинается весёлый нигилизм? Что ж, я думаю, что фильм явно за чертой нигилизма. Палитра человеческой глупости безгранична - черпай-не хочу, но именно эти краски использовали создатели фильма. И получились у них уродцы - такие, что в них видишь не предупреждение, а утрированные злые карикатуры. Не вечный пример человеческих слабостей, как у Мольера, а сиюминутное сведение счетов. Да и мишени такие крупные, что не попасть в них просто невозможно! Эгоистичные лживые политики, журналисты, военные... Для предупреждения не хватило серьезности. Всё вылилось в фейерверк тупости. Но мы уже через двадцать минут хлебнули этой тупости. Хотелось бы отведать чего-то иного, но фильм продолжал отбивать пляску тупизны.
Если "Don't Look up" и возьмет какие-то награды, то только благодаря прекрасной актерской игре Ди Каприо и Мэрил Стрип. И хоть видно, что обоим тесно в узких рамках карикатуры, они выжимают из нее максимум.
Один из пунктов, достойных критики, на мой взгляд, это возвеличивание науки. Наука не сама по себе непререкаема, она не однородна. И провозглашаемыми ею истинами не ограничивается человеческое благополучие. Схема "тупые люди не хотят слушать умных ученых" едва ли более верна, чем противоположная ей "умные люди не хотят слушать глупых ученых". Любая карикатура всегда упрощает. Заостряет одни детали, игнорируя другие. Поэтому она отлично годится в качестве инструмента. Растянутая до фильма она начинает утомлять. Хотя образ трамписта палящего из шотгана по комете безусловно запомнится надолго.
[654x368]

Как если бы тридцатилетний сенегалец Сарр сказал "подержите моё пиво!" и выдал на-гора такой романище, в котором заткнул за пояс всю эту белую, парижско-париково-парниковую литературу. И в самом этом лихом подвиге есть что-то ученическое, будто дипломная работа "черной" Африки по французской литературе, да что там - по европоцентричной литературе, взявшая за тему историю написания себя. Дипломная работа, которую приняли на ура, как когда-то опера Рахманинова "Алеко", оцененная Чайковским пятеркой с тремя плюсами.
Если хочешь создать нечто хотя бы отдаленно напоминающее литературу - пиши о себе. Не про колонии на Марсе, а про хату в Мытищах, в которой вырос. Сарр создал Элимана, гениального сенегальского писателя, издавшего в канун Второй Мировой войны гениальную книгу "Лабиринт бесчеловечности", свой единственный шедевр, отвергнутый земляками, попранный критикой, преданный издателями, но изменивший судьбу, вошедший в кровь и плоть своих немногочисленных читателей. Главная книга. Последняя книга человечества. И довольно скоро, еще до зенита книги понимаешь, что Элиман - эманация Сарра. Не альтер эго, не совсем слепок, но нечто напитавшееся его образами, страхами, чаяниями, его фрустрацией и амбициями.
Роман стоит на добротной нарративной структуре с вкраплениями статей, писем, воспоминаний отдельных персонажей, с передачей функции рассказчика по эстафете, но всё это сделано умело, без вывертов. Без самолюбования и зауми. Особенно примечательны экзерсисы стиля, которые Сарр, в которых отличник Сарр блестяще мимикрирует то под одного, то под другого гранда французской литературы. Пасхалкам в тексте несть числа. От скрытых цитат, отсылок до легких стилистических заимствований. Именно эта мимикрия, граничащая с плагиатом, стала объектом разноса критикой книги Элимана.
Может литература быть просто литературой, без скучного "а что хотел сказать автор?", без господства биографического детерминизма, который еще усилился с возникновением с 70-ых готов движения против "белых, мертвых мужчин" в литературе? Как и Элиман, Сарр взывает к тому, чтобы его роман не поднимали на знамена только за то, что его написал африканец. Несправедливо униженный критикой Элиман, используя унаследованную от отца черную магию, начинает избавляться от борзописцев и всех тех, кто и ругал, и хвалил книгу через призму её автора. (Вспомнился "Мастер и Маргарита"). Это всего лишь один роман в романе. Сарр наделил своего Элимана мафусаиловем долголетием, что позволило ему включить в роман колониализм начала века, "Дело Дрейфуса", Первую Мировую войну, Оккупацию и Сопротивление в период Второй Мировой, поиск беглых преступников в Южной Америке. Он охватил действием три континента, связал их разухабистым танцем, судьбы людей нескольких поколений хоть и не без скрежета, но приходят в соприкосновение. Порой при чтении хотелось воскликнуть как раджа из мультфильма - "довольно, довольно!" А Сарр всё бьет и бьет копытом и из-под него вылетают золотые фрагменты будто отчеканенные на монетном дворе Их Величеств Гюго, Стендаля, Золя.
Сарр не может разрешить простого противоречия: литература всегда создавалась на смешении издревле существующих нарративных схем, приложенных к новым, субъективным, зависящем от эпохи реалиям. Сарр берет схемы и придает им жизнь собственным материалом, судьбой писателя "между двух стульев" - Францией и Сенегалом. Застывший в прыжке. Жаждущий признания по заслугам, а не по толерантной квоте, понимающий при этом, что рядом с книгой навсегда будет автор. Разрешить это противоречие может только осознание того факта, что иначе в истории литературы никогда и не было.

Отставший от каравана купец брёл через маслянистую, потрескивающую кровью в ушах жару все полуденные часы. В его решении идти назад сказался и опыт предыдущих путешествий, и надежда, что ветер и его собственная бестолковость не позволят исчезнуть с глаз всем приметам прошедшей тем же путём накануне вечером дюжине верблюдов и горстке шумных потных халатов. Ещё что-то необъяснимое, детское, заставляющее нас если и бежать, то назад. Впереди следы от ушедшего с прохладой рассвета каравана были ещё едва различимы в песке. Путник мог и броситься по ним, может быть его ждали чуть дальше сплёвывая сквозь ухмылку, с укоризненными переглядываниями, но он решил, окончательно решил идти именно назад.
В первый час он еще находил у подъема на бархан, на солнцепёке разжеванную и выплюнутую фигу, то ли в крови, то ли в масле повязку и радостно вздрагивая находке, понимал, что не сбился с пути. Но теперь следующий след предательски запаздывал, очередная верблюжья куча, спасительный обрывок человеческого мира, нарушал привычный ритм возвращения домой. Путник решил, что это всё море зноя, через которое теперь приходилось плыть, упираясь коленями в волны воздуха, помутило его зрение. Каждый удар сердца безжалостно удалял путника от последнего знака, вовсе не приближая идущий за ним. В одно мгновение тревога стремительно стала огромной, достигнув оглушающей рёвом височных жил уверенности - путь потерян!
С этого момента его понесло беспокойство, а мысли вокруг плясали оптимистический хоровод. Это недоразумение. Далеко он уйти не мог. Где-то рядом. Отупел от жары. Вон там не клочок ли верблюжей шерсти гоняет по дюне ветер? Так проваландался путник битый час, под закатывающим рукава зенитным солнцем, не замечая как в бодром отчаянии тело по приказу ошалелой головы сжигает те основные силы, наличие которых отличает путника в пути от путника в беде. Наконец, он обессилел от бестолковой суеты, почти ослеп от пота капающего с бровей в глаза и уселся в жаровню песка, укрывшись с головой полой халата от апогейного пекла.
Не раз в прошлых своих путешествиях по пустыне видел он миражи. Они проплывали мимо в слоёной и пузырчатой дали, где желтизна земли переходила в желтизну неба. Но путь каравана неизбежно вёл к оазисам, впрочем издали от миражей неотличимым. Мираж, как Луна следовал за тобой, недоступный как складка земли и неба. Оазис с каждым шагом в его направлении приобретал очертания, как выплывающая из-под воды красавица. Плеск воды, ожившие тенистым чудом голоса, остывающие под веками счастливые глаза, истома в теле прислоненном к стволу шершавой даже сквозь халат пальмы ... Таким вспоминался путнику оазис. И таким он хотел бы видеть его сейчас. Но как быть с миражами? Перед ним было две возможных стратегии и каждая имела свои преимущества.
Первая заключалась в том, чтобы следовать за каждым появляющимся миражом выясняя не оазис ли он. Сейчас, когда ясно, что с наскока дороги назад ему не отыскать, только на оазис упование не испарилось. У них гостили караваны. Там он без труда сумел бы выжить несколько дней и ночей дожидаясь спасения, питая силы водой в избытке и сберегая их недвижимостью. За каждым миражом мог скрываться оазис. Теперь путник остро позавидовал караванам, следующим от оазиса к оазису, не отвлекаясь на кривляния обманок. Но это был не его случай. Не его случай и случай дурачка, который блуждая по пустыне как по рынку натыкается на оазисы ежечасно. Который и хотел бы пострадать, побродить, но вот те на, опять что же, это ручей журчит, опять эта жухлая пыльная зелень. Будь он одним из таких счастливчиков уж точно бы не заплутал бы так. Остаётся идти за каждым миражом с проверкой, сверяться не оазис ли и идти дальше. И так пока хватит сил. До последней капли тухлой воды в бурдюке. Вдруг мираж перестанет лукаво отступать, с каждым шагом прорезаясь невидимой доселе деталью в бурлении рассерженного на песок воздуха?
Вторая стратегия была отсроченным концом. Без тени надежды, без ожога разочарования. Идти так, как если бы он сам себе караван и знает где его облюбованный оазис. Как если бы все эти миражи-шмиражи ему были до факела. Не пускаться в их дьявольскую игру, а идти по пути проложенном ему самим Господом. Если путь приведет его к оазису, то он торжествующе воскликнет: я не брел по пустыне за миражами, испуская силы в обиде на собственную легковерность. Я не устремился в глубины моря, открывая все подряд ракушки в поисках жемчужины жизни. Если путь приведёт в никуда и тьма налетит, одурманит, повяжет и скрутит одеревеневшие колени, набьётся в ноздри, засаднит на кровавых трещинах губ, заскрежещет на зубах, забьется с кашлем в изможденные легкие, тогда он успеет предпослать тьме крик гаснущей мысли: Господь привел меня к моей жемчужине. Я не видел соблазна, сберёг силы, мой путь был прям и привёл меня по слюдяной складке воздуха у горизонта на небеса.

Бернхард Шлинк из тех писателей, которые пишут одну книгу, на разный лад, с разными героями, но одну, всё стараясь догнать, досказать, дополнить. Уже "Чтец" стоял на теме надломленной, больной связи поколений, теме стены непонимания, которую искусство одно в силах пробить. Поколения национал-социализма и первое послевоенное поколение в ФРГ "экономического чуда". В "Ольге" панорама даже еще более широкая - та же тема диалога поколений показана на растянувшемся между кануном Первой мировой и середины 60-х полотне. Во "Внучке" Шлинк, наконец, обращается к связи недавнего прошлого и настоящего. Теме разрыва, последовавшего за воссоединением Германий, разрыва прошедшего по человеческим душам.
Весь роман - сложная и красивая аллегория, аллегория в высшей степени гуманистическая, оптимистическая. Несмотря на глубокие раны в сердце Востока Германии, на волну ксенофобии, возрождения национал-социализма в новом обличии, Шлинк видит надежду на то, что раны срастутся под действием бальзама искусства. Литературы, прежде всего музыки. Музыка как главное, универсальное наследство Германии. В романе внучка, выращенная в колонии неонацистов на Востоке, внучка найденная неродным дедом с Запада, выполнившим не совсем ясно выраженную последнюю волю родной бабушки с Востока когда-то ради этого неродного дедушки сбежавшей и оставившей на Востоке будущую маму внучки, внучка вступает в права этого наследства. Преодолевая ограниченное и болезное националистическое мышление, она открывает для себя мир, пройдя через опыт насилия. Следуя чудовищным убеждениям родителей, она сперва платит дань юношескому максимализму и оказывается замешана в политическую мокруху. Но зерно посеянное дедом дало всходы. Она вырывается из тесной клетки национализма, в которой нельзя распрямиться человеку и отправляется в мир.
Да, рана оставленная возведением стены в 1961-м поглощением 1990 года осталась. Попавшее под раздачу поколение уже не спасти. Дочка потеряна безвозвратно. По ней проехался каток истории. Но новые головки, рождающиеся на свет можно и нужно спасать! Слова бессильны против догматизма. Дед почти никогда открыто с внучкой не спорит даже тогда, когда та, повторяя вложенное в головку родителями, повторяет про "выдуманный Холокост" и злых приезжих. Он терпеливо слушает её и будит её интерес к миру. Да! Это рецепт Шлинка от любого догматизма, любого фанатизма, того окукливания, о пагубности которого предупреждала на последних страницах "Истоков тоталитаризма" Ханна Арендт. Любая встреча с миром - это диалог. Поэтому "правые" (см. например историю "колонии дигнидад" в Чили) бегут из мира, основывая свои деревни. Не только потому, что там они могут реализовать свою идеологическую патриархальную мечту. Еще и потому, что там они вне реального мира с его сложностью, который невозможно впихнуть в Прокрустово ложе идеологии. Об этом тоже у Арендт. Деду удается за бешеные деньги, под видом наследства покойной жены, матери, бабушки выкупить на несколько недель в году внучку, вырвав её тем самым из её крошечного, кривого мира. И этого оказывается достаточно, чтобы пробудить в ней любопытство. А любое любопытство чревато переоценкой ценностей. Оно всегда mise en question догм и заученных формул.
Когда родители почуяв неладное рванули стоп-кран было уже поздно. Эту пасту уже не затолкать обратно в тюбик.
Шлинк, пожалуй, единственный писатель, во всяком случае из современных, который с такой болью и так красиво пишет о диалоге поколений. О его сложности, о его важности и необходимости. И за это ему прощаешь стилистическое однообразие, которое в наше постмодернистское времечко считается в литературе смертным грехом где-то в районе уныния.

Лучше смерть от омикрона,
Чем жизнь в районе Оймякона.

Погромщики и мародёры - рядовые революции. Так было всегда. Надо же кому-то лезть под полицейские пули на баррикадах! Буржуа- булочник сам предпочитает решать вопросы деньгами и если надо что-то в консерватории подправить, то сначала надо двинуть полки тех, кому нечего терять, даже жизни не жалко. Но ставкой в этой игре является как раз возможность разгромить булочную. Это цена, которую булочник платит за продвижение в закостенелые было элиты представителей его интересов. А булочную можно и заново отремонтировать, дело наживное. Главное спихнуть нечуткую и твердолобую автократию. Потом ремонт булочной и загон в стойло погромщиков, особенно радикального их крыла, решивших, что Диснейленд с бесплатной раздачей булочек будет длиться вечно (остановись, мгновение! Ты прекрасно!). Волна всегда обязана схлынуть - если что новый режим ей поможет как Дарий, её отхлестав.
Вся приводная система должна работать - от распоследнего погромщика, через булочника к представителям элит, почуявшим ветер перемен и понимающих, что погромщиков-то можно утопить в крови, но вот с булочником нужно непременно дружить. Этот механизм искони двигал все революционные изменения.
Если же в движение приходит лишь один ремень, погромный, то это холостой ход. Если булочник не передает горячую картошку революции дальше по цепочке наверх, то дело ограничивается разграблением булочной, озлобленным булочником, тут же устремляющимся в объятия какого-никакого, но правительства. Начинает работать эвристика доступности - все только и говорят про погромщиков. Иные цели и лики революции перемолоты и никого больше не интересуют. На долгую перспективу любая идея движения приводной системы, описанной выше, дискредитирована.
Вы не можете вывести на поле боя только рядовых. Они годятся только на грабёж уже побежденного города. Без них битвы не выиграть, но только с ними тоже не выиграть. Вам нужны офицеры и генералы. И много-много перебежчиков из стана врага.
Кстати, одними офицерами революции тоже не делаются. Кто снимает тапочки перед танком обречен на поражение. Тому тоже множество примеров. Нужна пробивная масса. Если речь не идет о дворцовом перевороте. Но это отдельный жанр.

Cообщение скрыто для удобства комментирования.


*всплывает огромная реклама на весь экран, которую нельзя закрыть не попав мимо крестика и не перейдя на дебильный никому не нужный сайт.

Проблема встречи Нового года с детьми в том, что они не досиживают до полуночи. В Москве из-за разницы во времени с Германией, не выветрившейся к ночи на первое, досиживают, а в Германии не досиживают. В результате встречал НГ в гордом одиночестве. Конечно, московские все, встретив по Москве пошли спать и трансляцию в зуме я закрыл. Кто ж станет досиживать со мной до двух часов, чтобы встретить виртуально вместе? Минут за пять до полуночи пошел на кухню немного прибраться. В итоге прозевал наступление Нового года. Пришел в гостиную уже минуты через три. Наверное впервые сколько себя помню пропустил. Ну и бог с ним. Это взросление. Подумаешь дата в календаре. Постоял у открытого окна с бокалом шампанского любуясь салютом (запрещенным), поговорил с приятелем по телефону и пошел спать. Да-а... А были былинные времена, когда первого января спать ложился в час... дня! Какое-то подобие стола состряпал. Кино, настолки.. Все было. Теперь будни. До свиданья, до встречи!

Случилось неизбежное - спустя два года корона докатилась-таки до меня. В октября, когда София болела, я не заразился - видимо, еще прививка действовала, а тут уже полгода прошло и всё-таки цепанул - то ли от Филиппа, то ли где-то в транспорте.
Снова 24-ого ЧП - поездка на ПЦР, белые халаты. Нет, нет никакого защитного пространства на праздниках. Скорее наоборот. Отпуск, каникулы, праздники самое уязвимое время. Пора бы уже это просто принять.
Что могу сказать про свою болезнь? В прошлый вторник я какую-то странную усталость почувствовал, но не подумал еще на ковид. Мало ли что. В среду еще бодро подтягивался, думал просто тонус упал от стресса под конец года. А вот в четверг уже насморк появился и тяжесть такая в голове, гриппозная такая чугунность. Домашний тест показал мне и Вале. В пятницу уже когда тест сдавал себя лучше чувствовал, насморк проходить начал, голова не так гудела. То есть формально это был один день, когда я себя чувствовал больным, но тем не менее не настолько, чтобы лечь в кровать. Но до сих пор спустя неделю почти я не чувствую себя на 100 процентов. А самое странное, я сплю по 10 часов, что для меня вообще необычно. Так я обхожусь 7 часами. То есть штука эта даже несмотря на прививку оказалась довольно мерзкой.
Из минусов двухнедельный карантин аккурат на НГ. Каких-то грандиозных вечеринок я устраивать не собирался, но одну семью хотел пригласить. Первый раз в жизни в таком формате буду встречать НГ. Только с детьми. Стол непонятно для кого. Для меня и так это исключительная ситуация, что не в Москве, но и на карантине...
Спорт тоже псу под хвост. Чтобы не нагулять осложнений нужно сделать паузу минимум на две-три недели. И сразу чувствую себя каким-то дохляком.
В четверг пришло подтверждение стипендии от DFDK. Я же не чувствую в себе никаких сил организовывать поездку в Париж. Я вообще больше не понимаю что к чему. Хочется забить на всё и пойти на какую-нибудь машинальную работу, лишь бы все оставили в покое.
Я всё хочу собраться с мыслями и продумать будущее, но череда ЧП мне просто не даёт никакого покоя. То понос, то золотуха. Начало года обещает быть хуже не придумаешь. Хотя я в такие приметы не особо верю, но всё же январь и февраль еще тяжелые месяцы, темные, холодные, В таком минусе стартовать удовольствие не из приятных.
Возня продолжается. 48 месяцев спустя.

Вчера был последний день занятий в русской школе. Был даже утренник для четырёхлеток. Впервые за два года. Странное и радостное чувство. Мощное чувство расставания с трудягой-обыденным до Нового года. Ничего не могу с собой поделать - это время остается для меня самым волшебным, хотя я должен бы ненавидеть его до трясучки.
Сейчас время консолидации, концентрации усилий и выхода на новый уровень. Достижение конкретных целей в первые месяцы года. Без экивоков и провалов. Сейчас или никогда. Надо тянуть себя как Мюнхаузен из болота.

Пока пыхтит кофемашина,
Плюясь яишница скворчит,
Пока "правительство решило",
Эксперт по радио ворчит.

Пока все пугвицы на месте,
Липучки липнут несмотря
На то, что в катышках и шерсти,
И зубья молнии все в ряд.

Пока по звуку лифт не сломан,
Трамвай в вагоне головном
Откроет дверь, закроет снова,
Пока найдется место в нём.

Пока нет гопников в трамвае,
Амбре бомжара не обдаст,
Пока билетик пробивая,
За зад не схватит педераст.

Пока надолго шеф в отлучке,
А у коллеги юбилей,
Пока хватает до получки
И бонус-пунктов, и рублей.

Пока молчит стенокардия,
Не донимает стоматит,
Пока натоплено в квартире,
На батарее кот сидит.

Пока стоит - хоть сумку вешай,
Не заблокирован Ютуб,
Пока не лысина, а плеши,
У Лукоморья с цепью дуб.

Пока встречают по одежке,
А провожают по уму,
Пока капелью из лепешки,
Покинул соус шаурму.

Покуда "Дортмунд" в еврокубках,
И новый грузится сезон,
В закладках книга, нос в зарубках
Дрожит истомно телефон.

Пока на ум приходят люди,
В чьем мире ты незаменим,
Подохнуть ничего не нудит,
Всё вынуждает быть живым!

У меня уже который год маячит в браузере на странице лиру реклама знакомств для русских в Германии. Такие мадам Грицацуевы с арбузными грудями и застенчивой улыбкой да подписью Маня из Берлина ищет спутника жизни. Тут я от нечего делать решил зайти на сию страницу, хотя моё мнение о сайтах знакомств сформировалось в начале нулевых, то есть как о месте легализованной проституции. Ну да ладно, думал: может с Манькой-то всё стерпится-слюбится. Отчего бы не приголубить барышню? Зашел на сайт через фейс, даже создавать ничего не пришлось и началось: вы понравились Елене из Нижнезадрищенска, вы понравились Анастасии из Кагановича-на-Переплюйке, вы понравились Свете из Свинорыльска. Чтобы посмотреть что за Лена, Света и Настя надо, конечно, сначала оформить подписку на год за полусотни евро. Короче, девизом этого сайта можно было бы сделать старую шутку про еврейскую жену (немецкого мужа) как средство передвижения. А ведь находятся наверное отчаявшиеся, готовые за деньги набирать команду Мань из глубинки, чтобы потом писать им и прошедшую отбор выволакивать на ПМЖ. Короче, глянул я на это и снёс свою анкету. Кругом измена, трусость и обман))

Я еще помню жизнь вне стресса, или с нахлынывающими волнами стресса с последующим расслаблением, восстановлением. Когда чувствуешь себя разбитым. Я раньше ненавидел стресс. Рефераты, доклады, необходимость выступать публично. Планировать сложные дела вроде переезда или отпуска. Уже почти четыре года я живу в оттенках стресса. Не представляю себе момент расслабления после такого. Отдача меня просто пульверизирует. Размечет на атомы. Значит я могу лишь забиваться дальше в угол стресса.
В дни своей первой несчастно-безответной, мертворожденной влюбленности я писал о жизни, как о бетонной плите, которая давит тебя сверху, а смерть давит снизу. И просто плющит, выхода нет. Время идет, и ты хрустишь душой, терпя танталовы муки. Вещи, которые нас не убивают, могут не убивать нас очень долго и может быть было бы лучше, если бы они убивали. Так вот теперь я вышел на новый уровень познания. Ты эволюционируешь до существа, которое носит эти плиты как корсет. Доспехи. Латы. Скафандр. Без которого общее атмосферное давление просто разорвало бы на части. То, что нас не убивает уже поэтому делает нас сильнее, потому что не убивает. В этом его решительная слабость. Уступка перед нами, но уступка решающая. Как знак плюс или минус перед числом. Не-смерть-от-не-убивания становится модусом вивенди, формирует нас, как пальцы ваятеля. Мы все оттиск двух плит - плиты жизни и плиты смерти, и носим на себе отпечаток прикуса этих махин, на которых, как на китах древних верований, стоит мир.
Выхода два: прорасти в жизнь, редкая история, требующая невероятных усилий плюс невероятного везения. Или провалиться в смерть. И чем дольше человек подвержен давлению двух плит, тем с большей силой его когда-нибудь запульнет туда или сюда. Я между двух плит и напряжение вроде толкает меня через верхнюю плиту. Но, дай машина сбой, с тем давлением внутри я могу вылететь и вниз. Сила от неубитости может вполне пойти на самоуничтожение. Самоуничтожение и рост всегда идут рука об руку.

Совершенно верное замечание Арендт, написанное во время, когда Солженицын еще был в лагере, но предвосхищающее всю современную ему и нам критику "Архипелага" как сборника "побасенок":

"Тоталитарный правитель идёт навстречу этой склонности*, когда он решает сокрыть с помощью конспиративных методов всю область террора от внешнего мира таким образом, что ни статистика, ни официальные документы не могут сообщить сведений о центральной политической деятельности любой тоталитарно управляемой страны до тех пор, пока она не побеждена. Остаются единственно субъективные, никогда с достоверностью не проверяемые и не являющиеся надёжными свидетельства. "
*естественная склонность не верить своим глазам и ушам. В голове не укладывается.

Это цитата сообщения murashov_m Оригинальное сообщение

Каким ты был, таким ты и остался)

)

В колонках играет - G. Puccini - Tosca - Vissi D'arte/Тамара Милашкина

Привет всем! Как у вас дела? Что-то все забросили свои дневники - наверное дела навалились? Я вот тоже бегаю с утра до вечера - правда по баловству всё более. Анализы в поликлинике к восьми, потом практика - сегодня вот в изолятор ездил - дело забирал. Почувствовал себя Бондом, когда на проходной сдал телефон в ячейку и прошёл.) Потом на вокзал за билетами съездил. Поеду прямо из театра) Вечерком по баночке прикольнулся. Восемьдесят на шесть раз выжал - позор, конечно, но два килограмма потерянные во время болезни дают о себе знать. В принципе приятно после болезни к жизни вернуться активной.

От эмоционального стиля Солженицына, которого Леви, кстати, упоминает в послесловии, Леви отличает подчеркнутая беспристрастность, даже я бы сказал деловитость, обходительность в деталях. Может быть потому что пишет химик, представитель естественных наук не склонный к сантиментам? Такое настроение книги тем более удивительно, что написана она была по горячим следам, сразу после возвращения в Италию. В послесловии Леви оговаривается, что ему показался такой холодный стиль наиболее подходящим, и он заранее решил не пускаться в пространные рассуждения, а писать по делу именно о том, что он пережил. И получилось, что спустя столько лет всё наносное, что могло бы в книге означиться благодаря привнесению в неё чужих мыслей, ссылок на исторические исследования, публикации в газетах, домыслы, весь культурный пласт, не висит на ней мертвым грузом. Она в этом - я подчеркиваю - только в этом отношении легка. Мы смотрим на происходящее глазами очевидца, озабоченного максимальной точностью передачи того, что он лично пережил. Книга Леви граничит с гонзо-журналистикой. Поэтому я убеждён, что даже когда интерес к событиям в ней описанным начнем угасать - я думаю, что этот процесс неминуем в связи с уходом очевидцев и участников в мир иной - её будут увлеченно читать не только в Италии, но и повсюду, где речь будет заходить о людях, прошедших через ад.
В кажущейся холодности ещё одна особенность сокрыта. Леви за счет её не лезет на подмостки - "смотрите, честной народ, какой я весь из себя умный-разумный, талантливый, творческий! Было бы жаль, если бы такой хороший парень сгнил в лагере! Поэтому справедливо, что я выжил." Должен признаться, что читая Солженицына меня такая мысль иногда посещала. У Шаламова, кстати, никогда, но это особенность его эстетики. Хоть Леви и говорит в одном месте, что мысль стать летописцем, засвидетельствовать давала ему силы жить, не сдаваться (поэтому он тайно делал записи, работая в химической лаборатории), однако его отчет прежде всего кажется одним из возможных свидетельство. Он один из пяти процентов выживших. Сколько подобных записей так никогда и не появились, потому что их авторы были отсеяны, умерли от скарлатины, тифа или дизентерии, или же стали жертвой бессудных расправ лагерного начальства! Эта мысль вкупе с холодным стилем Леви, не стремящегося к избранности, наверное одно из сильнейших впечатлений от книги.
Буквально физически ощущаешь тяжесть общих работ, невыносимость лагерного быта, мельчайшие радости его, например, поход в туалет. Всё унижение человеческого достоинства, без злой иронии Солженицына, окинешь взглядом в полной мере! И стратегии выживания, которые едва ли не в большей степени лишают человека его достоинства, чем смерть в тифозном бараке.
Венцом повествования становится описание последних десяти дней перед освобождением Аушвица Красной армией в январе 45 года. Десять дней неразберихи, дезориентации, когда рыскали ещё там и сям ошалелые группы эсесовцев - и горе тем, кто рисковал оказаться на их пути. Постепенный выход за границы повинуясь голоду. Находка мешка с мёрзлой картошкой в поле за лагерем, самостоятельный уход за больными, падающими с верхних нар, чтобы прекратить свои мучения. Я болел дизентерией в немецкой больнице, под наблюдением врачей, на курсе антибиотиков, на капельнице, с жаропонижающими. С питанием. Я не представляю какие страдания испытывали люди, болея в лагерном бараке, в холоде, без еды, практически без питья, без лекарств. И каково могло быть помогать этим людям, зная о риске заражения, который означал верную гибель. А Леви помогал...
Встаёт вопрос - а зачем такое вообще читать? Кроме утоления праздного любопытства. Я думаю, если совсем трезво взглянуть, то стоит хотя бы для того, чтобы оценить всю относительность собственных проблемок, неурядиц. Телевизор слишком маленький, диагональ бы побольше к чемпионату мира. Изжога после пива мучает. Тоттенхэм сезон слабовато начал... Как ценить то, что у нас есть? Ведь столько смертей подстерегает нас в жизни! Не только физических, сколько душевных. Или - хоть и звучит пафосно - духовных. Опыт лагеря крохи оставляет победителями по очкам, а среди выживших большинство так и не могут вернуться к полноценной жизни, оставаясь сломленными, доживая и страдая от жгущих воспоминаний. Быть может есть крупица истины в словах Ницше "что нас не убивает, то делает нас сильнее". Однако она относима к тем редчайшим случаям, когда действительно не убивает. Да и смерть принимает разные обличья.
"Если это человек" или "Человек ли это?"? Традиционно всё-таки последнее, но первое может читаться как условие. И условие, которое громогласно дополняет - т о? И читатель вправе и должен сам вписать завершение фразы.

... хоть виден был издалека. В маленьком Дрездене почти столько же случаев ковида (официально), сколько в большой Москве. Чуть больше 2000 против 2700.