Никогда за последние четыре года так много не говорил по телефону, не посылал голосовых, не писал. Шок сидит глубоко, новости ковыряют в ране ржавым гвоздем. Надо вставать, чай не впервой. Новая реальность, новые исходные. К этому всему нужно будет привыкать, по ложечке, по капельке. Жить страшно, стыдно, но ужасно интересно. Пятый акт драмы начался. Занавес взмыл вверх, действие началось.

Кто будет изображен на рублевых банкнотах под красочным девизом Sic semper tyrannis в недалеком будущем? Платон Зубов, граф Пален, братья Орловы, Лаврентий Берия (простим ему неправое гоненье, он не пустил к усатому врача, он распустил ГУЛАГ) и еще один человек, имя которого мы не знаем. Брадобрей, постельничий, фельдфебель а может генерал! Сейчас есть уникальная возможность попасть на деньги.

https://novayagazeta.ru/art...etot-uzhas

Марина Влади выступила против войны с Украиной. Жаль она не добавила какого конца этой войны она себе желает - думаю, строчка Высоцкого прибежали санитары и зафиксировали нас отлично подошла бы.

Это цитата сообщения murashov_m Оригинальное сообщение

25 Ноября 2014

О годовщине Майдана

"Frankreich schuf sich frei.
Des Jahrhunderts edelste That hub
Da sich zu dem Olympus empor.
Bist du so eng begrenzt, daß Du verkennst, umschwebet
Diese Dämmerung Dir noch den Blick,
Diese Nacht: so durchwandere die Weltannalen und finde
Etwas darin, das ihr ferne nur gleicht,
Wenn Du kannst! O Schicksal!
Das sind sie also, das sind sie, unsere Brüder, die Franken; und wir?
Ach, ich frag' umsonst. Ihr verstummet, Deutsche!* Готфрид Клопшток

"Наши братья, франки, освободились. А мы?" - вопрошал немецкий поэт вскоре после взятия Бастилии. И добавил: "Впустую этот вопрос, вы замолкли, немцы..."


I. О братской кровожадности.

Отмечаемая сейчас годовщина зарождения массовых протестов в украинской столице, приведшей спустя несколько месяцев к бегству президента Януковича из страны и переходу власти к революционной части парламента, отнюдь не вызвала такой уж массы откликов в российской публицистике, которую можно было бы ожидать. Имеющиеся варьируются от умеренно-скептических до истеричных, в древней традиции плача. Даже на оппозиционных до полного запрещения в России "Гранях" появилась только лирическая колонка украинского журналиста Виталия Портникова. И, кажется, всё. Такая скупость в реакциях от падкой на круглые даты журналистики объясняется достаточно просто. События развивались в этом году с такой калейдоскопической скоростью, что каждое последующее затмевало собой предыдущее. Стремительно война стала реальностью такой же повседневной, как сводки с биржи. Интеллигенты даже не успели толком спохватиться, да и успев прокричать о невозможности войны украинцев и русских, интеллигенции обеих стран невольно смирились с логической немощью такой аргументации, ведь, если и существуют в истории уроки, то темой одного из первых должна быть вражда этнически близких народов: афиняне вели длительные войны со спартанцами, все германские племена в I-IV вв. н.э. только и занимались тем, что ходили походами - не на Рим, так друг на друга, да и история взаимоотношений двух семитских народов - евреев и арабов - достаточно красно- (от цвета крови) речива. Наоборот, можно с уверенностью утверждать, что наиболее дружными на протяжении веков были народы, которые в своей повседневной жизни никак не соприкасались. Общесоседство и общежитие вело чаще всего к конфликтам и обоюдной демонизации сторон. Соседи устраивают поножовщину чаще, чем сами квартиранты. Так же и у народов и внутри них. Ни за что другое соплеменники так охотно не режут друг другу глотки, как за идеологические и (или) религиозные различия. Гражданские войны, как известно, отличаются особым градусом озверения и расчеловечивания. Опустошительная Тридцатилетняя война в 1618-1648, в которой немцы с упоением резали друг друга, Варфоломеевская ночь, резня в Вандее, Тамбовское восстание крестьян в ходе Гражданской войны в России в 1921 году - этих примеров более, чем достаточно. Именно незначительное отличие в обрядах, вере, убеждениях, частичная или полная общность истории толкают как правило большинство "исправить" или хотя бы заткнуть рот инакомыслящему меньшинству.


читать полностью

В принципе, я не боюсь ядерной войны. Я боюсь её пережить. И не только из-за фактических последствий. А из-за знания, что она случилась. Что человечество её допустило. Жить с этим грузом намного хуже, чем стать тенью на стене. Нафига я их в прошлом году библейскими сюжетами расписал. Будут теперь портреты в духе салонных 18 века.))

Ужас, что Путин даже "Дикую дивизию" на Украину напустил. У него истерика, причём странно. У Гитлера такая истерика была уже под занавес войны. Видимо, всё идёт не по плану. Ожидал, что будут с цветами, яйком и млеком встречать, но просчитался по крупному. Теперь и ядерной войной миру грозит. Дожили. Моя прабабушка в Гражданскую родилась, под Тулой в оккупации была, немцы в доме стояли, чуть её дочь , старшую сестру бабушки не убили, потому что младенец кричал. Самой ей пришлось рожать мою бабушку в оккупации , кое-как до больницы доехали. Она всегда говорила - мне было 10 лет когда она умерла , отлично помню - "лишь бы не было войны!" А теперь _можем повторить блицкриг Гудериана в Украине._ Как мы до этого дожили?

Пазл сложился. До вчерашнего дня картинку мы могли лишь предвидеть, предугадывать. Вчера всё сошлось.
Культ Второй мировой без культа памяти.
Культ героизма без понимания ради чего этот героизм был.
"Можем повторить" вместо "Никогда больше!".
Переодетые в гимнастерки детсадовцы и коляски под видом танков, в стране, которая так чудовищно пострадала от войны.
Б-У-Фольксвагены с надписями "На Берлин!"
Истерика милитаристского угара на ТВ, из которого по закону Овертона постепенно немыслимое становилось мыслимым и желаемым.
Детские рассказы про Россию, которая никогда ни на кого не нападала, а все в неё добровольно шли. (Милая, дорогая Алина Романовна, наша учительница по географии, которую мы все боготворили, и которая шепотом говорила нам - "Не верьте в это! Это ложь!")
Разгром оппозиции в последние годы, зачистка прессы, цензура. Все смеялись над Бабченко, Сотником. Называли их кликушами, придурками. "Путин - дурак, но мыла не ест" (Шендерович). Все эти реалисты оказались посрамлены. Пазл сложился в самую чудовищную, самую гротескную картинку из голов самых демшизоидных элементов.

Путин - главный русофоб. Никто еще из русских правителей не наносил такого вреда имиджу России как он. Даже при Сталине на Россию повсюду в мире смотрели с восхищением именно как на жертву агрессии, освободительницу от гитлеризма. Или ранее как на свет нового общества. Снять с себя половину русской шкурки, как царевна-лягушка я не могу. Переехать с русского, любовно обставленного и выпестованного, в эфиопский - наскоро обклеенный газетными вырезками - этаж своей идентичности невозможно. Остается сидеть в этой мрачной горнице и реветь.

"Миронов: я уверен, что сегодняшнее решение поддержит ВЕСЬ народ Российской Федерации."
Платонов писал - "Без меня народ не полный!" И я - против! Мне не нужны ни Донбасс, ни право-, ни левобережные Украины. Всё это у меня было, когда я мог спокойно въезжать в соседнюю страну по ГРАЖДАНСКОМУ паспорту, гулять по Киеву (один из прекраснейших городов мира!), по Львову и Ужгороду, везде говорить по-русски и при этом не испытывать ни малейшего дискомфорта ни при оранжевых, ни при "пророссийских" президентах. Потому что президенты приходят и уходят, а общежитие людей остается и именно его нужно было беречь и блюсти. А вместо этого его намотали на гусеницы танков. Теперь всё надолго, если не навсегда похерено. Принесено в жертву подростковым комплексам недоучки, неловко примеряющего николаевские рейтузы, которые ему явно великоваты. "Сдаю тебе команду не в полном порядке!" - были прощальные слова Николая I, обращенные к наследнику, умирая от ужаса, вызванного поражением России в Крымской войне. А двадцать лет ранее было подавления выступления в Польше, о котором Л. Н. Толстой писал в рассказе "За что?": "Опять бессмысленно повинующиеся десятки тысяч русских людей были пригнаны в Польшу и под начальством то Дибича, то Паскевича и высшего распорядителя — Николая I, сами не зная, зачем они делают это, пропитав землю кровью своей и своих братьев поляков, задавили их и отдали опять во власть слабых и ничтожных людей, не желающих ни свободы, ни подавления поляков, а только одного: удовлетворения своего корыстолюбия и ребяческого тщеславия." Корыстолюбие и ребяческое тщеславие. И пропитанная кровью земля. Меня, пожалуйста, вычеркните.

Разбег на рубль, удар - на копейку.

UPD: Тут подумалось, а может рано это я написал? Может это еще разбег? Своего рода политического "пенальти Паненки"? Надо подождать дальнейшего развития событий.

С места кричали: «А где это такая — Норвегия?» «А кто ее знает, где! — отвечали с другого места. — У черта на куличках, у бороды на клине!» «Да где бы она ни была, — унимал я шум, — без интервенции нам не обойтись. Чтобы восстановить хозяйство, разрушенное войной, надо сначала его разрушить, а для этого нужна гражданская или хоть какая-нибудь война, нужно как минимум двенадцать фронтов…» «Белополяки нужны!» — кричал закосевший Тихонов. «О, идиот! — прерывал его я, — вечно ты ляпнешь! Ты блестящий теоретик, Вадим, твои тезисы мы прибили к нашим сердцам, — но как доходит до дела, ты говно-говном! Ну зачем тебе, дураку, белополяки?..» «Да разве я спорю! — сдавался Тихонов. — Как будто они мне больше нужны, чем вам! Норвегия так Норвегия…"

Венедикт Ерофеев "Москва-Петушки"

У Гитлера на роли в гляйвицкой постановке были заключенные концлагерей. Интересно кого на самом деле уничтожили сегодня под видом "украинских диверсантов"?
Если бы это на самом деле были украинцы, посланные на заведомую смерть с целью спровоцировать Россию на ответ и втянуть её в войну, то скорее всего между событиями и объявлением о них прошло какое-то время, а может мы бы о них вообще не узнали. А тут заехали и были уничтожены как раз аккурат под заседание Совбеза. Скоро количество "гляйвицев" перейдет в качество.

Сумасшедшая неделя в Голландии. Трехдневное возвращение через Вольфсбург ураганам вопреки. Отмененные поезда, опустевшие электрички, смена платформы, сломанные лифты. Но всё, абсолютно всё искупают десять минут у моря в шторм под свист ветра. Накатывающие волны моего самого любимого Северного моря.
Всё искупает вольный воздух амстердамских улочек, накидка Спинозы в попугайчиках, предупреждающий звонок трамваев, хрипящая и шипящая нидерландская речь, которая со времени моего первого путешествия к отцу в Америку через Амстердам в 2009 году ассоциируется у меня со свободой, приключениями, встречей с новым и неизведанным. Это город, в котором я впервые в июле 2018, через полгода после катастрофы, почувствовал в своей второй жизни, что возможно что-то еще будет. Что в глубине под залитым слезами пеплом прежней жизни еще кроются горячие угли, которые можно будет раздуть. Апрель 2019 обманчивое счастье, пустоцвет, но цвет! Август 2020 - впервые все вместе с отличным другом. Лейден, ошалелое сидение в кафе и чувство освобождения из под пуда уничтожающих меня отношений. И вот четвертый раз, спустя все карантины, локдауны. Снова грахты, накрененные домики, переулки, куда не забредают туристы. Только в этот раз не Рембрандт, а Ван Гог. Не Лейден, а Харлем. И море...
Я буду возвращаться, потому что это город моего второго, а теперь уже первого рождения.

Бросок манкурта.

Гылолом жги сердца людей

Ноющие ноги отдавали в крестец, через весь хребет, до шеи, до макушки, будто не было на теле мяса, а остался из всего чувствующего мужчины один скелет, который ветрам только подчистить, зною - подсушить. Песок забился в ранки между пальцев ступни, саднили волдырные мозоли, проступающие между тряпок и ремнистой сети сандалей. Но и сверху дела обстояли не лучше. Рот стал сплошной сухой болячкой идущей от губ через язык к сердцу. Песок на зубах и языке жил своей жизнью, как дорожное крошево на подошве. Последнее на донышке путник оставил на утро, чтобы в последнем рывке наткнуться на оазис, на людей - еще одного изжигающего полдня ему не пережить. Впрочем, грядущая ночь тревожила его куда больше - она вот-вот шла, гряла, крала последний свет в небе без солнца, играла оттенками алого за спиной путника. Изготовилась вступить в свои права. Ему свалиться, упасть где-то на солнцепеке, в блаженном беспамятстве - эта властная мысль наворачивала круги все ближе к червоточинке его сознания, затягиваемая в лунку водоворота. Уже пару часов как он ощущал, что за всем этим наваливается никогда не бывшее с ним - чувство огромное, как гул миллиона пчёл, битьё в огромные барабаны, которые он видел ребенком на торгу, в праздник, оглушительный хор и крик, сопровождающий падение в бесконечной глубины перину. Любая перина когда-то заканчивается, погружение не может быть дольше мгновения, но оно полно неги, усталость разбивается о неё, как перезрелая хурма о доски.
Гудение пока не вытеснило гонящее вперед плетьми беспокойство. Беспокойство, которое во стократ превосходило дюжесть его тела. Когда иссякнет беспокойство, понял он, покинет его и жизнь. А что если беспокойство не иссякнет, а ему просто-напросто нечего и некого больше будет погонять? Под кряжистым наездником с шипованной плетью наперевес сдохнет, неровён час, кляча? Мириад таких мыслей простреливал в набухшей от пота снаружи и крови внутри голове путника и сопровождал его под рыночно-пчелиные рёв и гул бесконечного падения в перину, сулящего отдохновение.
Удивительным образом он не испытывал ни голода, ни жажды. "Лечь костьми", сложить их словно дрова в поленницу. Сейчас.
По отмашке стемнело и сразу стал пробираться под заскорузлые складки холодок, сперва приятный, лижущий раны, затем заставляющий сжиматься сердце. Путник зарылся как мог в еще горячий ото дня песок и мгновенно уснул. Проспав залпом до полуночи, он проснулся. Луна стояла высоко, было зябко, исчез гул, он снова стал собой, заселился в тело, которое пеняло ему теперь за вчерашнее пренебрежение. Даже повернуть голову было в тягость, поэтому она безвольно елозила по песку в поисках менее болезненной позы. Но даже в самых щадящих нельзя было оставаться дольше минуты - они полностью меняли свою натуру и становились очагами пожара или били молнией, заставляя вертеться дальше.
Воды не было, еды не было. Впереди, через несколько часов солнечный шар начнет свой путь по небосводу. Если он не выйдет к людям, если не найдет оазис, то вряд ли переживет полдень. Только путь его не заботил. Все ориентиры были давно стерты. Всюду были люди, всюду манили своей прохладой оазисы и не было их нигде.
Когда путник был ребенком дед чертил посохом на песке своё любимое уравнение и хитро посмеивался, когда внук каждый раз забывал решение и пытался напропалую выдать его полагаясь на память или мнимое озарение. "Ты должен считать, а не гадать! Ты должен проверить каждый мешок с пряностями, чтобы убедиться в выгодности сделки! Если в последнем окажется козий горошек, то к чему ты проверял все предшествующие?" "Я считаю, дед! Мне хотелось порадовать тебя, и ответить быстро!" "Порадуй меня, ответив медленно."
Сейчас он стоял перед таким же уравнением с одной неизвестной - где текут струйки караванов через бесконечные ложбинки барханов. Как проверить все мешки? Жизнь - не сделка. Бесправные не заключают сделок, или же им сбывают козий горошек, которые некоторые еще и принимают за пряности.
Выпростав ноги из песка, путник встал, как встают пьяницы и больные - через четвереньки - и засеменил, узнавая боль, отдаляясь от вчерашних следов, ставших облачной бороздой.
Ночь не кончалась. Ночь полнилась звуками, но путник принимал их за шум вот-вот накатывающего из-под волнистой линии горизонта солнца, которое, само того не зная, изготовлялось раздавить его, как пританцовывающий верблюд давит засохшего скарабея.

Власть ни в коем случае не должна быть человечной. Из неё должен изгоняться человеческий фактор: обида, милосердие, сострадание, гнев. Любая автократия в этом отношении человечна. Германия не может разгневаться. Франция не может сострадать. А Россия может обидеться на НАТО. Потому что обиделся один человек. Гегель пишет, что страны различны в осознании свободы - в автократии свободен только автократ. Эта его свобода, дополню я идею йенско-берлинского догматика, заключается в праве быть человеком с его слабостями и радостями. Законы должны быть гуманны, потому что репрессии, насилие, безжалостность деструктивны и иррациональны. В спорах о законах человеческие эмоции вполне могут играть роль. Но этим их место в политике и должно быть ограничено. Эмоции в политике творят частные случаи - pour le meilleur et pour le pire, как говорят французы. Когда Путин обижается на Запад или Меркель открывает границы для беженцев. Повседневность должна быть растворена в законах. Монтескье кажется предлагал нечто подобное еще триста лет назад. Остается только недоумевать почему же до сих пор эта идея не нашла повсеместного применения.

Эрих Вюйар ("Гонкуровская премия" 2017 за повесть Повестка дня) - замечательный рассказчик историй. А историй История хранит множество. И сочинять-то ничего не нужно! Нужно просто присмотреться попристальнее. Как манускрипт, написанный невидимыми чернилами, лежит перед нами История, и лишь таким проницательным рассказчикам как Вюйяр удается эти чернила проявить. А еще точнее увидеть связь в его на первый взгляд путаной и неразборчивой вязи. Повествование Вюйяра бесконечно далеко от патетических подвываний Радзинского или поверхностной сенсационности расплодившихся ютуб-видео на исторические темы, где кучно ложатся снаряды занимательных фактов. Нет. Вюйяр пишет будто пересказывая виденный фильм, но тому, кто этот фильм видел, но не до конца разобрался в хитросплетениях сюжета. Не без иронии, приберегая эффектные цитаты, подготовляя смачные каденции. На этот раз он посвятил свой рассказ войне в Индокитае, той самой прелюдии к великому и ужасному, обсосанному со всех сторон американскому Вьетнаму. Как бы приквелу всем знакомой истории. В целом, действие хронологически расположено на шве двух войн - французы уходят, американцы приходят - лишь с двумя главами, уходящими на десятилетия дальше в прошлое и в будущее, соответственно.
"Достойный уход" - эвфемизм для войны. Война обосновывается войной. Нельзя выходить из войны на слабых позициях, иначе тебя на переговорах заклюют. Поэтому нужен coup de force, громкая и шумная военная победа, чтобы уйти из Индокитая с высоко поднятой головой. Но логика приводит лишь к нагромождению трупов, а идея "достойного ухода" оборачивается вступлением в действие другого знаменитого принципа - "где не помогает насилие, там поможет еще больше насилия!"

"А что если я вам дам две штуки?" - вдруг обратился к нему (Даллес).
- Две чего? - спросил французский министр, удивленный, не способный связать в целом обычную дипломатическую беседу... с эти совершенно несуразным вопросом.
- Две атомные бомбы - уточнил государственный секретарь США."

Такими крупными мазками рисует Вюйяр. И каждая маленькая глава добавляет краски в общую картину. И постепенно она складывается в голове подобно гигантскому историческому пазлу: чудовищные условия труда на плантациях каучука для фирмы Мишлен. Беспомощные потуги французского генерала объяснить на американском ток-шоу важность поставить заслон коммунизму и который в своих потугах произнести хоть одно внятное предложение по-английски договаривается до обескураживающего в своём упрощающем пафосе и тяжести последствии утверждения, что можно ставить знак равенства между войной в Корее и войной в Индокитае.
Невыносимо лживая патриотическая болтовня престарелых депутатов, чей обеденный перерыв и сытное меню, перечисление родословной, регалий, пронырливости в эпоху гитлеровской оккупации, повязанность коррупцией и семейными связями красиво оттеняют чудовищность тех последствий, которые влекут за собой слова про нашу доблестную армию, наших мальчиков, защищающих интересы Франции на другом конце мира. Закончить войну перемирием для французов после 1940 года действительно нелегко, но война войне рознь. Только окажется, что никто не хочет видеть разницы между войной с гитлеризмом и колониальной войной. Войной, которая к тому же утратила всякий смысл, кроме имиджевых соображений "достойного выхода", потому что французский бизнес, ради которого весь сыр-бор когда-то и затевался, давно уже перевел все свои активы в тихие гавани и на бойне даже сказочно разбогател. "Война - как пишет Вюйяр - уже проиграна в бухгалтерских книгах", но это не отменяет возможности на ней подзаработать. К тому же война, ведется чужими руками - силами солдат из африканских колоний, которых в принципе не жаль. Пять тысяч жизней (и десятикратно больше потерь среди местного населения) - по этому счету заплатят другие. Беспроигрышная игра, по сути.

Когда невозможность "достойного ухода" становится очевидной, политики как по мановению волшебной палочки меняют точку зрения. Отчего? "Чем ты ближе к власти, тем меньше ты ощущаешь собственную ответственность." Хочется продолжить пушкинским - двуногих тварей миллионы для нас орудие одно.

"Как современная армия может проиграть... - он не мог подобрать слова - армии крестьян" - задается загадкой последний командующий французскими войсками в Индокитае. "Навар потерпел карьерный крах, а всего лишь по одной причине - он всю жизнь верил в идеалы порядка и чести, в чувство нашего превосходства, несмотря на все признаки, указывающие на обратное, он упивался своими ограниченными и неизменными убеждениями."

Финал повествования, описывающий спешную эвакуацию американцев из Сайгона, подобен в своей силе стуку молотка судьи, закрывающего Читать далее...

Родилось
[478x700]

Сползши, перебирая пятками, с бархана в тень путник отдышался и огляделся. Бархан защищал его от косых лучей вечернего солнца за спиной. Впереди, шагах ста, почти по ровному торчали две запыленные пальмы окруженные то ли колючками, то ли обглоданными кустами. Может быть не пятизвездочный каравансарай, но хоть умыться-побриться-подмыться наскоро, растянуться в тени, зажевав предпоследний зубчик чеснока, прикинуть что делать дальше, а хоть и заночевать. Всяко лучше, чем в песке на семи ветрах. Приближаясь, он понял, что существуют реальные миражи. Они реальней нереальных миражей, которых не существует вовсе, но они тоже обманывают. То, что виделось издалека пылью-песком на листьях пальм было воплощенным тленом - просвечивающим серо-алым предзакатным небом сквозь изъеденный ветром и временем фитокаркас. Мнившееся кустами было причудливыми корнями, какой-то силой вытолкнутыми из некогда дававшей жизнь земли. Сама она, земля, еще несла на себе гримасу недавней смерти - иссеченость трещинами, ныне заполняющимися песком. Ствол пальмы уже опирался когтистым боком в навалившийся песчаный сугроб. Присесть, опереться на него путник поостерегся. Вместо этого он сглотнул комок в горле, зажмурился, чтобы сберечь влагу слез и направил лезвие ножа, которое достал спускаясь к углублению, где раньше был и бил из земли ключ. Зной ещё был нестерпим, и казался еще нестерпимей от собственной путника слабости - почему он не смог придерживаться простого правила глоток в час? И путника охватила надежная тревога, тревожная надежду. Здесь под ногами может быть еще есть мутная, хилая жидкость. Он начал ковырять, но единственная вода, которую он видел в разлетающихся камнях и песке были капли его пота и слюны, которую он остервенело выпускал с каждым выдохом. Когда он высвербил дыру по рукоятку ножа и засунул туда заскорузлый палец он уперся во что мягко-волглое, как поверхность человеческого языка. Проку от этого открытия было ни на грош - зря он иступил нож. Французский поцелуй с землей, отчаянный и страстный - и одним рывком путник вскочил на ноги и с ревом кинулся прочь, проклиная ушедшую жизнь, которая теперь грозила повлечь и его гибель.
"Лучше мираж - думал он - его легче распознать, им легче любоваться, забывшись ненароком или намеренно. Мираж - почтительный спутник. Он играет по правилам. Раз познав его природу, пройдя несколько шагов в его сторону, уже не поверишь в его манящую близость. Он всегда далек ровно настолько, чтобы не всматриваться, наслаждаясь мечтами о невозможном. Засохший оазис не место в воображении. Он существует. Он - есть. Он не спутник. Мимо него пройдешь, не заметишь, а если отправишься к нему, разочаруешься тем, что судьба привела тебя к нему слишком поздно. Засохший оазис не спутник. Он - брат. Потому что он умер точно так, как скоро умрешь ты и поэтому не успел тебе помочь." Подумав так, путник процедил сквозь щербину в передних зубах горячую едва ощутимую каплю и впервые задумался о том, как провести близящуюся холодную ночь. Ко всему прочему, он рисковал быть съеденным весьма многочисленной живностью, выходящей с наступлением темноты из своих укрытий.

Нового Уэльбека очень ждали. Не так, как некоторые в России ждут осененного королевской точностью - по роману в год и всегда в конце августа - нового Пелевина. Уэльбека, пишущего реже, где-то по книге в три года, одни ждут во Франции, чтобы в очередной раз проклясть, другие - чтобы вознести на пьедестал, который по совместительству часто становится жертвенным алтарем. Нет пророка в своем отечестве, и наверное поэтому "отпетого провокатора, мизогина и циника" за границей критикуют намного меньше, чем на родине. Память от шороха, который навел в 2014 году роман "Подчинение", давала надежду, что и сейчас Уэльбек выдаст под названием "Уничтожить" нечто про жадную бигфарму, продажных журнашлюшек, нагоняющих страху и вирус безлюбия, в действительности поразивший людей. У Уэльбека это сквозная тема - современный человек, загнанный в рамки ригидной протестанстской этики (не только и не сколько в веберовском смысле), мечется и страдает без любви, всё глубже и глубже проваливаясь в нигилизм.
Казалось бы, от Уэльбека, на котором давно висит ярлык циника, вряд ли стоило ожидать большого романа против нигилизма, но он пишет именно такой роман. При этом пандемию, на которую у него, как выяснилось по последним страницам сборника его интервью и статей "Выступления 2020" довольно умеренный взгляды, вообще обходит стороной, перенесши действие в недалекое (2027 год) будущее.
Чтобы получилось "Уничтожить", пришлось соединить две книги в одну - политический триллер и семейную сагу о возвращении к жизни. Поэтому роман вышел для Уэльбека весьма длинный - 730 страниц вместо обычных 450-500. Уже по первым отзывам видно, что те, кто подсели в начале действия на политический триллер, оказались в конец разочарованы и на чем свет стоит ругают ныне за скуку того, кого раньше ругали в основном за постоянные групповухи и упоительные описания миньетов. Политика нужна в романе лишь как спарринг жизни. Это опасная и тщетная шелуха, суета, от которой по возможности надо держаться подальше. Поприще амбициозное, но сулящее счастье лишь в тени, в качестве серых кардиналов. Да и то, весьма хрупкое. Несчастный министр Бруно, поселившийся в министерстве, в вечном разладе с женой, ужинающий, завтракающий и обедающий безликой едой из столовки прекрасный образец этакого нового Ришелье, которого, кстати, Уэльбек считает чуть ли не величайшим французом всех времен.
В центре политической интриги знакомая каждому русскому "рокировочка". Президент по конституции уходит, передав власть верному человеку, дабы вернуться через пять лет, а может и еще раньше. Беспроигрышный вариант. Местоблюстителем выбран шоумен, "если имеющий какие-то весьма размытые политические взгляды, то об экономике не имеющий ровным счетом никакого понятия". Даже кампанию за него приходится вести шефу главного героя романа, Поля Резона, тому самому министру-серому кардиналу Бруно, на котором по большому счету вся экономика страны и держится. Тот делает весьма успешный шаг из непубличной политики в публичную, впереди очерчиваются размытые президентские перспективы. Два политических животных вполне могут сойтись после междуцарствия. Но это все возня. Как возня и серия непонятных терактов, видео с которыми распространяется по интернету. Дипфейковая казнь на гильотине министра Бруно, мгновенное потопление огромного контейнеровоза в открытом море, пожар в банке спермы в Дании, подрыв лодки с беженцами. Ни левые, ни правые, непонятно кто. Все спецслужбы на ушах, "ищут пожарные, ищет милиция", но только отец Поля незадолго до инсульта нарыл какие-то сатанинские пентограммы, Всё. Ожидающих янфлеминговщины здесь вышли из чата. Пелевин понакрутил бы здесь вензелей с потусторонщиной, но Уэльбеку это все нужно лишь в качестве мазков на его полотне против нигилизма. Запад всё больше склоняется к чайлд-фри, выбору против детей или какой-то нелепой оптимизации процесса благодаря искусственному оплодотворению, хотя это вовсе не делает его счастливей. Брат Поля, Орельен не бесплоден, но его жена предпочитает "заказать" под этим предлогом ребенка в Америке. В результате затюханный муж с головой уходит в работу реставратором (прошлое-реставрация старинных замков - против будущего, детей). Далее с ним происходит довольно плейшнеровская история и, накосячив, он накладывает на себя руки.
Сам Поль живет в браке без любви, редко бывая с женой дома в одно и то же время. Всё меняется, когда та открывает для себя некую религию викка - своеобразное неоязычество, в котором сексуальное раскрепощение играет не последнюю роль. Почти уже всё брак удается спасти короткими юбками и стрингами. Но и это не главное.
Отец Поля Эдуард в параличе после недавнего инсульта. Его жизнь висит на волоске и только благодаря любящей его женщине он может доживать в своем доме, рядом с семьей, а не в окружении одной на пятнадцать стариков медсестер.
Многие пишут, что Читать далее...