1.

Ты как цветок под сению листа
Приятна, и прелестна, и чиста,
Смотрю я на тебя и грусть
Мою охватывает грудь.

Тогда тебе на голову персты
Хочу я возложить с молитвой богу внятной
Чтобы навеки оставалась ты
Как есть, прекрасной и приятной.

2.

Ты как цветок приятна и прекрасна,
Чиста: когда я на тебя смотрю
Становится со временем мне ясно
Откуда грусть, что давит грудь мою.

Тогда тебе на голову перстЫ
Хотел бы возложить, моля Творца стократно,
Чтобы навеки оставалась ты
Чиста, прекрасна и приятна.

3.

Ты как цветок приятна и прекрасна,
Чиста: когда я на тебя смотрю
Становится со временем мне ясно
Откуда грусть, что давит грудь мою.

Тогда тебе на голову ладони
Хотел бы возложить, с молитвой до Христа,
Чтоб ты в его осталась обороне
Как есть прекрасна и чиста.

Оригинал

"Есть те, кто сжали кулаки
В карманах, взгляд невесел,
Бычок потухший между губ,
А в сердце только пепел.

Если ждешь времен ты лучших,
Ждет с тобой твоя решимость,
Как дурак, что день за днем
Ждет на берегу реки
Пока в ней вода иссякнет,
А ей течь веками.

Кто за голову схватился,
Кто проникнут злобой,
Кто-то стал весьма-весьма
Безмолвною особой.
Вечерами вопрошают,
"Что день грядущий принесет?
Что дарует нам спасенье?
Что спасенье принесёт?"

Если ждешь времен ты лучших,
Ждет с тобой твоя решимость,
Как дурак, что день за днем
Ждет на берегу реки
Пока в ней вода иссякнет,
А ей течь веками.

Кто-то видимо считает,
Что срок потоку истечёт.
Но весною половодье,
Когда тает первый лед.
Кто-то хочет это время
Словно зиму переждать,
Нет, должны мы научиться
В передрягах побеждать.

Если ждешь времен ты лучших,
Ждет с тобой твоя решимость,
Как дурак, что день за днем
Ждет на берегу реки
Пока в ней вода иссякнет,
А ей течь веками.

Нет, я не отдам своих сыновей.

Наверное лучше я обращусь к вам уже сейчас
Чтобы окончательно отказать.
Не нужно проверять по спискам,
Чтобы узнать, что у меня есть два сына.

Так вот я хочу вам сказать, что люблю обоих
Больше, чем жизнь, чем возможность видеть белый свет.
И они, они никогда не будут стоять под ружьем,
Я не отдам моих сыновей!

Я учил их уважать жизнь,
Ценить каждое живое существо.
Я учил их милосердию и прощению,
И, насколько возможно, любви.
Вы не испортите их своей ненавистью -
Никакая цель, никакая честь, никакой долг
Не стоят того, чтобы ради них убивать и умирать,
Я не отдам моих сыновей.

(В оригинале в третьем лице о матери, в новой версии этот куплет поет женщина)

Уж точно не для вас я, мать,
Рожала их в муках на этот свет,
Не для вас и не как пушечное мясо.
Не для вас я ночами, когда был жар
Стояла в отчаянии у маленькой кроватки
И охлаждала пылающее личико,
Пока, обессилев, мы наконец не засыпали -
Я не отдам моих сыновей.

Они не будут маршировать в строю,
Не держаться, сражаясь до последнего,
Замерзать на забытом богом поле,
Пока вы садитесь по мягким подушкам.
Защищать детей от всех опасностей
Мой, черт возьми, отцовский долг,
А это значит, беречь их и от вас в том числе,
Я не отдам моих сыновей.

Я научу их неповиновению,
Сопротивлению и несгибаемости,
Возмущению любым приказом,
И не гнуть спину перед всяким начальством.
Я научу их идти собственным путем,
Не давать отчета ни перед какими пугалами, страшными судами,
А только перед самим собой,
Я не отдам моих сыновей.

И лучше уж я с ними спасусь бегством,
Чем они станут вашими слугами,
Лучше поедем на чужбину
В нищите, как воры в ночи.
У нас только одна единственная жизнь
И я клянусь и скажу вам в лицо -
Они не отдадут её за ваши бредни -
Я не отдам моих сыновей.

https://youtu.be/1q-Ga3myTP4

Альбер Камю

"Письмо отчаявшемуся"

Вы пишете мне, что эта война вас изводит. Что вы скорее согласились бы умереть, чем сносить эту всеобщую глупость, эту кровавую трусость и ту преступную наивность, всё ещё полагающую, что людские проблемы можно разрешить кровью. Я читаю и понимаю вас. Особенно тот выбор, то противопоставление между собственной готовностью умереть и отвращением видеть смерть других. Оно отличает достойного человека. Оно возвышает человека до того уровня, с которого уже возможен разговор. Как в самом деле не прийти в отчаяние? Часто судьбы любимых нами людей были под угрозой. Болезни, смерти, сумасшествия, но всегда незыблемы были мы и то, во что мы верили. Очень часто наши жизненные ценности едва не рушились. Но никогда ещё эти судьбы и эти ценности не были под большей угрозой и к тому же в одно и то же время. Никогда ещё нам не грозило столь полное уничтожение.
Я вас понимаю, но я не могу согласиться с вашим стремлением возвести отчаяние в правило жизни и решив, что всё бесполезно, спрятаться в панцирь собственного отвращения. Потому что отчаяние - чувство, а не состояние. В нем нельзя оставаться. Всякое чувство должно уступить место ясному взгляду на вещи.

Вы говорите - "Но что же делать? И что могу сделать лично я?" Однако, сама постановка вопроса неверная. Вы ещё верите в отдельную личность, а все потому, что четко чувствуете в себе и окружающих вас людях доброе начало. Но кажется, что личности эти, взятые отдельно, не могут ни на что повлиять, и общество приводит вас в отчаяние. Заметьте, что это самое общество вызывало в вас отвращение задолго до катастрофы. Что и вы, и я знали, что это общество закончит именно войной. Что мы оба об этом кричали. Что между нами и им не было ничего общего. Сегодня это то же самое общество. Оно подошло к своему естественному концу. И, рассуждая хладнокровно, сказать по правде, у вас не больше причин приходить в отчаяние, чем в 1928 году. Если быть точным, причин ровно столько же. В действительности, у воевавших в 1914 было больше причин прийти в отчаяние, потому что они меньше понимали причины происходящего. Вы мне скажете, что сам по себе факт, что 1928 был столь же беспросветным, чем 1939 ничем вам не поможет. Но это только так кажется. Потому что в 1928 вы ещё не были в полном отчаянии, тогда как сейчас всё вам представляется напрасным. Однако, раз положение вещей осталось неизменно, значит ваше суждение о нем неверно. Так происходит всегда, когда правда появляется не в свете рассуждения, а доказанная самой жизнью. Вы полагали войну возможной, но думали, что способны её предотвратить. Только это удерживало вас от полного отчаяния. Сегодня вы осознаете, что больше ничего нельзя предотвратить. Вот в чем узел рассуждения.
Для начала нужно вас спросить сделали ли вы всё необходимое, чтобы предотвратить войну. Если это так, то эта война вполне может казаться вам неизбежной, и вы могли бы считать, что всё кончено. Но я уверен, что вы не сделали всего необходимого, как не сделал этого никто из нас. Вы полагаете, что это было невозможно? Нет, это неверно.

Нет, эта война не была неизбежна. Достаточно было пересмотреть вовремя Версальский договор. Этого не было сделано. Такова история, и вам видно, что она могла бы быть другой. Но это договор или любая другая причина ещё могут быть изменены. Ещё можно обессмыслить ту или иную претензию Гитлера. Ещё не поздно отказаться от несправедливостей, которые только порождают новые, а также запретить их бесконечные повторения. Есть ещё одно полезное дело, которым следовало бы заняться. Вы считаете вашу роль как личности ничтожной, а я переверну свои рассуждения выше и скажу вам, что она ни больше и не меньше, чем в 1928 году. Наверное, вы и не завязнете надолго на аргументе бесполезности, поскольку вы вряд ли сознательно прибегнете к на нем основанному возражению. И не оттого, что вам не хватает смелости или уважения. А потому что вы считаете, что пользы в нем никакой нет. А значит вы уже овладели определенным представлением о полезности, что облегчит понимание вами моих дальнейших рассуждений.

Дела для вас есть, не сомневайтесь! У каждого человека остаётся более или менее значимая область влияния. Он ей обязан как своими недостатками, так и достоинствами. Неважно, она есть и доступна уже сейчас! Не склоняйте никого к бунту. Нужно быть скупым на чужую кровь и свободу. Но вы способны переубедить десять, двадцать, тридцать человек, что эта война не была неизбежной. Что возможности её остановить существуют и не были ещё исчерпаны. Что это надо говорить, писать, пока возможно, и, если будет необходимо, кричать. Эти двадцать, тридцать, в свою очередь, скажут десяти другим, которые будут это повторять. Если лень их остановит, не страшно, начните с других. И когда вы сделаете должное в вашей области, в вашей зоне, то останавливайтесь и отчаивайтесь на здоровье. Поймите, что допустимо отчаиваться смыслом жизни в целом, но не отдельными её проявлениями. Читать далее...

Надо за ближайшие пять лет дописать диссер, найти пост-док местечко где-нибудь во Франции или на худой конец на юго-западе Германии. Там начать четвёртый этап жизни. Если его не провалить, то пенсия на Мартинике, которую я задумал (пятый этап) вполне реальна.

В субботу вернулся с конференции франко-немецких докторантов в Касселе. Лучшие дни моей жизни за последние годы. Познакомился с потрясающими людьми - единомышленниками, коллегами, читавшими одни и те же книги, смотревшими одни и те же фильмы. Целый час завтракал с профессором-антропологом из Парижа, Эмманюэлем Дэво, учеником Леви-Стросса, проведшим несколько лет среди индейцев Канады и написавшим о них большой труд. Говорили о массе разных вещей связанных с фашизмом, изменением отношения французов к собственному участию в Холокосте в течение послевоенных лет. Впервые за 8 лет так долго говорил по французски. Нет, ничего не забылось. Стоит только снова начать. Видел documenta fifteen - скандальную выставку современного искусства, проходящую раз в пять лет в Касселе. Свинью в форме Цахала уже завесили, но и других работ хватило, чтобы составить впечатление. Было бы время обо всем этом писать. От самого Касселя мало что осталось, но барочный парк под Геркулесом впечатляет. И, конечно, картинная галерея Старых мастеров - с Дрезденской ей, конечно, не тягаться, но голландцы в ней представлены вполне серьезно. Дюжина "рембрандтов", Рубенс, утрехтские караваджисты...

Время как-то стало сжиматься - разгоняясь и разгоняясь...

Границы важны и совсем не важны. Чтобы границы стали неважны, они сначала должны стать очень важны. Хорошие отношения, позволяющие открыть двери и быть в гостях как дома, не берутся из страха, трепета, склонения головы. Они берутся из уважения к выбору соседа. Даже, если он нам не нравится. Нравится немецким властям нынешнее ПИС-правительство в Польше? Уверен, что нет. Как соблазнительно было бы от обидки выкатить им претензию на Силезию, на Бреслау, на Данциг, город "славы немецких моряков". Установить колючую проволоку на границе. Заодно уже и Чехам отомстить за послевоенные депортации, в ходе которых погибли тысячи стариков и младенцев. Но почему-то они этого не делают. Государство - и это подлинное государственничество - не обижаются. Обидеться может один отдельно взятый человек. И вы знаете как этого человека зовут.
Сегодня здесь можно ездить на велосипедах из всех трех стран туда и обратно. Никакой колючей проволоки, никаких блок-постов. Только разные языки еще напоминают, что ты в другой стране. Точно так могло быть в треугольнике Россия-Украина-Беларусь. Но сейчас примерно там ждут прорыва белорусских войск, тактических ядерных ударов и прочих ништяков. Огромный пролом, засасывающий людей тысячами - никаких велосипедистов и дешевых заправок, пикников и мерного журчания ручейков. Этот пролом латаем, но латаем усилиями поколений, которые в свою очередь должны будут уйти, умереть, дать дорогу новым, для которых следующий уровень общежития станет нормой. Но для этого надо, чтобы на смену фюрерам, двигающим границы и создающим рейхскомиссариаты и протектораты, пришли умные политики, понимающие, что мирной торговлей, открытостью, отказом от угроз можно добиться куда больше, чем грубой силой.
Эту новую границу провели в 45 году. Для многих немцев она была не менее странной, чем границы 1991 для многих россиян. Спустя без малого 80 лет здесь в центре, в средоточии трех стран, в месте тогдашнего пролома, танковых прорывов и смертей от голода и холода на бесконечных депортационных маршах, высится флаг свободной Европы.

Я всегда считал, что "друг познается в беде" это про то, что когда тебе плохо, настоящий друг не покинет и поможет. Вчера меня озарило, что еще и обратная ситуация важна - когда другу плохо, чтобы он про тебя не забыл несмотря на свою беду. Если первый экзамен на дружбу сдает добрая часть друзей, то второй - единицы. Проверено на опыте.

Одно из самых актуальных литературных произведений сейчас повесть Веркора "Молчание моря", тайно опубликованная в оккупированной Франции в 1942. Сюжет её таков: немецкий офицер Фон Эбреннак, утонченный эстет, музыкант и галлофил, расквартирован во французской семье в захваченном немцами городке. Рассказчик и его молодая племянница свели общение с непрошеным гостем до минимума, пытаются не замечать ни его самого, ни его пространных тирад о грядущей мирной жизни, в которой "братские немецкий и французский" народы наконец сольются в гармонии. Немецкая дисциплина и французская страсть. Так должно быть, потому что того хочет бог и т.д. Каким бы ледяным не был приём оказанный ему в гостиной хозяев, Эбреннак, уходя в свою комнату, всегда произносит одну и ту же фразу - "Я желаю вам спокойной ночи!" Так его монолог не повисает в бездонном, как пучина океана молчании, а обретает завершение и надежду на возобновление безответного контакта в следующий раз. Отправляясь в командировку в столицу, немецкий офицер полон прекраснодушных мечтаний о мире:

"Я думаю, что в Париже увижу своих друзей; многие из них присутствуют при переговорах, которые мы ведем с вашими политическими деятелями, чтобы подготовить чудесный союз наших двух народов. Таким образом, я буду отчасти свидетелем этого брака…

Должен вам сказать, что я радуюсь за Францию, раны которой благодаря этому заживут очень быстро, но еще более я радуюсь за Германию и за самого себя! Никто никогда так не выигрывал от доброго дела, как выиграет Германия, возвращая Франции ее величие и свободу!"

Однако вскоре он убедился, что никакого союза братских народов не намечается. Вернувшись он сообщает об этом хозяину и его племяннице:

"Губы его с трудом разомкнулись, и он произнес глухим голосом:

— Я видел этих победителей. Затем, через несколько секунд, еще более тихим голосом:

"Инженер не пытается доказать свою невиновность. Он бродит в степи, а вечерами читает английские романы о любви. Через два месяца Петр присылает курьера с сообщением: Бертрана Перри, как государственного преступника, гнать пешеходом в Москву со стражниками. В Москве он сидит в башенной тюрьме Кремля и наблюдает в узкое окно, как на небе горят в своей высоте и беззаконии звезды. Он просыпается от людей, стоящих над ним. Это дьяк, читающий приговор, и огромный палач-садист без топора. Больше часа, скрежеща и сопя, палач-насильник исходит лютостью над угасающей жизнью Бертрана Перри. Пахнущее духами письмо из Англии, которое приходит в Епифань на имя мертвеца, воевода Салтыков кладет от греха за божницу — «на вечное поселение паукам»."

...и это всё, что вам следовало знать о Петре I.

Это странно и страшно, когда едва ли не всем, что образует мой мир, опричь животных инстинктов - язык, образ мыслей, большая часть culture générale - я обязан Петру. Петра сейчас все стали вразнобой защищать от вчерашних путинских примазываний. Мол, тот "окно в Европу" рубил, а этот заколотил. Тот модернизировал, а этот поворачивает страну вспять. Этот создавал империю, когда это еще было относительно своевременно (на век позже Франции и на полтора века раньше Германии), а этот пытается что-то состряпать, когда век империй в классическом понимании давно прошел. Воюет за княжества, как какой-нибудь Людовик XIV. Скоро наверное наймет своего Вобана, чтобы тот ему крепостей настроил вокруг границ. Несмотря на то, что вроде бы всё так, но это только поверхностный взгляд. И узкий.
Петр Первый - читер. Он во имя своих внешнеполитических хотелок, в которых он верно следовал Ивану Грозному, закрепостил крестьянство почти так, как сделал этот Сталин два века спустя. Всякое САМОуправление, ГОРИЗОНТАЛЬНОСТЬ были растоптаны ради САМОдержавия, ВЕРТИКАЛИ. Какие платья при этом носили и какой кофий кушали совершенно не важно. Земских соборов больше не созывалось. Патриаршество было отменено. Церковь стала всего лишь отделом по идеологии при ЦК. Старообрядцам устроили нехилый геноцид. (На Западе многое в сторону политической самостоятельности подтолкнули религиозные конфликты. Потому что самостоятельность религиозная требует самостоятельности политической. И даже вис верса - пример Галиканская-англиканская церкви).
Петр делал именно то, что делал и делает Путин - дарил красивые в блестящей мишуре подарки элитке, тем, кто с ним. Путин дарит чемпионаты мира, олимпиады, Депардье и бутики, полные шмоток. Петр дарил фейерверки, построенные иностранцами дворцы, самую чудовищную в истории хотелку Питер, завезенных иностранцев "числом поболее, ценою подешевле", напомаженные парики и прибамбасы, скрывающие чудовищную милитаризацию, отравившую Россию на столетия вперед. Петр, которого Бердяев по праву назвал "первым большевиком", вполне мог бы подписаться под словами Сталина, сказанными на конференции пром. работников в 1931 году: "Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут." И все побежали. И сам забег стал самоцелью. Вестернизированная элита, особенно после разлагающего манифеста Екатерины "О вольности дворянства", окончательно уверовала в свою избранность и право гнать неразумную чернь вперед в забеге, начатом Петром. (Надпись на "Медном всаднике" красноречиво подчеркивает эту связь). Лишь немногие образованные люди хватались за головы и панически искали выхода. И были справедливо окрещены властью бунтовщиками хуже, чем какие-то грабящие и бузящие банды, наслушавшиеся фейк-ньюз. Пугачевское восстание несло ноль угрозы для самодержавия. "Путешествие из Петербурга в Москву" хоть непосредственной опасности тоже не несло, но было опасным прецедентом. А что если образованный класс массово откажется от работы погонщиками и эта книга лишь первый звоночек? Но тут слава богу подоспел Наполеон и безвольные хлебопашцы слились в экстазе со вчера еще поровшими их до смерти и проигрывающими их в карты офицерами. Каратаевщина. Без сопливых корсиканцев разберемся. Так жены забирают заявление на бьющего мужа из милиции - не сейчас, не до получки, вот Вася в школу пойдет... Потом были прожекты один краше другого, но все они стремились модернизировать политические институты, не трогая фундамента. Вся дальнейшая история - декабристы, народники, первые марксисты - это последовательное увеличение разрыва между возникшим при Петре вестернизированным классом, который рос от дворян до разночинцев и основной массы по преимуществу крестьянского населения. По меткому высказыванию Николая Первого, Россией правили столоначальники. Вяземский добавил бы, что немцы. Если уж не всегда этнические, то всегда ментальные. Правили они так неэффективно, потому что приводные ремни госаппарата висели в созданной Петром пустоте. Так что чиновничий аппарат из тех же немцев в Пруссии мог казаться Гегелю идеальным воплощением мирового духа в истории, а во многом схожий аппарат в России приводил в ужас всех - от Гоголя до маркиза Де Кюстина.
Искусственностью разрыва объясняется и вторичность русской культуры после Петра, которая была преодолена лишь на излете Серебряного века. Тут важно пояснить о чем речь. Вторичность в данном случае ни в коем случае не оскорбление. Просто всё прорывное и новое создавалось в Европе, в России подхватывалось, обряжалось в местный колорит и потом уже предлагалось на суд удивленной Европе. Пушкин наше всё, потому что он отзеркалил махом всю европейскую литературу - от рыцарских романов и сказок до Шекспира, Парни, Байрона и Гюго. Русские обычно тут обижаются, и ссылаются на непереводимость сладчайшего пушкинского слова. Но Гете, Данте и Шекспира читают по всему миру несмотря на подчас вздорные переводы. А вот Пушкина не читают. Он прекрасен, но Читать далее...

Дневнику 17 лет. Ещё немного до совершеннолетия. Начал я его, кстати, как раз в 18.

Вчера купили обратные билеты на субботу. Не верится. Кажется безумием. Но нет сил отговаривать, портя отношения. Своя рука владыка. Надо немножечко очерстветь и не думать о малышке, которую мы за два месяца так полюбили и которая окажется совсем скоро в зоне действия искандеров, солнцепеков и прочих точек У.

Будет ли "путинский призыв" в ЕдРо и новую пионерию?

То, что сейчас происходит это сильнейшее напряжение всех сил с переезда в начале 2019. Карантин весны и осени 2020 по сравнению с сегодняшним днем не были так уж тяжелы. Сказывается усталость и отсутствие каких-то существенных подвижек к лучшему, наоборот ментально и практически навалилась война. Я загрузился делами и ползу в гору. Хрустят суставы. И если донести и сбросить, то одно. А если так дальше тащить? Если оступился один раз, то упал и полетел назад кубарем. Жизнь редко когда прощает одну ошибку или слабость. Потом вслед за соскользнувшей по скале ногой сыпятся камушки и нужно снова закрепиться в новых, более низких условиях. В этом искусство жизни - не допустить обвала после ошибок, держать не приходящие в одиночестве беды в контролируемом количестве. Помнить, что за стабилизацией на новом уровне, хоть и ниже, будет время перевести дыхание.
В субботу уедет семья, смогу раскидать дома. Вернуть быт. С 22-го солнце пойдет на зиму, в перспективе дети будут раньше спать - будет время на отдых вечером высвобождаться. С осени нужно будет находить новое равновесие. Любой ценой.

Это - караван. Могучее течение жизни. Низложение ощетинившейся гибелью пустыни до плывущего и плавающего пообок ландшафта.
Караван взрезает воздух, делит его на две части, а срастается он лишь позади последнего верблюда. Бесшовно. Оглушительному скворчению прожжённого воздуха, караван противопоставляет свой собственный шум от возни, перебранок, неведомого человечьего мельтешения в раскаленности гогочущего дыхания, взмыленных людских загривков и фырканья верблюжих ноздрей.
Караван в движении. Даже, когда стоит. Он роится. Шевелится. Переминаются в говорливом оживлении с ноги на ногу пешие. Подпоясываются, поправляют чалму, чешут набухшие капелью щетины. Хрустят зубчиками чеснока. Бережливо-сладострастно, ревностно и ревниво озираясь припадают к бурдюкам с измерительницей жизни водой. Прислонившись к корзине на боку присевшего верблюда стоял слепец с белыми как вареное яйцо бельмами. Он один повернул лицо солнцу. Нубийцы покачивались взяв друг друга за плечи и подвывали. Пот тек по их эбонитовым телам смешиваясь с кровью и гноем из ран оставленных цепями.
Никто даже не смерил путника взглядом. Его приход стал сигналом и все засобирались. Вероятно первый верблюд уже двинулся, когда путника только завидели. Пока он делал обещанные глотки и без особого трепета, будто отвыкнув от еды, съедал сладчайшие финики, верблюды вблизи стали обсыпаться песком, вставая с протертых костлявых коленей. Люди захаркали, заукутывались, смех и ропот вдруг стихли. Караван был всюду кругом, он распушился, топча песок, толчея сбивала с толку, лишала привычных представлений о пространстве. Сладостной была эта человеческая суета, ощущаемая путником впервые со вчерашнего утра. Тревожно и радостно на сердце, давит мочевой пузырь, дорога, жизнь, люди! Где-то там некая цель, обосновывающая завтра. Не выживание, как у него. Не продлевание неокупаемых мучений. Не продевание нитки в заведомо более узкое ушко, а полнокровная, уверенная в своей несгибаемости поступь, ритм, течение. И он, путник, на время часть этого сгустка жизни, с которой он было распрощался. Встретившие его тоже бесследно растворились, были затянуты потоком, но он помнил о предостережении своего собеседника не пытаться удержать ритм каравана. Тот шел. Темпом, которым, иди он, лишился бы за час последних сил. Даже слепец ступал живо, едва ли не в ногу с повязанным с ним верблюдом. Семенил за слепцом усохший до мощей старик поющий беззубым ртом обрывки пошлых песен. Он шел пританцовывая, перекатываясь, то отставая, то нагоняя ближайшего верблюда, на котором, вместо тюков с пряностями, восседал тучный воин с увесистым копьем. Семенящий старик и тучный воин точно увидят сегодняшний закат. Он же вот-вот вновь окажется посреди толщи щиплющего воздуха.
Путник ждал каравана как спасения, и спасение пришло, но оказалось вовсе не таким, каким представлял его он себе. Не абсолютным, а условным. Новая реальность - быть сохраненным для жизни, но не для торжества. Угроза не устранена. Временно снята её острота. Его жажда наконец обрести покой, достигнув цели - жизни или смерти - не была утолена. Горе медленно осыпалось песком с его плеч, забивалось в поры, глаза, натертости. Очищение спасением откладывается. Караван и сам полон песка. Он не отмоет. Караван слишком мощен, чтобы замечать песок. А он, путник, мал. Ему песок в тягость. Может ли сам человек быть себе караваном? Человек сам собою не заменяем. Упадут старик, слепец с яичным бельмом, прикопают их на привале, вознеся взвойную молитву Творцу, и караван движется дальше. А кто прикопает его? Общиплют стервятники косточки, растаскает ветер, жидкое испарится. А мысли скоро замолкнут и забудутся миром от постоянных смен дня и ночи, как стирается от трения о дорогу ободок колеса.
Целиком (Продолжение следует)

Будто издатели подгадали - "Война" пришла к читателю, когда война у всех на устах! Путь неоконченного романа проклятой души французской литературы был непростой. Манускрипт черновика исчез из парижской квартиры в неразберихе бегства писателя, крепко-накрепко замешанного в шашни с правительством Виши. О потере Селин всю жизнь сожалел - и теперь, когда у нас есть возможность познакомиться с недавно найденным текстом, становится ясно почему. Все, кому знакомы первые, военные главы "Путешествия на край ночи" согласятся, что мало с чем по силе они могут сравниться. В "Войне", написанной два года после "Путешествия", сильно чувствуется традиционный, квазиразговорный (на самом деле это упрощение, он сложнее) стиль Селина. Несмотря на шероховатости, объяснимые тем, что текст автором не редактировался. От этого даже еще интереснее. Потому что ближе к его писательской "кухне".
Селин совсем молодым попал на Первую мировую, был тяжело ранен в руку и, по собственному утверждению, в голову, из-за чего всю жизнь страдал невыносимыми головными болями, которые едва купировались болеутоляющими. И действие войны как раз описывают этот эпизод - блуждание в полубессознательном состоянии где-то в ничейной бельгийской сторонке, между фронтами, между жизнью и смертью. Но это только первая часть. Потом всё действие происходит в госпитале. И тут уже главное о "Войне". Война не заканчивается, когда уходишь с передовой. Она корежит тебя дальше, держит тебя железной хваткой. Уродует. Фердинан видит как в госпитале гниют, агонизируют, затихают навеки раненые, вдыхает трупную вонь, мучается страшными головными болями. Поначалу возвращение в жизнь для него это визиты медсестры-извращенки, распускающей руки пользуясь беззащитным и порой бессознательным состоянием раненых. Посещение родителей-"самого омерзительного, что было в его жизни" -, а также офицера - холеного и тупого - призванного расследовать возможное бегство без приказа в том самом последнем бою, окончившемся блужданием в пустоте. Фердинан даже к расстрелу уже готовился - при чем расстреливали "не отходя от кассы", прямо в соседнем дворе больницы - но в итоге всё обернулось так, что его даже наградили. Медаль, которую он и не заслужил-то толком, сильно повысила его ранг среди остальных доходяг, тифозников и обрубков. И именно это впечатление от войны - совершенно слепое, несправедливое времяпрепровождение, где и награждают, и наказывает всегда не тех.

Почти сразу встав на ноги Фердинан вместе со своим соседом по палате Бебером/ Каскадом устремляется в город, наполненный прифронтовой суетой. Англичане, шотландцы, бельгийцы.. И постоянный гул канонады. Война со своими ужасами совсем рядом. Одни из самых ярких рассуждений именно о войне в довольно путаном и сбивчивом рассказе впечатляют своей злободневностью:

По поводу зверств нам, мне и Каскаду, прям уши прожужжали. Никто не хотел говорить всего о чем читал в газетах. Моя мать наверняка считала, что есть какая-то высшая управа со стороны кого-то очень могущественного, который помешал бы немцам пойти на поводу у своих низменных инстинктов. По другому быть не могло. Отец, как всегда, во всем с нею был согласен. Если бы немцы действительно могли себе всё позволить, то наш мир был бы совсем иным местом, чем то, каким его привыкли считать мои родители, он был бы построен на других принципах, при помощи других понятий, однако всё, что они думали должно было оставаться незыблемым. Конечно, на военные зверства должна была найтись управа. Достаточно было просто на своем месте под чьим-то руководством выполнять свой долг, как мой отец и поступал всю свою жизнь. Вот и всё. Они не понимали этого мира зверств, безграничных пыток. Поэтому они его отрицали. Даже вообразить себе нечто подобное уже пугало их донельзя. Они кидались на закуски, поддерживая друг друга в отрицании того, что ничего со зверствами немцев не поделаешь.

Когда Каскада, разругавшегося со своей гулящей женой, неожиданно арестовывают за самострел и придают военному суда, Фердинан вместе с новоиспечённой вдовой, решают заняться шантажом английских офицеров, которых в пылу плотских утех, Фердинан, как черт из табакерки, должен для порядка колотить и требовать возмещения ущерба. План видоизменяется, когда молодая женщина решает последовать за статным пожилым офицером в Англию. Внезапно и Фердинан получает такое же предложение. Не бросать же его одного на охваченном смертью и гниением континенте. Продолжение под названием "Лондон" издатели обещают представить публике в ближайшее время.

"Война" между стертыми границами воспоминаний и вымысла возвращает нам ключевой эпизод биографии Селина. Через него многое становится понятней: и его страх перед миром, страстное тяготение к женщинам, даже склонение к сотрудничеству с нацистами. Потому что после всего пережитого и Читать далее...

Вчера хотелось адресовать себе слова из в прямом смысле слова "другой оперы" - "Пиковой дамы" - Приятель, поздравляю с разрешением столь долгого поста! Действительно последний раз на опере я был аж в 2019 году, до всех передряг с ковидом. Если вынести за скобки "Жизель" - балет - в Мариинке в августе 2021 и "Короля Лира" в феврале в драматическом театре Дрездена, то это вообще первый серьёзный культпоход за последние без малого три года. Гнилостный ковид, подляка, отъел-таки кусину жизни...
Чем дольше расставание, тем радостнее встреча, и все звезды сошлись для того, чтобы ничего не испортило патетики момента.
Это был тот редкий случай, когда, постоянно ворчащий на постановки, остался в восторге от сценического воплощения, а вот музыкальная сторона оказалась довольно посредственной.
Я на "Мадам Баттерфляй" был то ли два, то ли три раза - и всегда в Большом театре в 2007-8 гг., с разницей в несколько месяцев. Почти пятнадцать (!) лет назад. Однажды мне даже пришлось уйти практически сразу после антракта . Я знаю несколько записей - фильм с Доминго и Френи, запись с Бергонци и Ренатой Тебальди. Конечно, все хитовые куски - но вот чтобы целиком, как "Тоску", "Богему", "Турандот" или "Манон Леско", знать и чувствовать каждую ноту - этого не было. Я помнил, что первое действие живенькое поначалу, потом длиннющий приторно-слащавый любовный дуэт, а потом ария и по сути концовка - посередине же скучное ожидание Пинкертона. Потребовался вчерашний поход, чтобы я действительно проникся. И понял почему опера провалилась на премьере, что очень расстроило маэстро. А всё дело в том, что она еще в большей степени, чем предшественницы или чем даже "Турандот" durchkomponiert - отдельных кусков не так много - разве что действительно ария Чио-Чио-Сан и Addio fiorito asil Пинкертона в финале. Остальное надо чутко внимать лейтмотивам. Улавливать их. В "Мадам Баттерфляй" Пуччини максимально близко приблизился к живописи чувств. Это кардиограмма чувств. Их оттиск. Это больше, чем музыка. Поэтому её так сложно оценить и из огорода современного слушателя песен и, с другой стороны, из огорода любителя бельканто и Верди. Иногда это слепое следование лейтмотивам кажется слишком топорным - например, когда заходит речь об Америке, звучат первые двенадцать нот её гимна. Или лейтмотив смерти - традиционно-грозная японская мелодия. Но в целом, Пуччини достигает в этой особой форме письма совершенства именно здесь, в "Баттерфляй".
Амон Миямото добавил в действие флэш-форварды - благодаря персонажу выросшего сына Чио-Чио-Сан и Пинкертона. Пока тот умирает, перед мысленным взором его сына проносятся сцены трагической истории любви, имевшей место больше двадцати лет ранее. Ввод таких персонажей ход не новый - уже в том же Земпере в "Манон Леско" по сцене с важным видом расхаживал актер, изображавший самого автора - Джакомо Пуччини! Смысла никакого в этом не было - в программке делался упор на важность для начинающего композитора успеха именно этой своей работы. В случае же с "Баттерфляй" такой ход открыл постановке новые измерения - частая смена декораций, яркие костюмы - всё стало отражать восприятие ребенка, точнее смесь детских воспоминаний с додуманным, довосполненным из записок отца.
А если еще добавить, что Чио-Чио-Сан пела настоящая японка! Нет, конечно, это совершенно неважно. Но это из тех неважностей, из которых создается волшебство оперы! И вчера все совпало - во всяком случае на сцене.
Чего, к сожалению, в оркестровой яме дела обстояли неважнецки. Снова не могут одновременно вступить медные духовые. Гаэтано Д,Эспиноза то безбожно загонял темпы, убивая лирические моменты, то вдруг замедлял, растягивая куда ни попадя. Особенно с Пинкертоном, Попом Стефаном, они постоянно разбредались, а чаще всего оркестр просто забивал тенора. Вообще не было воздушности и патетики в любовном дуэте первого акта. По акцентам однообразно. Разухабисто. Напомнил стиль дирижирования покойного Ведерникова. Тут, судя по всему, встретились расхлябанность капеллы и непонимание дирижером произведения, которым ему представилось махать.
Очень понравился консул Шарплес (Gabriele Viviani). Вот это отличная итальянита, тембр, вхождение в роль!
Сама Баттерфляй (Mari Moriya) не сразу распелась, но со второго акта произвела неплохое впечатление. Хотя, если честно, по-моему эта партия ей слишком тяжеловата - если она будет петь дальше Баттерфляй, то рискует повторить судьбу Ренаты Скотто, которая себе голос этой партией и посадила.
А вот про Попа ничего сказать не могу. Не люблю я таких типа спинто-теноров, которые голосят дурниной - от первого до последнего такта. Нет, бывает, конечно, и хуже. И все-таки настоящего музыканта, вроде Хосе Куры было бы послушать куда интереснее.
Вот такие вот пироги, точнее суши...
Тут еще какой-то горе-журналист накропал разгромную рецензию на дрезденскую "Баттерфляй"; если коротко, то суть его претензий сводится к тому, Читать далее...

Этот город не блудница, этот город — баловница.
Слушай — стонут половицы, веком прошлым претвориться
Так старается Берлин.

Шар на Алексе сверкает, время впрыскивает в небо
Из иглы в брюшину Феба миллионы тэгов Web'a —
Так состарится Берлин.

Молодёжь идёт босая, дредов снопы ввысь бросая,
Стопы пыльные пылают — раскалилась мостовая —
Остывает так Берлин.

Геометрия С-бана обтекаемость батона,
Нет и тени Вокобана в стенах из стеклобетона.
Исчезает так Берлин.

Как прыгучесть балерин,
Несводим к словам Берлин.

Зырки вперив в указатель, с картой промаслённой за день
Не справляется испанец, тычет в телефона складень
Палец ладный как Берлин.

Уже давно не писал о повседневности. Война всё затмила. А зарубки оставлять надо.
Две недели как живет с нами семья из Запорожья. Очень хорошая. С годовалой малышкой. Очень надеятся, что после 9 мая смогут вернуться, но я сильно сомневаюсь.
Все-таки умудрился написать почти 15 страниц диссертации за полтора месяца. Это конечно в два раза медленней, чем темп написания магистерской пять лет назад, но и условия сейчас совсем не те. Ну совсем не те. Поэтому я особо себя не корю за медлительность. Главное - я продвигаюсь согласно плану.
А вот читать не получается. Уже два месяца читаю одну и ту же книгу. Биографию Ирены Сендерс. Мысли рассеиваются. И фильм смотрю частями один и тот же - "Невинность"; то ли итальянский утомляет, то ли сюжет трогает за живое, но смотрю кусками.
Про путника и пустыню обязательно допишу, не оставлю такую важную лично для себя вещь неоконченной.
Весна, всё цветет. Прямо как когда мы по Альпам путешествовали в разгар кризиса 2014 года. В той красоте в новости про войну просто не верилось.
Софии на днях 12. Тут я уже умолкаю, потому что поверить в это невозможно.