Рассвет над Сан-Марко
lj_paslen
17-11-2017 08:15
Венеция как остывшая чашка хорошего кофе. Из неё невозможно выгнать обыденность, да и зачем выгонять вообще что-либо?
Но рядом с великолепием, странностями архитектуры и общего устройства особенно заметен залатанный, окаменелый быт. Опрятный, не бедный, какой-то выстуженный, опустошенный, охочий до схем, погодных причуд и жизненных разочарований. Точно не по проулку идёшь, но с женой разводишься.
Внутри неповторимых сочетаний, точно плесень, заводится ординарность - и это я не про однообразие улиц или же их дряхлость, или то, что всё уже произошло и осталась лишь внешняя оболочка (что тоже есть), но сугубо про свои внутренние дела, заражающиеся (заряжающиеся) вот этой утренней надсадой (по ощущениям, в Венеции почти всегда утро, даже когда вечер), когда спал плохо, долго ворочался в каменной постели, не выспался и теперь, ни трезв, ни пьян, борешься с похмельем.
Венеция - похмельный город и я опять не про восприятие ее [контекста], но просто пытаюсь собственную физиологию-отклик описать, обостряющуюся на фоне кампо и церковных башен, зарешёченных окон, витрин.
Мне хорошо здесь без всяких «но», но это словно бы проблеск в болезни, не облегчение после того, как спала температура и не поворот на излечение, а легкое забытьё без озноба, который евсе щё помнишь, как «Отче наш».
Здесь не бывает выходных, воскресений, полноценного отдыха или забытья, в Венеции я всегда помню где я и что последует дальше.
Активный фон присутствует дрожью, так как жизнь – это дрожь.
Для нынешнего человека Венеция - не город смерти или умирания, сюда приезжают жить насыщеннее, чем дома, выплеснуть здесь необходимость в расширении границ, сужающихся, подобно сосудам под воздействием сторонних веществ (климата, погоды, новостей), по возвращении.
Чего я никогда не делал в Венеции
Не кормил голубей и не фотографировался с ними
Не был на Мурано и Бурано, не посещал музеев стекла и кружев
Не поднимался ни на одну из видовых кампанил
Не принимал ванну
Не писал стихов
Не простывал
Не купался на Лидо
Не смотрел кино
Не слушал гида
Не был в Флориане
Не был в Арсенале
Не был в Местре
Не ел мороженого
Не катался на гондолах
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Венеция как остывшая чашка хорошего кофе. Из неё невозможно выгнать обыденность, да и зачем выгонять вообще что-либо?
Но рядом с великолепием, странностями архитектуры и общего устройства особенно заметен залатанный, окаменелый быт. Опрятный, не бедный, какой-то выстуженный, опустошенный, охочий до схем, погодных причуд и жизненных разочарований. Точно не по проулку идёшь, но с женой разводишься.
Внутри неповторимых сочетаний, точно плесень, заводится ординарность - и это я не про однообразие улиц или же их дряхлость, или то, что всё уже произошло и осталась лишь внешняя оболочка (что тоже есть), но сугубо про свои внутренние дела, заражающиеся (заряжающиеся) вот этой утренней надсадой (по ощущениям, в Венеции почти всегда утро, даже когда вечер), когда спал плохо, долго ворочался в каменной постели, не выспался и теперь, ни трезв, ни пьян, борешься с похмельем.
Венеция - похмельный город и я опять не про восприятие ее [контекста], но просто пытаюсь собственную физиологию-отклик описать, обостряющуюся на фоне кампо и церковных башен, зарешёченных окон, витрин.
Мне хорошо здесь без всяких «но», но это словно бы проблеск в болезни, не облегчение после того, как спала температура и не поворот на излечение, а легкое забытьё без озноба, который евсе щё помнишь, как «Отче наш».
Здесь не бывает выходных, воскресений, полноценного отдыха или забытья, в Венеции я всегда помню где я и что последует дальше.
Активный фон присутствует дрожью, так как жизнь – это дрожь.
Для нынешнего человека Венеция - не город смерти или умирания, сюда приезжают жить насыщеннее, чем дома, выплеснуть здесь необходимость в расширении границ, сужающихся, подобно сосудам под воздействием сторонних веществ (климата, погоды, новостей), по возвращении.
Чего я никогда не делал в Венеции
Не кормил голубей и не фотографировался с ними
Не был на Мурано и Бурано, не посещал музеев стекла и кружев
Не поднимался ни на одну из видовых кампанил
Не принимал ванну
Не писал стихов
Не простывал
Не купался на Лидо
Не смотрел кино
Не слушал гида
Не был в Флориане
Не был в Арсенале
Не был в Местре
Не ел мороженого
Не катался на гондолах
Рассвет над Сан-Марко
lj_paslen
17-11-2017 08:15
Венеция как остывшая чашка хорошего кофе. Из неё невозможно выгнать обыденность, да и зачем выгонять вообще что-либо?
Но рядом с великолепием, странностями архитектуры и общего устройства особенно заметен залатанный, окаменелый быт. Опрятный, не бедный, какой-то выстуженный, опустошенный, охочий до схем, погодных причуд и жизненных разочарований. Точно не по проулку идёшь, но с женой разводишься.
Внутри неповторимых сочетаний, точно плесень, заводится ординарность - и это я не про однообразие улиц или же их дряхлость, или то, что всё уже произошло и осталась лишь внешняя оболочка (что тоже есть), но сугубо про свои внутренние дела, заражающиеся (заряжающиеся) вот этой утренней надсадой (по ощущениям, в Венеции почти всегда утро, даже когда вечер), когда спал плохо, долго ворочался в каменной постели, не выспался и теперь, ни трезв, ни пьян, борешься с похмельем.
Венеция - похмельный город и я опять не про восприятие ее [контекста], но просто пытаюсь собственную физиологию-отклик описать, обостряющуюся на фоне кампо и церковных башен, зарешёченных окон, витрин.
Мне хорошо здесь без всяких «но», но это словно бы проблеск в болезни, не облегчение после того, как спала температура и не поворот на излечение, а легкое забытьё без озноба, который евсе щё помнишь, как «Отче наш».
Здесь не бывает выходных, воскресений, полноценного отдыха или забытья, в Венеции я всегда помню где я и что последует дальше.
Активный фон присутствует дрожью, так как жизнь – это дрожь.
Для нынешнего человека Венеция - не город смерти или умирания, сюда приезжают жить насыщеннее, чем дома, выплеснуть здесь необходимость в расширении границ, сужающихся, подобно сосудам под воздействием сторонних веществ (климата, погоды, новостей), по возвращении.
Чего я никогда не делал в Венеции
Не кормил голубей и не фотографировался с ними
Не был на Мурано и Бурано, не посещал музеев стекла и кружев
Не поднимался ни на одну из видовых кампанил
Не принимал ванну
Не писал стихов
Не простывал
Не купался на Лидо
Не смотрел кино
Не слушал гида
Не был в Флориане
Не был в Арсенале
Не был в Местре
Не ел мороженого
Не катался на гондолах
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Венеция как остывшая чашка хорошего кофе. Из неё невозможно выгнать обыденность, да и зачем выгонять вообще что-либо?
Но рядом с великолепием, странностями архитектуры и общего устройства особенно заметен залатанный, окаменелый быт. Опрятный, не бедный, какой-то выстуженный, опустошенный, охочий до схем, погодных причуд и жизненных разочарований. Точно не по проулку идёшь, но с женой разводишься.
Внутри неповторимых сочетаний, точно плесень, заводится ординарность - и это я не про однообразие улиц или же их дряхлость, или то, что всё уже произошло и осталась лишь внешняя оболочка (что тоже есть), но сугубо про свои внутренние дела, заражающиеся (заряжающиеся) вот этой утренней надсадой (по ощущениям, в Венеции почти всегда утро, даже когда вечер), когда спал плохо, долго ворочался в каменной постели, не выспался и теперь, ни трезв, ни пьян, борешься с похмельем.
Венеция - похмельный город и я опять не про восприятие ее [контекста], но просто пытаюсь собственную физиологию-отклик описать, обостряющуюся на фоне кампо и церковных башен, зарешёченных окон, витрин.
Мне хорошо здесь без всяких «но», но это словно бы проблеск в болезни, не облегчение после того, как спала температура и не поворот на излечение, а легкое забытьё без озноба, который евсе щё помнишь, как «Отче наш».
Здесь не бывает выходных, воскресений, полноценного отдыха или забытья, в Венеции я всегда помню где я и что последует дальше.
Активный фон присутствует дрожью, так как жизнь – это дрожь.
Для нынешнего человека Венеция - не город смерти или умирания, сюда приезжают жить насыщеннее, чем дома, выплеснуть здесь необходимость в расширении границ, сужающихся, подобно сосудам под воздействием сторонних веществ (климата, погоды, новостей), по возвращении.
Чего я никогда не делал в Венеции
Не кормил голубей и не фотографировался с ними
Не был на Мурано и Бурано, не посещал музеев стекла и кружев
Не поднимался ни на одну из видовых кампанил
Не принимал ванну
Не писал стихов
Не простывал
Не купался на Лидо
Не смотрел кино
Не слушал гида
Не был в Флориане
Не был в Арсенале
Не был в Местре
Не ел мороженого
Не катался на гондолах
Рассвет над Сан-Марко
lj_paslen
17-11-2017 08:15
Венеция как остывшая чашка хорошего кофе. Из неё невозможно выгнать обыденность, да и зачем выгонять вообще что-либо?
Но рядом с великолепием, странностями архитектуры и общего устройства особенно заметен залатанный, окаменелый быт. Опрятный, не бедный, какой-то выстуженный, опустошенный, охочий до схем, погодных причуд и жизненных разочарований. Точно не по проулку идёшь, но с женой разводишься.
Внутри неповторимых сочетаний, точно плесень, заводится ординарность - и это я не про однообразие улиц или же их дряхлость, или то, что всё уже произошло и осталась лишь внешняя оболочка (что тоже есть), но сугубо про свои внутренние дела, заражающиеся (заряжающиеся) вот этой утренней надсадой (по ощущениям, в Венеции почти всегда утро, даже когда вечер), когда спал плохо, долго ворочался в каменной постели, не выспался и теперь, ни трезв, ни пьян, борешься с похмельем.
Венеция - похмельный город и я опять не про восприятие ее [контекста], но просто пытаюсь собственную физиологию-отклик описать, обостряющуюся на фоне кампо и церковных башен, зарешёченных окон, витрин.
Мне хорошо здесь без всяких «но», но это словно бы проблеск в болезни, не облегчение после того, как спала температура и не поворот на излечение, а легкое забытьё без озноба, который евсе щё помнишь, как «Отче наш».
Здесь не бывает выходных, воскресений, полноценного отдыха или забытья, в Венеции я всегда помню где я и что последует дальше.
Активный фон присутствует дрожью, так как жизнь – это дрожь.
Для нынешнего человека Венеция - не город смерти или умирания, сюда приезжают жить насыщеннее, чем дома, выплеснуть здесь необходимость в расширении границ, сужающихся, подобно сосудам под воздействием сторонних веществ (климата, погоды, новостей), по возвращении.
Чего я никогда не делал в Венеции
Не кормил голубей и не фотографировался с ними
Не был на Мурано и Бурано, не посещал музеев стекла и кружев
Не поднимался ни на одну из видовых кампанил
Не принимал ванну
Не писал стихов
Не простывал
Не купался на Лидо
Не смотрел кино
Не слушал гида
Не был в Флориане
Не был в Арсенале
Не был в Местре
Не ел мороженого
Не катался на гондолах
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Венеция как остывшая чашка хорошего кофе. Из неё невозможно выгнать обыденность, да и зачем выгонять вообще что-либо?
Но рядом с великолепием, странностями архитектуры и общего устройства особенно заметен залатанный, окаменелый быт. Опрятный, не бедный, какой-то выстуженный, опустошенный, охочий до схем, погодных причуд и жизненных разочарований. Точно не по проулку идёшь, но с женой разводишься.
Внутри неповторимых сочетаний, точно плесень, заводится ординарность - и это я не про однообразие улиц или же их дряхлость, или то, что всё уже произошло и осталась лишь внешняя оболочка (что тоже есть), но сугубо про свои внутренние дела, заражающиеся (заряжающиеся) вот этой утренней надсадой (по ощущениям, в Венеции почти всегда утро, даже когда вечер), когда спал плохо, долго ворочался в каменной постели, не выспался и теперь, ни трезв, ни пьян, борешься с похмельем.
Венеция - похмельный город и я опять не про восприятие ее [контекста], но просто пытаюсь собственную физиологию-отклик описать, обостряющуюся на фоне кампо и церковных башен, зарешёченных окон, витрин.
Мне хорошо здесь без всяких «но», но это словно бы проблеск в болезни, не облегчение после того, как спала температура и не поворот на излечение, а легкое забытьё без озноба, который евсе щё помнишь, как «Отче наш».
Здесь не бывает выходных, воскресений, полноценного отдыха или забытья, в Венеции я всегда помню где я и что последует дальше.
Активный фон присутствует дрожью, так как жизнь – это дрожь.
Для нынешнего человека Венеция - не город смерти или умирания, сюда приезжают жить насыщеннее, чем дома, выплеснуть здесь необходимость в расширении границ, сужающихся, подобно сосудам под воздействием сторонних веществ (климата, погоды, новостей), по возвращении.
Чего я никогда не делал в Венеции
Не кормил голубей и не фотографировался с ними
Не был на Мурано и Бурано, не посещал музеев стекла и кружев
Не поднимался ни на одну из видовых кампанил
Не принимал ванну
Не писал стихов
Не простывал
Не купался на Лидо
Не смотрел кино
Не слушал гида
Не был в Флориане
Не был в Арсенале
Не был в Местре
Не ел мороженого
Не катался на гондолах
Мои твиты
lj_paslen
15-11-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 02:56: «Быть самим собой благодаря себе самому, и только себе, без ограничений и до конца, - существует ли ещё какое-нибуд… https://t.co/eOKtL7yDOL
Мои твиты
lj_paslen
15-11-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 02:56: «Быть самим собой благодаря себе самому, и только себе, без ограничений и до конца, - существует ли ещё какое-нибуд… https://t.co/eOKtL7yDOL
Мои твиты
lj_paslen
14-11-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 04:54: Интересно наблюдать за тем, как путешествие по Италии выходит из осязательной памяти точно газ из постоянно сдувающ… https://t.co/qctPpGi1zm
- Вт, 04:58: В музее Ван Гога к картинам не протолкнутся. Люди надолго застывают у каждого холста. Но, если приглядеться, это не… https://t.co/KxdlR6xSWw
- Вт, 05:12: Внезапно понял чье поведение напоминают мне обнаглевшие амстердамские велосипедисты - местных чаек, непредсказуемо… https://t.co/3pDb6AE07Y
- Вт, 08:05: Музей Ван Гога в Амстердаме. Выставка "Голланды в Париже. 1789 - 1914" https://t.co/bDf3QKZ8db
Твиты из Амстердама
lj_paslen
14-11-2017 12:00
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 20:30: В центре Магна Плаза на площади Дам новогодняя ёлка подвешена под потолок. Ощущение, что она улетает в открытый космос, на глазах отбрасывая использованные ступени.
- Вс, 00:18: Иногда покупаю тут колбасу, она дорогая и, как положено, из рубленного мяса состоит (сосиски на порядок дешевле и уже нет), поэтому она здесь менее вкусная, чем в России, где колбаса совсем уже отвлечённый какой-то продуктовый симулякр из примесей с лёгким мясным привкусом...
- Вс, 06:52: Обычно я люблю ловить велосипедистов камерой, они помогают позировать городу. Но только не здесь, где стада светлячков, ох, и подкузьмили урбанисты бездушные, выпустившие джина из ящика Пандоры, распугивают прохожих и машины, точно они тут самые главные.
Очень достают и, честно говоря, мешают. Теперь нужно учитывать не только трамваи, которые ведут себя крайне корректно, и не автомобили, которые ездят медленнее пешеходов, но ещё и велосипеды, несущиеся на огромной скорости, создающие суету и разнобой. Никогда ведь не знаешь на какой узкой, кривой улочке тебя поджидает засада.
Цивилизация идёт через расширение и усложнение правил, которые пухнут вечным хлебом и не дают расслабиться, забыться. За ощущение свободы нужно платить постоянным её ограничением со всех сторон и постоянными новыми вводными, к которым пока привыкнешь - новые подоспеют. Удивительно не только это, но и нахрап, с каким эти худосочные кентавры разделяют и властвуют на улицах - точно сами никогда не ходят ногами и, оттого, не могут понять на двух ногах прямоходящих особей совсем из другого мира, замедленного и подробного. - Вс, 19:34:
Амстердамская морось похожа на поземку. Особенно в насыщенном электрическом свете. И сразу включается ощущение Рождества: она не мешает жить, просто подчёркивает одиночество - причём не только, не столько мое, но и самого города - Вс, 21:56: Рейксмузеум наваливается сразу же: вход в экспозицию (как это по-голландски!) начинается у туалета. В нём нет ощущения, присущего другим гигантским коллекциям, что упустил, пропустил, не догнал что-то самое важное: быстро устаёшь от переедания, хот, вроде бы, толком ещё и не приступал к трапезе.
- Вт, 04:54: Интересно наблюдать за тем, как путешествие по Италии выходит из осязательной памяти точно газ из постоянно сдувающегося шара. Да, что-то копотью оседает на стенках извилин, но, в основном, веселящий газ расходится, уже не оставляя следа: важно только восприятие настоящего, которое раздвигается и задвигает всё, что было до. Штирлиц прав - запоминается лишь последнее слово.
- Вт, 04:58: В Музее Ван Гога к картинам не протолкнутся. Люди надолго застывают у каждого холста. Но, если внимательно приглядеться, это - победа не зрения и художественного гения Ван Гога, а слуха: посетители, разучившиеся смотреть искусство (я не исключение - здесь запрещено фотографировать и вот я уже подвисаю без опоры под ногами восприятия) внимательно слушают аудиогиды, именно оттого медленно передвигаясь от картины к картине.
- Вт, 05:12: Внезапно понял чье поведение напоминают мне обнаглевшие амстердамские велосипедисты - местных чаек, непредсказуемо срывающихся с места и чувствующих себя полными хозяевами положения. Такое ощущение, что местные люди с великами просто взяли на вооружение поведение и повадки птиц.
- Ср, 02:56: «Быть самим собой благодаря себе самому, и только себе, без ограничений и до конца, - существует ли ещё какое-нибудь правило для искусства, ровно как и для жизни?» Ипполит Тэн «Путешествие по Италии», том 2, «Флоренция и Венеция». Перуджа, стр. 15
- Чт, 06:15: Жесть, чего уж тут: Leonardo da Vinci painting sells for $450m at auction, smashing records https://t.co/KbjepOuX1m
Музей Ван Гога в Амстердаме. Выставка "Голланды в Париже. 1789 - 1914"
lj_paslen
14-11-2017 08:05
Такая проблема: контакт с картинами совершенно отсутствует. Выставочные залы разомкнуты во внутренний двор, накрытый стеклянным колпаком – так, что всю их начинку видно с лестницы или проходов на противоположной стороне, из-за чего выгородки с холстами кажутся не слишком глубокими, иной раз попросту плоскими, открытыми зияющей пустоте.
В спину всё время умозрительно дует и невозможно остаться один на один с окнами вглубь вангоговских эмоций.
Сначала я думал, что дело – в поточном туризме: здесь всегда много посетителей, гораздо больше чем в любом другом музее, толпы идут по периметру, слушают аудиогиды, надолго застревая перед картинами с отрешённым видом; моя собственная работа восприятия оказывается заслонена чужими спинами – они не изучают картины, которые важны не сами по себе, но лишь как свидетельство чужого жизненного подвига, глобальной легенды об отверженном художнике, при жизни не продавшем ни одной картины.
Но если взять себя в руки и отрешиться от деловой, хлопотливой атмосферы, царящей в музее, начинаешь проникаться логикой экспозиции, а это ещё хуже.
Первый этаж – автопортреты Ван Гога, выставленные на фоне цветного задника с крупно показанными мазками. Тут же целый угол занимает биографическая канва – жизнь художника по датам с фотографиями родственников и мест.
В ней не хватает только «заключительного периода», последнего года, который вынесен на третий этаж.
На втором – основной корпус работ Ван Гога. Начинается он ранними работами и картинами реалистов и натуралистов второй половины XIX века, для чего «Фонд Ван Гога» приобрёл несколько холстов Бастьен-Лепажа.
Эта выгородка назвается «модели» Ван Гога и показывает, что художник возился с бедняками, его интересовала, в основном, жизнь социальных низов. Типа откуда есть пошёл на классик.
Далее, по возрастанию, идёт сам «классический» Ван Гог (тут мы уходим с внещней галереи немного вглубь второго этажа, только сейчас ненадолго оказываясь в помещении, замкнутом со всех сторон и имеющем все четыре стены).
Во-первых, «шахтёрский период», в центре которого – «Едоки картофеля» и наброски к ним.
Во-вторых, период французских скитаний, где, помимо Ван Гога, выставлены работы импрессионистов – его «друзей».
Раньше, кстати, все работы не Ван Гога, в основном, происходящие из его коллекции и собрания его брата, выставлялись отдельно на третьем, что ли, этаже.
Их не очень много и они не репрезентативны – разумеется, есть Гоген, Моне и Мане, Сера, Сислей, Писсаро, но, так же, и Одилон Ренон, например, или Пикассо, поэтому кураторы посчитали более правильным распылить их по всему музею, включив в основную экспозицию. Раз уж есть, так чтобы было.
Тем более, что доходы позволяют на аукционах приобретать новые вещи, закрывая лакуны в рассказе.
Только так «гости» привлекают меньше внимания и оказываются не самодостаточной единицей постоянной выставки, но иллюстрацией к взаимовлияниям и знакомствам.
Схожим образом, кстати, поступили и авторы новейшего варианта экспозиции в Рейксмузеуме, инсталлировав картины и скульптуры школ других стран в основной «голландский» нарратив, добавив ему не только объёма, но и объёмности.
Сравнивать всегда интересно и полезно, тем более если правильно подобрать рифмы к главной истории – тогда недостатки фондов нивелируются: ведь отныне экспонаты здесь показаны будто бы не сами по себе, а для того, чтобы подчёркивать своеобразие художественной истории Нидерландов.
Так и в Музее Ван Гога – импрессионисты помогают рассказывать историю жизни художника, которого занесло в Париж когда там цвели и пахли актуальные течения конца века и закипали основы новейшего искусства.
В этом, собственно, главная соль нынешней экспозиции – она про жизнь Ван Гога, а не про его картины и пластические достижения. Миф о художнике победил особенности его поэтики, мало кому интересной, так как героем масскульта стал человек, напряжённо искавшей истину и ставший бенефициаром аукционов и ярмарок, а не то, что он всё время делал и ради чего губил свою жизнь.
В таком рассказе картины уподоблены документации перформанса, который прошёл и существует отныне только на плёнке и в набросках. Свидетельства, конечно, важны, но не определяющи – ведь на выставках современного искусства выигрывают лишь те посетители, кто попал на выставку во время акции. Остальное – зола и пепел. Архивные страсти.
Музей Ван Гога построен как биографический роман – неслучайно начинается он именно с биографической канвы, аЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Такая проблема: контакт с картинами совершенно отсутствует. Выставочные залы разомкнуты во внутренний двор, накрытый стеклянным колпаком – так, что всю их начинку видно с лестницы или проходов на противоположной стороне, из-за чего выгородки с холстами кажутся не слишком глубокими, иной раз попросту плоскими, открытыми зияющей пустоте.
В спину всё время умозрительно дует и невозможно остаться один на один с окнами вглубь вангоговских эмоций.
Сначала я думал, что дело – в поточном туризме: здесь всегда много посетителей, гораздо больше чем в любом другом музее, толпы идут по периметру, слушают аудиогиды, надолго застревая перед картинами с отрешённым видом; моя собственная работа восприятия оказывается заслонена чужими спинами – они не изучают картины, которые важны не сами по себе, но лишь как свидетельство чужого жизненного подвига, глобальной легенды об отверженном художнике, при жизни не продавшем ни одной картины.
Но если взять себя в руки и отрешиться от деловой, хлопотливой атмосферы, царящей в музее, начинаешь проникаться логикой экспозиции, а это ещё хуже.
Первый этаж – автопортреты Ван Гога, выставленные на фоне цветного задника с крупно показанными мазками. Тут же целый угол занимает биографическая канва – жизнь художника по датам с фотографиями родственников и мест.
В ней не хватает только «заключительного периода», последнего года, который вынесен на третий этаж.
На втором – основной корпус работ Ван Гога. Начинается он ранними работами и картинами реалистов и натуралистов второй половины XIX века, для чего «Фонд Ван Гога» приобрёл несколько холстов Бастьен-Лепажа.
Эта выгородка назвается «модели» Ван Гога и показывает, что художник возился с бедняками, его интересовала, в основном, жизнь социальных низов. Типа откуда есть пошёл на классик.
Далее, по возрастанию, идёт сам «классический» Ван Гог (тут мы уходим с внещней галереи немного вглубь второго этажа, только сейчас ненадолго оказываясь в помещении, замкнутом со всех сторон и имеющем все четыре стены).
Во-первых, «шахтёрский период», в центре которого – «Едоки картофеля» и наброски к ним.
Во-вторых, период французских скитаний, где, помимо Ван Гога, выставлены работы импрессионистов – его «друзей».
Раньше, кстати, все работы не Ван Гога, в основном, происходящие из его коллекции и собрания его брата, выставлялись отдельно на третьем, что ли, этаже.
Их не очень много и они не репрезентативны – разумеется, есть Гоген, Моне и Мане, Сера, Сислей, Писсаро, но, так же, и Одилон Ренон, например, или Пикассо, поэтому кураторы посчитали более правильным распылить их по всему музею, включив в основную экспозицию. Раз уж есть, так чтобы было.
Тем более, что доходы позволяют на аукционах приобретать новые вещи, закрывая лакуны в рассказе.
Только так «гости» привлекают меньше внимания и оказываются не самодостаточной единицей постоянной выставки, но иллюстрацией к взаимовлияниям и знакомствам.
Схожим образом, кстати, поступили и авторы новейшего варианта экспозиции в Рейксмузеуме, инсталлировав картины и скульптуры школ других стран в основной «голландский» нарратив, добавив ему не только объёма, но и объёмности.
Сравнивать всегда интересно и полезно, тем более если правильно подобрать рифмы к главной истории – тогда недостатки фондов нивелируются: ведь отныне экспонаты здесь показаны будто бы не сами по себе, а для того, чтобы подчёркивать своеобразие художественной истории Нидерландов.
Так и в Музее Ван Гога – импрессионисты помогают рассказывать историю жизни художника, которого занесло в Париж когда там цвели и пахли актуальные течения конца века и закипали основы новейшего искусства.
В этом, собственно, главная соль нынешней экспозиции – она про жизнь Ван Гога, а не про его картины и пластические достижения. Миф о художнике победил особенности его поэтики, мало кому интересной, так как героем масскульта стал человек, напряжённо искавшей истину и ставший бенефициаром аукционов и ярмарок, а не то, что он всё время делал и ради чего губил свою жизнь.
В таком рассказе картины уподоблены документации перформанса, который прошёл и существует отныне только на плёнке и в набросках. Свидетельства, конечно, важны, но не определяющи – ведь на выставках современного искусства выигрывают лишь те посетители, кто попал на выставку во время акции. Остальное – зола и пепел. Архивные страсти.
Музей Ван Гога построен как биографический роман – неслучайно начинается он именно с биографической канвы, а
Музей Ван Гога в Амстердаме. Выставка "Голландцы в Париже. 1789 - 1914"
lj_paslen
14-11-2017 08:05
Такая проблема: контакт с картинами совершенно отсутствует. Выставочные залы разомкнуты во внутренний двор, накрытый стеклянным колпаком – так, что всю их начинку видно с лестницы или проходов на противоположной стороне, из-за чего выгородки с холстами кажутся не слишком глубокими, иной раз попросту плоскими, открытыми зияющей пустоте.
В спину всё время умозрительно дует и невозможно остаться один на один с окнами вглубь вангоговских эмоций.
Сначала я думал, что дело – в поточном туризме: здесь всегда много посетителей, гораздо больше чем в любом другом музее, толпы идут по периметру, слушают аудиогиды, надолго застревая перед картинами с отрешённым видом; моя собственная работа восприятия оказывается заслонена чужими спинами – они не изучают картины, которые важны не сами по себе, но лишь как свидетельство чужого жизненного подвига, глобальной легенды об отверженном художнике, при жизни не продавшем ни одной картины.
Но если взять себя в руки и отрешиться от деловой, хлопотливой атмосферы, царящей в музее, начинаешь проникаться логикой экспозиции, а это ещё хуже.
Первый этаж – автопортреты Ван Гога, выставленные на фоне цветного задника с крупно показанными мазками. Тут же целый угол занимает биографическая канва – жизнь художника по датам с фотографиями родственников и мест.
В ней не хватает только «заключительного периода», последнего года, который вынесен на третий этаж.
На втором – основной корпус работ Ван Гога. Начинается он ранними работами и картинами реалистов и натуралистов второй половины XIX века, для чего «Фонд Ван Гога» приобрёл несколько холстов Бастьен-Лепажа.
Эта выгородка назвается «модели» Ван Гога и показывает, что художник возился с бедняками, его интересовала, в основном, жизнь социальных низов. Типа откуда есть пошёл на классик.
Далее, по возрастанию, идёт сам «классический» Ван Гог (тут мы уходим с внещней галереи немного вглубь второго этажа, только сейчас ненадолго оказываясь в помещении, замкнутом со всех сторон и имеющем все четыре стены).
Во-первых, «шахтёрский период», в центре которого – «Едоки картофеля» и наброски к ним.
Во-вторых, период французских скитаний, где, помимо Ван Гога, выставлены работы импрессионистов – его «друзей».
Раньше, кстати, все работы не Ван Гога, в основном, происходящие из его коллекции и собрания его брата, выставлялись отдельно на третьем, что ли, этаже.
Их не очень много и они не репрезентативны – разумеется, есть Гоген, Моне и Мане, Сера, Сислей, Писсаро, но, так же, и Одилон Ренон, например, или Пикассо, поэтому кураторы посчитали более правильным распылить их по всему музею, включив в основную экспозицию. Раз уж есть, так чтобы было.
Тем более, что доходы позволяют на аукционах приобретать новые вещи, закрывая лакуны в рассказе.
Только так «гости» привлекают меньше внимания и оказываются не самодостаточной единицей постоянной выставки, но иллюстрацией к взаимовлияниям и знакомствам.
Схожим образом, кстати, поступили и авторы новейшего варианта экспозиции в Рейксмузеуме, инсталлировав картины и скульптуры школ других стран в основной «голландский» нарратив, добавив ему не только объёма, но и объёмности.
Сравнивать всегда интересно и полезно, тем более если правильно подобрать рифмы к главной истории – тогда недостатки фондов нивелируются: ведь отныне экспонаты здесь показаны будто бы не сами по себе, а для того, чтобы подчёркивать своеобразие художественной истории Нидерландов.
Так и в Музее Ван Гога – импрессионисты помогают рассказывать историю жизни художника, которого занесло в Париж когда там цвели и пахли актуальные течения конца века и закипали основы новейшего искусства.
В этом, собственно, главная соль нынешней экспозиции – она про жизнь Ван Гога, а не про его картины и пластические достижения. Миф о художнике победил особенности его поэтики, мало кому интересной, так как героем масскульта стал человек, напряжённо искавшей истину и ставший бенефициаром аукционов и ярмарок, а не то, что он всё время делал и ради чего губил свою жизнь.
В таком рассказе картины уподоблены документации перформанса, который прошёл и существует отныне только на плёнке и в набросках. Свидетельства, конечно, важны, но не определяющи – ведь на выставках современного искусства выигрывают лишь те посетители, кто попал на выставку во время акции. Остальное – зола и пепел. Архивные страсти.
Музей Ван Гога построен как биографический роман – неслучайно начинается он именно с биографической канвы, аЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Такая проблема: контакт с картинами совершенно отсутствует. Выставочные залы разомкнуты во внутренний двор, накрытый стеклянным колпаком – так, что всю их начинку видно с лестницы или проходов на противоположной стороне, из-за чего выгородки с холстами кажутся не слишком глубокими, иной раз попросту плоскими, открытыми зияющей пустоте.
В спину всё время умозрительно дует и невозможно остаться один на один с окнами вглубь вангоговских эмоций.
Сначала я думал, что дело – в поточном туризме: здесь всегда много посетителей, гораздо больше чем в любом другом музее, толпы идут по периметру, слушают аудиогиды, надолго застревая перед картинами с отрешённым видом; моя собственная работа восприятия оказывается заслонена чужими спинами – они не изучают картины, которые важны не сами по себе, но лишь как свидетельство чужого жизненного подвига, глобальной легенды об отверженном художнике, при жизни не продавшем ни одной картины.
Но если взять себя в руки и отрешиться от деловой, хлопотливой атмосферы, царящей в музее, начинаешь проникаться логикой экспозиции, а это ещё хуже.
Первый этаж – автопортреты Ван Гога, выставленные на фоне цветного задника с крупно показанными мазками. Тут же целый угол занимает биографическая канва – жизнь художника по датам с фотографиями родственников и мест.
В ней не хватает только «заключительного периода», последнего года, который вынесен на третий этаж.
На втором – основной корпус работ Ван Гога. Начинается он ранними работами и картинами реалистов и натуралистов второй половины XIX века, для чего «Фонд Ван Гога» приобрёл несколько холстов Бастьен-Лепажа.
Эта выгородка назвается «модели» Ван Гога и показывает, что художник возился с бедняками, его интересовала, в основном, жизнь социальных низов. Типа откуда есть пошёл на классик.
Далее, по возрастанию, идёт сам «классический» Ван Гог (тут мы уходим с внещней галереи немного вглубь второго этажа, только сейчас ненадолго оказываясь в помещении, замкнутом со всех сторон и имеющем все четыре стены).
Во-первых, «шахтёрский период», в центре которого – «Едоки картофеля» и наброски к ним.
Во-вторых, период французских скитаний, где, помимо Ван Гога, выставлены работы импрессионистов – его «друзей».
Раньше, кстати, все работы не Ван Гога, в основном, происходящие из его коллекции и собрания его брата, выставлялись отдельно на третьем, что ли, этаже.
Их не очень много и они не репрезентативны – разумеется, есть Гоген, Моне и Мане, Сера, Сислей, Писсаро, но, так же, и Одилон Ренон, например, или Пикассо, поэтому кураторы посчитали более правильным распылить их по всему музею, включив в основную экспозицию. Раз уж есть, так чтобы было.
Тем более, что доходы позволяют на аукционах приобретать новые вещи, закрывая лакуны в рассказе.
Только так «гости» привлекают меньше внимания и оказываются не самодостаточной единицей постоянной выставки, но иллюстрацией к взаимовлияниям и знакомствам.
Схожим образом, кстати, поступили и авторы новейшего варианта экспозиции в Рейксмузеуме, инсталлировав картины и скульптуры школ других стран в основной «голландский» нарратив, добавив ему не только объёма, но и объёмности.
Сравнивать всегда интересно и полезно, тем более если правильно подобрать рифмы к главной истории – тогда недостатки фондов нивелируются: ведь отныне экспонаты здесь показаны будто бы не сами по себе, а для того, чтобы подчёркивать своеобразие художественной истории Нидерландов.
Так и в Музее Ван Гога – импрессионисты помогают рассказывать историю жизни художника, которого занесло в Париж когда там цвели и пахли актуальные течения конца века и закипали основы новейшего искусства.
В этом, собственно, главная соль нынешней экспозиции – она про жизнь Ван Гога, а не про его картины и пластические достижения. Миф о художнике победил особенности его поэтики, мало кому интересной, так как героем масскульта стал человек, напряжённо искавшей истину и ставший бенефициаром аукционов и ярмарок, а не то, что он всё время делал и ради чего губил свою жизнь.
В таком рассказе картины уподоблены документации перформанса, который прошёл и существует отныне только на плёнке и в набросках. Свидетельства, конечно, важны, но не определяющи – ведь на выставках современного искусства выигрывают лишь те посетители, кто попал на выставку во время акции. Остальное – зола и пепел. Архивные страсти.
Музей Ван Гога построен как биографический роман – неслучайно начинается он именно с биографической канвы, а
Музей Ван Гога в Амстердаме. Выставка "Голланды в Париже. 1789 - 1914"
lj_paslen
14-11-2017 08:05
Такая проблема: контакт с картинами совершенно отсутствует. Выставочные залы разомкнуты во внутренний двор, накрытый стеклянным колпаком – так, что всю их начинку видно с лестницы или проходов на противоположной стороне, из-за чего выгородки с холстами кажутся не слишком глубокими, иной раз попросту плоскими, открытыми зияющей пустоте.
В спину всё время умозрительно дует и невозможно остаться один на один с окнами вглубь вангоговских эмоций.
Сначала я думал, что дело – в поточном туризме: здесь всегда много посетителей, гораздо больше чем в любом другом музее, толпы идут по периметру, слушают аудиогиды, надолго застревая перед картинами с отрешённым видом; моя собственная работа восприятия оказывается заслонена чужими спинами – они не изучают картины, которые важны не сами по себе, но лишь как свидетельство чужого жизненного подвига, глобальной легенды об отверженном художнике, при жизни не продавшем ни одной картины.
Но если взять себя в руки и отрешиться от деловой, хлопотливой атмосферы, царящей в музее, начинаешь проникаться логикой экспозиции, а это ещё хуже.
Первый этаж – автопортреты Ван Гога, выставленные на фоне цветного задника с крупно показанными мазками. Тут же целый угол занимает биографическая канва – жизнь художника по датам с фотографиями родственников и мест.
В ней не хватает только «заключительного периода», последнего года, который вынесен на третий этаж.
На втором – основной корпус работ Ван Гога. Начинается он ранними работами и картинами реалистов и натуралистов второй половины XIX века, для чего «Фонд Ван Гога» приобрёл несколько холстов Бастьен-Лепажа.
Эта выгородка назвается «модели» Ван Гога и показывает, что художник возился с бедняками, его интересовала, в основном, жизнь социальных низов. Типа откуда есть пошёл на классик.
Далее, по возрастанию, идёт сам «классический» Ван Гог (тут мы уходим с внещней галереи немного вглубь второго этажа, только сейчас ненадолго оказываясь в помещении, замкнутом со всех сторон и имеющем все четыре стены).
Во-первых, «шахтёрский период», в центре которого – «Едоки картофеля» и наброски к ним.
Во-вторых, период французских скитаний, где, помимо Ван Гога, выставлены работы импрессионистов – его «друзей».
Раньше, кстати, все работы не Ван Гога, в основном, происходящие из его коллекции и собрания его брата, выставлялись отдельно на третьем, что ли, этаже.
Их не очень много и они не репрезентативны – разумеется, есть Гоген, Моне и Мане, Сера, Сислей, Писсаро, но, так же, и Одилон Ренон, например, или Пикассо, поэтому кураторы посчитали более правильным распылить их по всему музею, включив в основную экспозицию. Раз уж есть, так чтобы было.
Тем более, что доходы позволяют на аукционах приобретать новые вещи, закрывая лакуны в рассказе.
Только так «гости» привлекают меньше внимания и оказываются не самодостаточной единицей постоянной выставки, но иллюстрацией к взаимовлияниям и знакомствам.
Схожим образом, кстати, поступили и авторы новейшего варианта экспозиции в Рейксмузеуме, инсталлировав картины и скульптуры школ других стран в основной «голландский» нарратив, добавив ему не только объёма, но и объёмности.
Сравнивать всегда интересно и полезно, тем более если правильно подобрать рифмы к главной истории – тогда недостатки фондов нивелируются: ведь отныне экспонаты здесь показаны будто бы не сами по себе, а для того, чтобы подчёркивать своеобразие художественной истории Нидерландов.
Так и в Музее Ван Гога – импрессионисты помогают рассказывать историю жизни художника, которого занесло в Париж когда там цвели и пахли актуальные течения конца века и закипали основы новейшего искусства.
В этом, собственно, главная соль нынешней экспозиции – она про жизнь Ван Гога, а не про его картины и пластические достижения. Миф о художнике победил особенности его поэтики, мало кому интересной, так как героем масскульта стал человек, напряжённо искавшей истину и ставший бенефициаром аукционов и ярмарок, а не то, что он всё время делал и ради чего губил свою жизнь.
В таком рассказе картины уподоблены документации перформанса, который прошёл и существует отныне только на плёнке и в набросках. Свидетельства, конечно, важны, но не определяющи – ведь на выставках современного искусства выигрывают лишь те посетители, кто попал на выставку во время акции. Остальное – зола и пепел. Архивные страсти.
Музей Ван Гога построен как биографический роман – неслучайно начинается он именно с биографической канвы, аЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Такая проблема: контакт с картинами совершенно отсутствует. Выставочные залы разомкнуты во внутренний двор, накрытый стеклянным колпаком – так, что всю их начинку видно с лестницы или проходов на противоположной стороне, из-за чего выгородки с холстами кажутся не слишком глубокими, иной раз попросту плоскими, открытыми зияющей пустоте.
В спину всё время умозрительно дует и невозможно остаться один на один с окнами вглубь вангоговских эмоций.
Сначала я думал, что дело – в поточном туризме: здесь всегда много посетителей, гораздо больше чем в любом другом музее, толпы идут по периметру, слушают аудиогиды, надолго застревая перед картинами с отрешённым видом; моя собственная работа восприятия оказывается заслонена чужими спинами – они не изучают картины, которые важны не сами по себе, но лишь как свидетельство чужого жизненного подвига, глобальной легенды об отверженном художнике, при жизни не продавшем ни одной картины.
Но если взять себя в руки и отрешиться от деловой, хлопотливой атмосферы, царящей в музее, начинаешь проникаться логикой экспозиции, а это ещё хуже.
Первый этаж – автопортреты Ван Гога, выставленные на фоне цветного задника с крупно показанными мазками. Тут же целый угол занимает биографическая канва – жизнь художника по датам с фотографиями родственников и мест.
В ней не хватает только «заключительного периода», последнего года, который вынесен на третий этаж.
На втором – основной корпус работ Ван Гога. Начинается он ранними работами и картинами реалистов и натуралистов второй половины XIX века, для чего «Фонд Ван Гога» приобрёл несколько холстов Бастьен-Лепажа.
Эта выгородка назвается «модели» Ван Гога и показывает, что художник возился с бедняками, его интересовала, в основном, жизнь социальных низов. Типа откуда есть пошёл на классик.
Далее, по возрастанию, идёт сам «классический» Ван Гог (тут мы уходим с внещней галереи немного вглубь второго этажа, только сейчас ненадолго оказываясь в помещении, замкнутом со всех сторон и имеющем все четыре стены).
Во-первых, «шахтёрский период», в центре которого – «Едоки картофеля» и наброски к ним.
Во-вторых, период французских скитаний, где, помимо Ван Гога, выставлены работы импрессионистов – его «друзей».
Раньше, кстати, все работы не Ван Гога, в основном, происходящие из его коллекции и собрания его брата, выставлялись отдельно на третьем, что ли, этаже.
Их не очень много и они не репрезентативны – разумеется, есть Гоген, Моне и Мане, Сера, Сислей, Писсаро, но, так же, и Одилон Ренон, например, или Пикассо, поэтому кураторы посчитали более правильным распылить их по всему музею, включив в основную экспозицию. Раз уж есть, так чтобы было.
Тем более, что доходы позволяют на аукционах приобретать новые вещи, закрывая лакуны в рассказе.
Только так «гости» привлекают меньше внимания и оказываются не самодостаточной единицей постоянной выставки, но иллюстрацией к взаимовлияниям и знакомствам.
Схожим образом, кстати, поступили и авторы новейшего варианта экспозиции в Рейксмузеуме, инсталлировав картины и скульптуры школ других стран в основной «голландский» нарратив, добавив ему не только объёма, но и объёмности.
Сравнивать всегда интересно и полезно, тем более если правильно подобрать рифмы к главной истории – тогда недостатки фондов нивелируются: ведь отныне экспонаты здесь показаны будто бы не сами по себе, а для того, чтобы подчёркивать своеобразие художественной истории Нидерландов.
Так и в Музее Ван Гога – импрессионисты помогают рассказывать историю жизни художника, которого занесло в Париж когда там цвели и пахли актуальные течения конца века и закипали основы новейшего искусства.
В этом, собственно, главная соль нынешней экспозиции – она про жизнь Ван Гога, а не про его картины и пластические достижения. Миф о художнике победил особенности его поэтики, мало кому интересной, так как героем масскульта стал человек, напряжённо искавшей истину и ставший бенефициаром аукционов и ярмарок, а не то, что он всё время делал и ради чего губил свою жизнь.
В таком рассказе картины уподоблены документации перформанса, который прошёл и существует отныне только на плёнке и в набросках. Свидетельства, конечно, важны, но не определяющи – ведь на выставках современного искусства выигрывают лишь те посетители, кто попал на выставку во время акции. Остальное – зола и пепел. Архивные страсти.
Музей Ван Гога построен как биографический роман – неслучайно начинается он именно с биографической канвы, а
Мои твиты
lj_paslen
13-11-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 19:34: Амстердамская морось похожа на поземку. Особенно в насыщенном электрическом свете. И сразу включается ощущение Рожд… https://t.co/kUEtaxLGsi
- Вс, 21:56: Рейксмузеум наваливается сразу же: вход в экспозицию (как это по-голландски!) начинается у туалета. В нём нет ощуще… https://t.co/HOfcVng9QG
- Пн, 00:03: Рейксмузеум как главное хранилище голландской идентичности https://t.co/ZdoT8LD09m
Мои твиты
lj_paslen
13-11-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 19:34: Амстердамская морось похожа на поземку. Особенно в насыщенном электрическом свете. И сразу включается ощущение Рожд… https://t.co/kUEtaxLGsi
- Вс, 21:56: Рейксмузеум наваливается сразу же: вход в экспозицию (как это по-голландски!) начинается у туалета. В нём нет ощуще… https://t.co/HOfcVng9QG
- Пн, 00:03: Рейксмузеум как главное хранилище голландской идентичности https://t.co/ZdoT8LD09m
Рейксмузеум как главное хранилище голландской идентичности
lj_paslen
13-11-2017 00:03
Когда 17 лет назад, накануне Миллениума, я первый раз попал в Рейксмузеум, он был сугубо художественным музеем: картины, да скульптуры, и только. Очень хорошо помню ощущение провинциальной затхлости в нём, возникающее всюду, где есть масса «малых голландцев», распространяющих тёмный свет.
Дело не в самом музее (голландские искусствоведы, кураторы и специалисты – вместе с французскими и английскими – едва ли не самые продвинутые в Европе), но в особенностях местного искусства, которое, если помните Эрмитаж, идёт не только после итальянского, но даже и после французского, немецкого, где-нибудь вместе с бельгийским. До Шатрового зала ещё добраться нужно, преодолев искусы не только живописи и пластики истории европейского искусства, но и дворцовых покоев Зимнего дворца.
После моего визита, Рейксмузеум закрыли на глобальную реконструкцию и ребрендинг: изначальное здание законсервировали с помощью стекла и дополнительных площадей, перекрыли внутренние дворы, куда вынесли входную зону (теперь она отчасти напоминает луврские дворы, но только без статуй), исторические галереи дополнили новыми залами и вместительным подвальным этажом, который теперь стал чуть ли не главным (по крайней мере, для меня), так как именно там теперь «итальянцы».
Старое здание теперь спорит с новыми объёмами, в которое отныне вписано. Ценной оказывается не только древняя древность, но и относительно новая «старость»: разумеется, Рейксмузеум – детище XIX века (основан в 1808 году братом Наполеона, а эмблематическое здание, ставшее не только символом, но и сутью главного голландского собрания, построено в 1877 – 1885), во времена, когда все страны обзаводились институциями самосознания, выполненными в эклектическом историческом стиле, заимствующем микс элементов предыдущих эпох для создания подчёркнутой торжественности (у нас под эту тенденцию легко подпадают и Пушкинский музей и Исторический).
В начале XXI века всё, что старше 50 – 70 лет становится историей, не говоря уже о проявлениях «железного века», который почти на глазах идёт ко дну непрозрачности, слипаясь не с современностью, а с классицизмом и даже барокко-рококо XVIII и даже XVII веков.
Я-то ещё помню совсем другую географию исторического времени и восприятие XIX века как почти буквального вчера, последствия которого задавали очертания, в том числе и последней четверти ХХ века. Теперь всё изменилось и вчерашнее стало позавчерашней потемневшей пористой льдиной, едва различимой у линии горизонта.
Схожую процедуру, которую хочется назвать «наглядной консервацией» (видимо, это голландская мода такая) проделали с соседским Стеделиком – его исторические фасады теперь тоже за стеклом – чтобы визит в музей вмещал не только коллекции, но и кафе с магазинами, так естественно вошедшими в раздвинувшиеся стеклянные пустоши.
Музейная площадь, на которую выходят здания четырёх центровых амстердамских музеев, до сих пор формируется. Это огромный, неудобоваримый пустырь (сейчас на нём заливают каток), легко выдерживающий когда от него откусывают большие застеклённые куски.
У Мюсёмплейн есть границы и очертания, но нет нутрянки. Есть подземный паркинг и супермаркет снизу и музейный магазин, а также кафешки по краям – вся эта разверстая рана, странным образом, противостоит регулярной застройке остального Амстердама. В нём, впрочем, много парков, промежутков и внутренних остановок и отдельных кварталов.
Рейксмузеум пережил и ребрендинг, просквозивший по касательной. Длинное, неудобоговоримое и еще более неудобопишущее название разбили на два отдельных слова, он теперь, что ли, Рейкс?
Однако, больше всего изменилась сама экспозиция, концептуально расширившись до каких-то совершенно передовых границ.
Понятно же, что голландская живопись менее интересна, чем голландская история и жизнь, ибо предельно конкретна (частна, детальна) и, при этом, изобильна.
Больших голландцев (как и больших русских, турецких, каких угодно) всегда меньше, чем малых или летучих.
За исключением исключений (они в Рейксе выделены в главную «Галерею славы» исторического третьего этажа, как и раньше открывающуюся залом «Ночного дозора» и других лучших цеховых и парадных портретов, продолженную закутком Рембрандта в пять картин, закутком широкоформатных пейзажей Рейнолдса, закутком Вермейера, в котором больше теперь Коха и Тер Боха, закуток Стейна и портретов, где главный, конечно же Хальс, отдельная выгородка для триптиха Луки Лейденского (шедевр лучезарности временно перенесён из лейденского Музея де Лакенхал, сейчас закрытого на реконструкцию), которым большие голландцы тоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Когда 17 лет назад, накануне Миллениума, я первый раз попал в Рейксмузеум, он был сугубо художественным музеем: картины, да скульптуры, и только. Очень хорошо помню ощущение провинциальной затхлости в нём, возникающее всюду, где есть масса «малых голландцев», распространяющих тёмный свет.
Дело не в самом музее (голландские искусствоведы, кураторы и специалисты – вместе с французскими и английскими – едва ли не самые продвинутые в Европе), но в особенностях местного искусства, которое, если помните Эрмитаж, идёт не только после итальянского, но даже и после французского, немецкого, где-нибудь вместе с бельгийским. До Шатрового зала ещё добраться нужно, преодолев искусы не только живописи и пластики истории европейского искусства, но и дворцовых покоев Зимнего дворца.
После моего визита, Рейксмузеум закрыли на глобальную реконструкцию и ребрендинг: изначальное здание законсервировали с помощью стекла и дополнительных площадей, перекрыли внутренние дворы, куда вынесли входную зону (теперь она отчасти напоминает луврские дворы, но только без статуй), исторические галереи дополнили новыми залами и вместительным подвальным этажом, который теперь стал чуть ли не главным (по крайней мере, для меня), так как именно там теперь «итальянцы».
Старое здание теперь спорит с новыми объёмами, в которое отныне вписано. Ценной оказывается не только древняя древность, но и относительно новая «старость»: разумеется, Рейксмузеум – детище XIX века (основан в 1808 году братом Наполеона, а эмблематическое здание, ставшее не только символом, но и сутью главного голландского собрания, построено в 1877 – 1885), во времена, когда все страны обзаводились институциями самосознания, выполненными в эклектическом историческом стиле, заимствующем микс элементов предыдущих эпох для создания подчёркнутой торжественности (у нас под эту тенденцию легко подпадают и Пушкинский музей и Исторический).
В начале XXI века всё, что старше 50 – 70 лет становится историей, не говоря уже о проявлениях «железного века», который почти на глазах идёт ко дну непрозрачности, слипаясь не с современностью, а с классицизмом и даже барокко-рококо XVIII и даже XVII веков.
Я-то ещё помню совсем другую географию исторического времени и восприятие XIX века как почти буквального вчера, последствия которого задавали очертания, в том числе и последней четверти ХХ века. Теперь всё изменилось и вчерашнее стало позавчерашней потемневшей пористой льдиной, едва различимой у линии горизонта.
Схожую процедуру, которую хочется назвать «наглядной консервацией» (видимо, это голландская мода такая) проделали с соседским Стеделиком – его исторические фасады теперь тоже за стеклом – чтобы визит в музей вмещал не только коллекции, но и кафе с магазинами, так естественно вошедшими в раздвинувшиеся стеклянные пустоши.
Музейная площадь, на которую выходят здания четырёх центровых амстердамских музеев, до сих пор формируется. Это огромный, неудобоваримый пустырь (сейчас на нём заливают каток), легко выдерживающий когда от него откусывают большие застеклённые куски.
У Мюсёмплейн есть границы и очертания, но нет нутрянки. Есть подземный паркинг и супермаркет снизу и музейный магазин, а также кафешки по краям – вся эта разверстая рана, странным образом, противостоит регулярной застройке остального Амстердама. В нём, впрочем, много парков, промежутков и внутренних остановок и отдельных кварталов.
Рейксмузеум пережил и ребрендинг, просквозивший по касательной. Длинное, неудобоговоримое и еще более неудобопишущее название разбили на два отдельных слова, он теперь, что ли, Рейкс?
Однако, больше всего изменилась сама экспозиция, концептуально расширившись до каких-то совершенно передовых границ.
Понятно же, что голландская живопись менее интересна, чем голландская история и жизнь, ибо предельно конкретна (частна, детальна) и, при этом, изобильна.
Больших голландцев (как и больших русских, турецких, каких угодно) всегда меньше, чем малых или летучих.
За исключением исключений (они в Рейксе выделены в главную «Галерею славы» исторического третьего этажа, как и раньше открывающуюся залом «Ночного дозора» и других лучших цеховых и парадных портретов, продолженную закутком Рембрандта в пять картин, закутком широкоформатных пейзажей Рейнолдса, закутком Вермейера, в котором больше теперь Коха и Тер Боха, закуток Стейна и портретов, где главный, конечно же Хальс, отдельная выгородка для триптиха Луки Лейденского (шедевр лучезарности временно перенесён из лейденского Музея де Лакенхал, сейчас закрытого на реконструкцию), которым большие голландцы то
Рейксмузеум как главное хранилище голландской идентичности
lj_paslen
13-11-2017 00:03
Когда 17 лет назад, накануне Миллениума, я первый раз попал в Рейксмузеум, он был сугубо художественным музеем: картины, да скульптуры, и только. Очень хорошо помню ощущение провинциальной затхлости в нём, возникающее всюду, где есть масса «малых голландцев», распространяющих тёмный свет.
Дело не в самом музее (голландские искусствоведы, кураторы и специалисты – вместе с французскими и английскими – едва ли не самые продвинутые в Европе), но в особенностях местного искусства, которое, если помните Эрмитаж, идёт не только после итальянского, но даже и после французского, немецкого, где-нибудь вместе с бельгийским. До Шатрового зала ещё добраться нужно, преодолев искусы не только живописи и пластики истории европейского искусства, но и дворцовых покоев Зимнего дворца.
После моего визита, Рейксмузеум закрыли на глобальную реконструкцию и ребрендинг: изначальное здание законсервировали с помощью стекла и дополнительных площадей, перекрыли внутренние дворы, куда вынесли входную зону (теперь она отчасти напоминает луврские дворы, но только без статуй), исторические галереи дополнили новыми залами и вместительным подвальным этажом, который теперь стал чуть ли не главным (по крайней мере, для меня), так как именно там теперь «итальянцы».
Старое здание теперь спорит с новыми объёмами, в которое отныне вписано. Ценной оказывается не только древняя древность, но и относительно новая «старость»: разумеется, Рейксмузеум – детище XIX века (основан в 1808 году братом Наполеона, а эмблематическое здание, ставшее не только символом, но и сутью главного голландского собрания, построено в 1877 – 1885), во времена, когда все страны обзаводились институциями самосознания, выполненными в эклектическом историческом стиле, заимствующем микс элементов предыдущих эпох для создания подчёркнутой торжественности (у нас под эту тенденцию легко подпадают и Пушкинский музей и Исторический).
В начале XXI века всё, что старше 50 – 70 лет становится историей, не говоря уже о проявлениях «железного века», который почти на глазах идёт ко дну непрозрачности, слипаясь не с современностью, а с классицизмом и даже барокко-рококо XVIII и даже XVII веков.
Я-то ещё помню совсем другую географию исторического времени и восприятие XIX века как почти буквального вчера, последствия которого задавали очертания, в том числе и последней четверти ХХ века. Теперь всё изменилось и вчерашнее стало позавчерашней потемневшей пористой льдиной, едва различимой у линии горизонта.
Схожую процедуру, которую хочется назвать «наглядной консервацией» (видимо, это голландская мода такая) проделали с соседским Стеделиком – его исторические фасады теперь тоже за стеклом – чтобы визит в музей вмещал не только коллекции, но и кафе с магазинами, так естественно вошедшими в раздвинувшиеся стеклянные пустоши.
Музейная площадь, на которую выходят здания четырёх центровых амстердамских музеев, до сих пор формируется. Это огромный, неудобоваримый пустырь (сейчас на нём заливают каток), легко выдерживающий когда от него откусывают большие застеклённые куски.
У Мюсёмплейн есть границы и очертания, но нет нутрянки. Есть подземный паркинг и супермаркет снизу и музейный магазин, а также кафешки по краям – вся эта разверстая рана, странным образом, противостоит регулярной застройке остального Амстердама. В нём, впрочем, много парков, промежутков и внутренних остановок и отдельных кварталов.
Рейксмузеум пережил и ребрендинг, просквозивший по касательной. Длинное, неудобоговоримое и еще более неудобопишущее название разбили на два отдельных слова, он теперь, что ли, Рейкс?
Однако, больше всего изменилась сама экспозиция, концептуально расширившись до каких-то совершенно передовых границ.
Понятно же, что голландская живопись менее интересна, чем голландская история и жизнь, ибо предельно конкретна (частна, детальна) и, при этом, изобильна.
Больших голландцев (как и больших русских, турецких, каких угодно) всегда меньше, чем малых или летучих.
За исключением исключений (они в Рейксе выделены в главную «Галерею славы» исторического третьего этажа, как и раньше открывающуюся залом «Ночного дозора» и других лучших цеховых и парадных портретов, продолженную закутком Рембрандта в пять картин, закутком широкоформатных пейзажей Рейнолдса, закутком Вермейера, в котором больше теперь Коха и Тер Боха, закуток Стейна и портретов, где главный, конечно же Хальс, отдельная выгородка для триптиха Луки Лейденского (шедевр лучезарности временно перенесён из лейденского Музея де Лакенхал, сейчас закрытого на реконструкцию), которым большие голландцы тоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Когда 17 лет назад, накануне Миллениума, я первый раз попал в Рейксмузеум, он был сугубо художественным музеем: картины, да скульптуры, и только. Очень хорошо помню ощущение провинциальной затхлости в нём, возникающее всюду, где есть масса «малых голландцев», распространяющих тёмный свет.
Дело не в самом музее (голландские искусствоведы, кураторы и специалисты – вместе с французскими и английскими – едва ли не самые продвинутые в Европе), но в особенностях местного искусства, которое, если помните Эрмитаж, идёт не только после итальянского, но даже и после французского, немецкого, где-нибудь вместе с бельгийским. До Шатрового зала ещё добраться нужно, преодолев искусы не только живописи и пластики истории европейского искусства, но и дворцовых покоев Зимнего дворца.
После моего визита, Рейксмузеум закрыли на глобальную реконструкцию и ребрендинг: изначальное здание законсервировали с помощью стекла и дополнительных площадей, перекрыли внутренние дворы, куда вынесли входную зону (теперь она отчасти напоминает луврские дворы, но только без статуй), исторические галереи дополнили новыми залами и вместительным подвальным этажом, который теперь стал чуть ли не главным (по крайней мере, для меня), так как именно там теперь «итальянцы».
Старое здание теперь спорит с новыми объёмами, в которое отныне вписано. Ценной оказывается не только древняя древность, но и относительно новая «старость»: разумеется, Рейксмузеум – детище XIX века (основан в 1808 году братом Наполеона, а эмблематическое здание, ставшее не только символом, но и сутью главного голландского собрания, построено в 1877 – 1885), во времена, когда все страны обзаводились институциями самосознания, выполненными в эклектическом историческом стиле, заимствующем микс элементов предыдущих эпох для создания подчёркнутой торжественности (у нас под эту тенденцию легко подпадают и Пушкинский музей и Исторический).
В начале XXI века всё, что старше 50 – 70 лет становится историей, не говоря уже о проявлениях «железного века», который почти на глазах идёт ко дну непрозрачности, слипаясь не с современностью, а с классицизмом и даже барокко-рококо XVIII и даже XVII веков.
Я-то ещё помню совсем другую географию исторического времени и восприятие XIX века как почти буквального вчера, последствия которого задавали очертания, в том числе и последней четверти ХХ века. Теперь всё изменилось и вчерашнее стало позавчерашней потемневшей пористой льдиной, едва различимой у линии горизонта.
Схожую процедуру, которую хочется назвать «наглядной консервацией» (видимо, это голландская мода такая) проделали с соседским Стеделиком – его исторические фасады теперь тоже за стеклом – чтобы визит в музей вмещал не только коллекции, но и кафе с магазинами, так естественно вошедшими в раздвинувшиеся стеклянные пустоши.
Музейная площадь, на которую выходят здания четырёх центровых амстердамских музеев, до сих пор формируется. Это огромный, неудобоваримый пустырь (сейчас на нём заливают каток), легко выдерживающий когда от него откусывают большие застеклённые куски.
У Мюсёмплейн есть границы и очертания, но нет нутрянки. Есть подземный паркинг и супермаркет снизу и музейный магазин, а также кафешки по краям – вся эта разверстая рана, странным образом, противостоит регулярной застройке остального Амстердама. В нём, впрочем, много парков, промежутков и внутренних остановок и отдельных кварталов.
Рейксмузеум пережил и ребрендинг, просквозивший по касательной. Длинное, неудобоговоримое и еще более неудобопишущее название разбили на два отдельных слова, он теперь, что ли, Рейкс?
Однако, больше всего изменилась сама экспозиция, концептуально расширившись до каких-то совершенно передовых границ.
Понятно же, что голландская живопись менее интересна, чем голландская история и жизнь, ибо предельно конкретна (частна, детальна) и, при этом, изобильна.
Больших голландцев (как и больших русских, турецких, каких угодно) всегда меньше, чем малых или летучих.
За исключением исключений (они в Рейксе выделены в главную «Галерею славы» исторического третьего этажа, как и раньше открывающуюся залом «Ночного дозора» и других лучших цеховых и парадных портретов, продолженную закутком Рембрандта в пять картин, закутком широкоформатных пейзажей Рейнолдса, закутком Вермейера, в котором больше теперь Коха и Тер Боха, закуток Стейна и портретов, где главный, конечно же Хальс, отдельная выгородка для триптиха Луки Лейденского (шедевр лучезарности временно перенесён из лейденского Музея де Лакенхал, сейчас закрытого на реконструкцию), которым большие голландцы то
Рейксмузеум как главное хранилище голландской идентичности
lj_paslen
13-11-2017 00:03
Когда 17 лет назад, накануне Миллениума, я первый раз попал в Рейксмузеум, он был сугубо художественным музеем: картины, да скульптуры, и только. Очень хорошо помню ощущение провинциальной затхлости в нём, возникающее всюду, где есть масса «малых голландцев», распространяющих тёмный свет.
Дело не в самом музее (голландские искусствоведы, кураторы и специалисты – вместе с французскими и английскими – едва ли не самые продвинутые в Европе), но в особенностях местного искусства, которое, если помните Эрмитаж, идёт не только после итальянского, но даже и после французского, немецкого, где-нибудь вместе с бельгийским. До Шатрового зала ещё добраться нужно, преодолев искусы не только живописи и пластики истории европейского искусства, но и дворцовых покоев Зимнего дворца.
После моего визита, Рейксмузеум закрыли на глобальную реконструкцию и ребрендинг: изначальное здание законсервировали с помощью стекла и дополнительных площадей, перекрыли внутренние дворы, куда вынесли входную зону (теперь она отчасти напоминает луврские дворы, но только без статуй), исторические галереи дополнили новыми залами и вместительным подвальным этажом, который теперь стал чуть ли не главным (по крайней мере, для меня), так как именно там теперь «итальянцы».
Старое здание теперь спорит с новыми объёмами, в которое отныне вписано. Ценной оказывается не только древняя древность, но и относительно новая «старость»: разумеется, Рейксмузеум – детище XIX века (основан в 1808 году братом Наполеона, а эмблематическое здание, ставшее не только символом, но и сутью главного голландского собрания, построено в 1877 – 1885), во времена, когда все страны обзаводились институциями самосознания, выполненными в эклектическом историческом стиле, заимствующем микс элементов предыдущих эпох для создания подчёркнутой торжественности (у нас под эту тенденцию легко подпадают и Пушкинский музей и Исторический).
В начале XXI века всё, что старше 50 – 70 лет становится историей, не говоря уже о проявлениях «железного века», который почти на глазах идёт ко дну непрозрачности, слипаясь не с современностью, а с классицизмом и даже барокко-рококо XVIII и даже XVII веков.
Я-то ещё помню совсем другую географию исторического времени и восприятие XIX века как почти буквального вчера, последствия которого задавали очертания, в том числе и последней четверти ХХ века. Теперь всё изменилось и вчерашнее стало позавчерашней потемневшей пористой льдиной, едва различимой у линии горизонта.
Схожую процедуру, которую хочется назвать «наглядной консервацией» (видимо, это голландская мода такая) проделали с соседским Стеделиком – его исторические фасады теперь тоже за стеклом – чтобы визит в музей вмещал не только коллекции, но и кафе с магазинами, так естественно вошедшими в раздвинувшиеся стеклянные пустоши.
Музейная площадь, на которую выходят здания четырёх центровых амстердамских музеев, до сих пор формируется. Это огромный, неудобоваримый пустырь (сейчас на нём заливают каток), легко выдерживающий когда от него откусывают большие застеклённые куски.
У Мюсёмплейн есть границы и очертания, но нет нутрянки. Есть подземный паркинг и супермаркет снизу и музейный магазин, а также кафешки по краям – вся эта разверстая рана, странным образом, противостоит регулярной застройке остального Амстердама. В нём, впрочем, много парков, промежутков и внутренних остановок и отдельных кварталов.
Рейксмузеум пережил и ребрендинг, просквозивший по касательной. Длинное, неудобоговоримое и еще более неудобопишущее название разбили на два отдельных слова, он теперь, что ли, Рейкс?
Однако, больше всего изменилась сама экспозиция, концептуально расширившись до каких-то совершенно передовых границ.
Понятно же, что голландская живопись менее интересна, чем голландская история и жизнь, ибо предельно конкретна (частна, детальна) и, при этом, изобильна.
Больших голландцев (как и больших русских, турецких, каких угодно) всегда меньше, чем малых или летучих.
За исключением исключений (они в Рейксе выделены в главную «Галерею славы» исторического третьего этажа, как и раньше открывающуюся залом «Ночного дозора» и других лучших цеховых и парадных портретов, продолженную закутком Рембрандта в пять картин, закутком широкоформатных пейзажей Рейнолдса, закутком Вермейера, в котором больше теперь Коха и Тер Боха, закуток Стейна и портретов, где главный, конечно же Хальс, отдельная выгородка для триптиха Луки Лейденского (шедевр лучезарности временно перенесён из лейденского Музея де Лакенхал, сейчас закрытого на реконструкцию), которым большие голландцы тоЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Когда 17 лет назад, накануне Миллениума, я первый раз попал в Рейксмузеум, он был сугубо художественным музеем: картины, да скульптуры, и только. Очень хорошо помню ощущение провинциальной затхлости в нём, возникающее всюду, где есть масса «малых голландцев», распространяющих тёмный свет.
Дело не в самом музее (голландские искусствоведы, кураторы и специалисты – вместе с французскими и английскими – едва ли не самые продвинутые в Европе), но в особенностях местного искусства, которое, если помните Эрмитаж, идёт не только после итальянского, но даже и после французского, немецкого, где-нибудь вместе с бельгийским. До Шатрового зала ещё добраться нужно, преодолев искусы не только живописи и пластики истории европейского искусства, но и дворцовых покоев Зимнего дворца.
После моего визита, Рейксмузеум закрыли на глобальную реконструкцию и ребрендинг: изначальное здание законсервировали с помощью стекла и дополнительных площадей, перекрыли внутренние дворы, куда вынесли входную зону (теперь она отчасти напоминает луврские дворы, но только без статуй), исторические галереи дополнили новыми залами и вместительным подвальным этажом, который теперь стал чуть ли не главным (по крайней мере, для меня), так как именно там теперь «итальянцы».
Старое здание теперь спорит с новыми объёмами, в которое отныне вписано. Ценной оказывается не только древняя древность, но и относительно новая «старость»: разумеется, Рейксмузеум – детище XIX века (основан в 1808 году братом Наполеона, а эмблематическое здание, ставшее не только символом, но и сутью главного голландского собрания, построено в 1877 – 1885), во времена, когда все страны обзаводились институциями самосознания, выполненными в эклектическом историческом стиле, заимствующем микс элементов предыдущих эпох для создания подчёркнутой торжественности (у нас под эту тенденцию легко подпадают и Пушкинский музей и Исторический).
В начале XXI века всё, что старше 50 – 70 лет становится историей, не говоря уже о проявлениях «железного века», который почти на глазах идёт ко дну непрозрачности, слипаясь не с современностью, а с классицизмом и даже барокко-рококо XVIII и даже XVII веков.
Я-то ещё помню совсем другую географию исторического времени и восприятие XIX века как почти буквального вчера, последствия которого задавали очертания, в том числе и последней четверти ХХ века. Теперь всё изменилось и вчерашнее стало позавчерашней потемневшей пористой льдиной, едва различимой у линии горизонта.
Схожую процедуру, которую хочется назвать «наглядной консервацией» (видимо, это голландская мода такая) проделали с соседским Стеделиком – его исторические фасады теперь тоже за стеклом – чтобы визит в музей вмещал не только коллекции, но и кафе с магазинами, так естественно вошедшими в раздвинувшиеся стеклянные пустоши.
Музейная площадь, на которую выходят здания четырёх центровых амстердамских музеев, до сих пор формируется. Это огромный, неудобоваримый пустырь (сейчас на нём заливают каток), легко выдерживающий когда от него откусывают большие застеклённые куски.
У Мюсёмплейн есть границы и очертания, но нет нутрянки. Есть подземный паркинг и супермаркет снизу и музейный магазин, а также кафешки по краям – вся эта разверстая рана, странным образом, противостоит регулярной застройке остального Амстердама. В нём, впрочем, много парков, промежутков и внутренних остановок и отдельных кварталов.
Рейксмузеум пережил и ребрендинг, просквозивший по касательной. Длинное, неудобоговоримое и еще более неудобопишущее название разбили на два отдельных слова, он теперь, что ли, Рейкс?
Однако, больше всего изменилась сама экспозиция, концептуально расширившись до каких-то совершенно передовых границ.
Понятно же, что голландская живопись менее интересна, чем голландская история и жизнь, ибо предельно конкретна (частна, детальна) и, при этом, изобильна.
Больших голландцев (как и больших русских, турецких, каких угодно) всегда меньше, чем малых или летучих.
За исключением исключений (они в Рейксе выделены в главную «Галерею славы» исторического третьего этажа, как и раньше открывающуюся залом «Ночного дозора» и других лучших цеховых и парадных портретов, продолженную закутком Рембрандта в пять картин, закутком широкоформатных пейзажей Рейнолдса, закутком Вермейера, в котором больше теперь Коха и Тер Боха, закуток Стейна и портретов, где главный, конечно же Хальс, отдельная выгородка для триптиха Луки Лейденского (шедевр лучезарности временно перенесён из лейденского Музея де Лакенхал, сейчас закрытого на реконструкцию), которым большие голландцы то
Мои твиты
lj_paslen
12-11-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 20:30: В центре Магна Плаза на площади Дам новогодняя ёлка подвешена под потолок. Ощущение, что она улетает, отбрасывая ис… https://t.co/z9NmUtX3mc
- Вс, 00:18: Иногда покупаю тут колбасу, она дорогая и, как положено, из рубленного мяса состоит (сосиски на порядок дешевле и у… https://t.co/fOvQYc8WSF
- Вс, 06:52: Обычно я люблю ловить велосипедистов камерой, они помогают позировать городу. Но только не здесь, где стада светляч… https://t.co/xkLJSro8nK
- Вс, 07:27: От каналов к каналам или 17 лет спустя https://t.co/jaDHvM8gW5
Твиты из Амстердама
lj_paslen
12-11-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 20:30: В центре Магна Плаза на площади Дам новогодняя ёлка подвешена под потолок. Ощущение, что она улетает в открытый космос, на глазах отбрасывая использованные ступени.
- Вс, 00:18: Иногда покупаю тут колбасу, она дорогая и, как положено, из рубленного мяса состоит (сосиски на порядок дешевле и уже нет), поэтому она здесь менее вкусная, чем в России, где колбаса совсем уже отвлечённый какой-то продуктовый симулякр из примесей с лёгким мясным привкусом...
- Вс, 06:52: Обычно я люблю ловить велосипедистов камерой, они помогают позировать городу. Но только не здесь, где стада светлячков, ох, и подкузьмили урбанисты бездушные, выпустившие джина из ящика Пандоры, распугивают прохожих и машины, точно они тут самые главные.
Очень достают и, честно говоря, мешают. Теперь нужно учитывать не только трамваи, которые ведут себя крайне корректно, и не автомобили, которые ездят медленнее пешеходов, но ещё и велосипеды, несущиеся на огромной скорости, создающие суету и разнобой. Никогда ведь не знаешь на какой узкой, кривой улочке тебя поджидает засада.
Цивилизация идёт через расширение и усложнение правил, которые пухнут вечным хлебом и не дают расслабиться, забыться. За ощущение свободы нужно платить постоянным её ограничением со всех сторон и постоянными новыми вводными, к которым пока привыкнешь - новые подоспеют. Удивительно не только это, но и нахрап, с каким эти худосочные кентавры разделяют и властвуют на улицах - точно сами никогда не ходят ногами и, оттого, не могут понять на двух ногах прямоходящих особей совсем из другого мира, замедленного и подробного. - Вс, 19:34:
Амстердамская морось похожа на поземку. Особенно в насыщенном электрическом свете. И сразу включается ощущение Рождества: она не мешает жить, просто подчёркивает одиночество - причём не только, не столько мое, но и самого города - Вс, 21:56: Рейксмузеум наваливается сразу же: вход в экспозицию (как это по-голландски!) начинается у туалета. В нём нет ощущения, присущего другим гигантским коллекциям, что упустил, пропустил, не догнал что-то самое важное: быстро устаёшь от переедания, хот, вроде бы, толком ещё и не приступал к трапезе.
От каналов к каналам или 17 лет спустя
lj_paslen
12-11-2017 07:27
А это - уже совсем другой город, из иной оперы (каналы не в счёт), данный для того, чтобы замерить масштаб и особенности существования итальянских городов – здесь же совершенно особая жизнь, которую хочется назвать пост-трезвость.
Это становится сразу понятным, только выходишь из самолёта. Здесь вам равнина, здесь климат иной («Голландия есть плоская страна, переходящая в конечном счете в море, которое и есть, в конечном счете, Голландия.…») – резкость оптики подкручивается сама собой, итальянское сфумато сползает, как последняя позолота, уступая место чему?
Иному градусу радости исытости сырости, внутри которой зашит «глубокий обморок вселенной».
Вот те же каналы, в отличие от венецианских, не создают препятствия, но помогают ориентироваться в саду разбегающихся тропок. Их тут далеко видно, причём во все стороны света, как если поверх голов смотришь.
Они не сшивают город, но разваливают его, разваленный, на ломти. Улица становится более подробной: она уже не вживлена в какой-то дополнительный контекст, но является сама собой, хотя, разумеется, и состоит из старинных домиков в два-три оконца.
Мне повезло (спасибо Глебу и Кате) жить мордой в канал, когда окна выходят на воду и с первого этажа можно спуститься в маленький секретный садик, упирающийся в окна жилой баржи напротив.
Штор нет, появляется возможность изучить жизнь соседей – семейной пары в возрасте (на соседней барже, если против течения, живёт молодая семейная пара, они любят ходить голыми). На другой стороне канала – мексиканский ресторан.
Сначала на воде появляются уточки, затем проплывают лебеди. Зелёный попугай сидит на дорожном указателе.
Необычный, конечно, опыт: вода разносит звуки по округе (особенно достаётся колоколам на башне, вписанной в перспективу – до неё идти минут пять, но звуковые чётки она перебирает практически под ухом), слышны шины велосипедистов, сворачивающих возле моста налево.
Соседка разговорилась с соседкой. Проехала машина, чиркнув фарами по извёстке в комнате, вновь стало тихо, но не темно – фонари погаснут, когда рассветёт.
Кажется, что всё время идёт дождь, хотя идёт он не всегда, но время от времени.
Да, кстати, время тут совершенно иное – округлое, белёсое, похожее на букву «о», плавающую на поверхности кипячёного молока.
Но даже если с неба не капает, в воздухе висит то ли взвесь, то ли морось, как если город не может прочистить носоглотку и в пазухах каналов у него скапливается медленная и равномерная непроходимость.
Здесь в каждом втором квартале должен быть кинотеатр повторного фильма, которые крутят по старинке – с огромных бобин, но, вместо этого, постоянно, особенно когда стемнеет, снуют велосипедисты – какая-то новая антропологическая модель - шмели, заводящие шашни внутри плоских и больших городов.
В них есть нечто от летних насекомых, жителей цветочных полян, разносящих по улицам пыльцу на своих шинах – так активно они снуют в разные стороны, полируя поверхность.
Я бы сказал, что велосипедисты похожи на кузнечиков (те, особенно, что едут с большим кузовом впереди), но гаснет краткий день и все они включают механические цикады и фонари, превращаясь в придорожных светлячков.
Жизнь в продвинутом городе усложняется в геометрической прогрессии, даже если он максимально комфортно устроен –постоянно возникают новые обстоятельства, меньшинства, делением, распадаются на ещё более локальные подвиды; у кофешопов задумчивые люди смотрят, не отрываясь на воду. Вероятно, гипнотизируют.
Учитывать следует уже не только трамваи и автомобили, которые имеют в Амстердаме совершенно кроткий нрав, направление ветра и пеших прогулок, но, так же и разнузданных жертв урбанистов, возомнивших себя королями городских пространств. Ведущих себя нахраписто, точно в Стамбуле полвека назад.
И если бы я захотел жениться в Голландии, мне пришлось бы долго искать подругу: женщины здесь высоки как налоги; вблизи кажутся и вовсе заоблачными. Конопатыми, ухоженными до космического одиночества. Точно они - скульптуры в музее, из тёмного зала, куда никто не заглянет.
Если в Италии можно было постараться и захватить власть в невидимом городе, совпадающим очертаниями и границами своими с настоящим, хотя бы на один день (или сколько там у меня было отведено на его завоевание), то масштаб Амстердама – уже не страна, но вселенная.
Или даже система непересекающихся вселенных, разномастных порталов, выросших (или вросших) на разных уровнях нереальности, на противоположных концах агрегатных состояний и даже времён года, идущихЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
А это - уже совсем другой город, из иной оперы (каналы не в счёт), данный для того, чтобы замерить масштаб и особенности существования итальянских городов – здесь же совершенно особая жизнь, которую хочется назвать пост-трезвость.
Это становится сразу понятным, только выходишь из самолёта. Здесь вам равнина, здесь климат иной («Голландия есть плоская страна, переходящая в конечном счете в море, которое и есть, в конечном счете, Голландия.…») – резкость оптики подкручивается сама собой, итальянское сфумато сползает, как последняя позолота, уступая место чему?
Иному градусу радости и
Вот те же каналы, в отличие от венецианских, не создают препятствия, но помогают ориентироваться в саду разбегающихся тропок. Их тут далеко видно, причём во все стороны света, как если поверх голов смотришь.
Они не сшивают город, но разваливают его, разваленный, на ломти. Улица становится более подробной: она уже не вживлена в какой-то дополнительный контекст, но является сама собой, хотя, разумеется, и состоит из старинных домиков в два-три оконца.
Мне повезло (спасибо Глебу и Кате) жить мордой в канал, когда окна выходят на воду и с первого этажа можно спуститься в маленький секретный садик, упирающийся в окна жилой баржи напротив.
Штор нет, появляется возможность изучить жизнь соседей – семейной пары в возрасте (на соседней барже, если против течения, живёт молодая семейная пара, они любят ходить голыми). На другой стороне канала – мексиканский ресторан.
Сначала на воде появляются уточки, затем проплывают лебеди. Зелёный попугай сидит на дорожном указателе.
Необычный, конечно, опыт: вода разносит звуки по округе (особенно достаётся колоколам на башне, вписанной в перспективу – до неё идти минут пять, но звуковые чётки она перебирает практически под ухом), слышны шины велосипедистов, сворачивающих возле моста налево.
Соседка разговорилась с соседкой. Проехала машина, чиркнув фарами по извёстке в комнате, вновь стало тихо, но не темно – фонари погаснут, когда рассветёт.
Кажется, что всё время идёт дождь, хотя идёт он не всегда, но время от времени.
Да, кстати, время тут совершенно иное – округлое, белёсое, похожее на букву «о», плавающую на поверхности кипячёного молока.
Но даже если с неба не капает, в воздухе висит то ли взвесь, то ли морось, как если город не может прочистить носоглотку и в пазухах каналов у него скапливается медленная и равномерная непроходимость.
Здесь в каждом втором квартале должен быть кинотеатр повторного фильма, которые крутят по старинке – с огромных бобин, но, вместо этого, постоянно, особенно когда стемнеет, снуют велосипедисты – какая-то новая антропологическая модель - шмели, заводящие шашни внутри плоских и больших городов.
В них есть нечто от летних насекомых, жителей цветочных полян, разносящих по улицам пыльцу на своих шинах – так активно они снуют в разные стороны, полируя поверхность.
Я бы сказал, что велосипедисты похожи на кузнечиков (те, особенно, что едут с большим кузовом впереди), но гаснет краткий день и все они включают механические цикады и фонари, превращаясь в придорожных светлячков.
Жизнь в продвинутом городе усложняется в геометрической прогрессии, даже если он максимально комфортно устроен –постоянно возникают новые обстоятельства, меньшинства, делением, распадаются на ещё более локальные подвиды; у кофешопов задумчивые люди смотрят, не отрываясь на воду. Вероятно, гипнотизируют.
Учитывать следует уже не только трамваи и автомобили, которые имеют в Амстердаме совершенно кроткий нрав, направление ветра и пеших прогулок, но, так же и разнузданных жертв урбанистов, возомнивших себя королями городских пространств. Ведущих себя нахраписто, точно в Стамбуле полвека назад.
И если бы я захотел жениться в Голландии, мне пришлось бы долго искать подругу: женщины здесь высоки как налоги; вблизи кажутся и вовсе заоблачными. Конопатыми, ухоженными до космического одиночества. Точно они - скульптуры в музее, из тёмного зала, куда никто не заглянет.
Если в Италии можно было постараться и захватить власть в невидимом городе, совпадающим очертаниями и границами своими с настоящим, хотя бы на один день (или сколько там у меня было отведено на его завоевание), то масштаб Амстердама – уже не страна, но вселенная.
Или даже система непересекающихся вселенных, разномастных порталов, выросших (или вросших) на разных уровнях нереальности, на противоположных концах агрегатных состояний и даже времён года, идущих
Мои твиты
lj_paslen
08-11-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 11:05: Наконец-то, Венеция распогодилась. Процесс пошёл. Яндекс, правда, обещает в городе небольшие пробки. Что он имеет в… https://t.co/YVckVIXEwM
Мои твиты
lj_paslen
08-11-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 11:05: Наконец-то, Венеция распогодилась. Процесс пошёл. Яндекс, правда, обещает в городе небольшие пробки. Что он имеет в… https://t.co/YVckVIXEwM