Роман Игоря Вишневецкого "Неизбирательное сродство": "Новый мир", 2017, № 9
lj_paslen
20-12-2017 17:28
Роман из 1835-го года, написанный современным автором, начинается с того, что пассажиры корабля «Николай I», плывущего в Европу, развлекаются, рассказывая друг другу разные истории.
Кажется, это нужно Игорю Вишневецкому для того, что разукрасить неторопливое повествование вставными новеллами. И тогда рейс «Николая I» окажется обрамлением для романтических дивертисментов, как это и положено эпохе «Бури и натиска», кружащих вокруг Кавказа и «побега энтузиазма в экзотические обстоятельства».
То, что роман обязательно окажется медленным, говорит особенный стиль этой прозы – он, уже с первых слов, отсылает к языку, к интонациям старинных текстов условной середины XIX века: Пушкин и Лермонтов ещё живы, а времена «Бури и натиска», первого периода романтической эпистемы, плавно переходят в ситуацию второй части романтического движения, характеризующегося интересам к «истокам» и «основам народной жизни». К «крови и почве».
Между тем, какие-то неосознаваемые поначалу отличия, не позволяют отнести книгу Игоря Вишневецкого к стилизациям в духе Михаила Шишкина и Антона Уткина: да, автор синтезирует строй романтической прозы, однако делает это как бы понарошку. Не до логического завершения.
Лабораторная чистота эксперимента здесь отсутствует и «Неизбирательное сродство», пользуясь чужими костюмами и физиономиями, работает именно как актуальный артефакт.
Сам по себе оммаж Вишневецкому не очень-то нужен, просто, как опытный и изощрённый исследователь, десятилетиями погружённый в бумаги и тексты минувших веков, он находит в романтической эпистеме оптимальную форму для выражения своего, сугубо личного и весьма современного, опыта.
Такую методу хочется сравнить с работами нынешних художников, занятых фигуративной живописью – честные, они уже давно не претендуют на реализм, а вполне узнаваемые (фигуративные) изображения пишут, держа в голове всю эволюцию мирового искусства, с обязательными прививками авангарда и модернизма, сюрреализма и абстракции.
Эти, казалось бы, закончившиеся школы и направления, избежать теперь невозможно – они обязательно присутствуют в крови современной культуры хотя бы антителами.
Вот и литературный эксперимент Вишневецкого полностью обращён к текущим делам, хотя и делает это с некоторым самодостаточным историко-культурным заступом.
Взять хотя бы истории, звучащие на палубе.
По антуражу они идеально соотносятся с кавказскими сочинениями российских романтиков, однако, содержание их будто бы слегка размыто тщательно прописанным сфумато.
Там, где у классиков обязательно соблюдены все композиционные составляющие, собирающие финал, Вишневецкий подпускает туману и неокончательности. Срывает концовку.
Как актуальный художник, он отлично понимает про действенность суггестии и пользуется ей как одним из главных технических приёмов.
Эти вставные новеллы подвешиваются не только сюжетно, но и «идеологически», так как все они связаны со странными, промежуточными состояниями человеческого существования, зависающими между сном и явью, жизнью и смертью.
Классиков же, прежде всего, интересовали человеческие характеры, зажатые тисками общественных обстоятельств (политических или этнографических), тогда как современный писатель идёт дальше и ныряет «под кожу».
Именно после многоступенчатого модернизма ХХ века становится возможным микросъёмка психических и психологических процессов, взятых вне конкретного исторического контекста.
Помещая персонажей в атмосферу условной романтической прозы, Вишневецкий освобождает их от социальной конкретики, превращая в полигон для метафизических изысканий.
Тема пограничных и заграничных состояний будет нарастать: последние главы «Неизбирательного сродства» посвящены изучению фантастического дерева каан-че, способного поглощать не только птиц, но и человеческую нутрянку.
Каан-че вселилось в дядю Эспера, главного героя романа, сначала путешествовавшего по Италии, а затем возвращающегося в родовое поместье с говорящим названием Навьино.
Впервые мы встречаемся с Эспером на борту корабля, где, до поры, до времени, он теряется в массовке.
Впрочем, уже во второй главе Вишневецкий начинает выделять Эспера из толпы слушателей странных историй, а в третьей мы оказываемся вместе с Эспером на роскошной римской вилле.
И это уже какой-то совершенно другой романтический поджанр и дискурс (отсылающий, в том числе, и к Гоголю?),Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Роман из 1835-го года, написанный современным автором, начинается с того, что пассажиры корабля «Николай I», плывущего в Европу, развлекаются, рассказывая друг другу разные истории.
Кажется, это нужно Игорю Вишневецкому для того, что разукрасить неторопливое повествование вставными новеллами. И тогда рейс «Николая I» окажется обрамлением для романтических дивертисментов, как это и положено эпохе «Бури и натиска», кружащих вокруг Кавказа и «побега энтузиазма в экзотические обстоятельства».
То, что роман обязательно окажется медленным, говорит особенный стиль этой прозы – он, уже с первых слов, отсылает к языку, к интонациям старинных текстов условной середины XIX века: Пушкин и Лермонтов ещё живы, а времена «Бури и натиска», первого периода романтической эпистемы, плавно переходят в ситуацию второй части романтического движения, характеризующегося интересам к «истокам» и «основам народной жизни». К «крови и почве».
Между тем, какие-то неосознаваемые поначалу отличия, не позволяют отнести книгу Игоря Вишневецкого к стилизациям в духе Михаила Шишкина и Антона Уткина: да, автор синтезирует строй романтической прозы, однако делает это как бы понарошку. Не до логического завершения.
Лабораторная чистота эксперимента здесь отсутствует и «Неизбирательное сродство», пользуясь чужими костюмами и физиономиями, работает именно как актуальный артефакт.
Сам по себе оммаж Вишневецкому не очень-то нужен, просто, как опытный и изощрённый исследователь, десятилетиями погружённый в бумаги и тексты минувших веков, он находит в романтической эпистеме оптимальную форму для выражения своего, сугубо личного и весьма современного, опыта.
Такую методу хочется сравнить с работами нынешних художников, занятых фигуративной живописью – честные, они уже давно не претендуют на реализм, а вполне узнаваемые (фигуративные) изображения пишут, держа в голове всю эволюцию мирового искусства, с обязательными прививками авангарда и модернизма, сюрреализма и абстракции.
Эти, казалось бы, закончившиеся школы и направления, избежать теперь невозможно – они обязательно присутствуют в крови современной культуры хотя бы антителами.
Вот и литературный эксперимент Вишневецкого полностью обращён к текущим делам, хотя и делает это с некоторым самодостаточным историко-культурным заступом.
Взять хотя бы истории, звучащие на палубе.
По антуражу они идеально соотносятся с кавказскими сочинениями российских романтиков, однако, содержание их будто бы слегка размыто тщательно прописанным сфумато.
Там, где у классиков обязательно соблюдены все композиционные составляющие, собирающие финал, Вишневецкий подпускает туману и неокончательности. Срывает концовку.
Как актуальный художник, он отлично понимает про действенность суггестии и пользуется ей как одним из главных технических приёмов.
Эти вставные новеллы подвешиваются не только сюжетно, но и «идеологически», так как все они связаны со странными, промежуточными состояниями человеческого существования, зависающими между сном и явью, жизнью и смертью.
Классиков же, прежде всего, интересовали человеческие характеры, зажатые тисками общественных обстоятельств (политических или этнографических), тогда как современный писатель идёт дальше и ныряет «под кожу».
Именно после многоступенчатого модернизма ХХ века становится возможным микросъёмка психических и психологических процессов, взятых вне конкретного исторического контекста.
Помещая персонажей в атмосферу условной романтической прозы, Вишневецкий освобождает их от социальной конкретики, превращая в полигон для метафизических изысканий.
Тема пограничных и заграничных состояний будет нарастать: последние главы «Неизбирательного сродства» посвящены изучению фантастического дерева каан-че, способного поглощать не только птиц, но и человеческую нутрянку.
Каан-че вселилось в дядю Эспера, главного героя романа, сначала путешествовавшего по Италии, а затем возвращающегося в родовое поместье с говорящим названием Навьино.
Впервые мы встречаемся с Эспером на борту корабля, где, до поры, до времени, он теряется в массовке.
Впрочем, уже во второй главе Вишневецкий начинает выделять Эспера из толпы слушателей странных историй, а в третьей мы оказываемся вместе с Эспером на роскошной римской вилле.
И это уже какой-то совершенно другой романтический поджанр и дискурс (отсылающий, в том числе, и к Гоголю?),
Мои твиты
lj_paslen
19-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 13:05: Роман "Избирательное сродство" Иоганна Вольфганга Гёте в переводе А. Фёдорова https://t.co/qyNOmehxTm
Мои твиты
lj_paslen
19-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 13:05: Роман "Избирательное сродство" Иоганна Вольфганга Гёте в переводе А. Фёдорова https://t.co/qyNOmehxTm
Мои твиты
lj_paslen
19-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 13:05: Роман "Избирательное сродство" Иоганна Вольфганга Гёте в переводе А. Фёдорова https://t.co/qyNOmehxTm
Роман "Избирательное сродство" Иоганна Вольфганга Гёте в переводе А. Фёдорова
lj_paslen
18-12-2017 13:05
Подобно трактатам или текстам маркиза де Сада, герои Гёте находятся в искусственной, демонстративно сформированной определённости.
Развитие сюжета предсказуемо и не зависит от характеров и обстоятельств, которые автор наваливает для того, чтобы иллюстрировать набор своих теоретических выкладок.
«Избирательное сродство» как раз о том, что люди осуществляют привязанности по принципу валентности – персонажей тянет не к мужьям и жёнам, данным им по общественному согласию, но к запретным связям, основанным на подсознательной похожести.
Именно такое избирательное сродство заставляет квартет основных героев склещиваться друг с другом, полностью меняя свою судьбу.
Гёте выводит на сцену четырёх действующих лиц – Эдуарда, «богатого барона в полном расцвете сил», его жену Шарлотту, бедную воспитанницу Оттилию и полковника, друга семьи, который станет затем майором – и читатель следит за тем, как постепенно складывается нарративная фигура, необходимая для обмена любовями.
Гёте не скрывает своего чёткого плана, наоборот – «Избирательное сродство», просчитанное до последней страницы, оказывается повышено саморефлексивным текстом, постоянно анализирующим и комментирующим самого себя.
Именно для этого главные герои читают друг другу естественнонаучные трактаты, чтобы затем уподобиться химическим элементам, а ещё занимаются разбивкой садов и постоянным улучшением окружающего ландшафта.
Параллельно развитию любовных связей Эдуарда с Оттилией и Шарлотты с Капитаном, строится дом, расписывается часовня, структурируются угодья – всё это человеческий разум возделывает с таким же хладнокровным расчётом, как и личные отношения, стихию которых, впрочем, укротить невозможно.
Родство ведь избирательно и, в отличие от поместья, рассчитываться не умеет.
Человек победил окружающую природу, но не самого себя.
Вскрытие приёма наступает во время празднования дня рождения Эдуарда, которому дарят представление в виде живых картин.
Родственники и гости создают застывшие композиции библейских сюжетов, магия которых возникает из-за точного сочетания таинственной подсветки и точно подобранных костюмов.
Неподконтрольное барокко здесь подспудно воюет с окостенелым классицизмом, выпуская на волю завязь сентиментализма (богатые тоже плачут, и крестьянки любить умеют) и романтизма.
Любая, даже самая застойная, эпоха – это всегда переход; редко слом, чаще эволюция и плавное вызревание одного в другом. Хотя бы и на уровне подводных течений.
Мы плохо плаваем в своём времени, но легко реконструируем логику минувшего – совсем как детективщики, конструирующие интригу всегда постфактум.
Законченное и оттого безответное прошлое позволяет играть с собой в понимание, тем более, что ошибок на этом поле не бывает, если лишь, в крайнем случае, малонаучные версии.
Но это означает лишь полную непроницаемость того, что было и ушло.
Заполярную мглу, в которую уже очень скоро превратимся и все мы.
В этом, идейно-эстетическом плане, третий роман Гёте – книга весьма динамическая и подвижная. Чего нельзя сказать о нарративных схемах, построенных на симметрии.
Показательно, что именно из этой книги вышло и пошло в жизнь словосочетание «красная нить».
Вплетённая в морские канаты английского королевского флота красная нить ("...которую нельзя выдернуть иначе, как распустив всё остальное, и даже по самому маленькому обрывку верёвки можно узнать, что она принадлежит английской короне...") маркирует в тексте строгую систему многочисленных лейтмотивов и повторяющихся ситуаций, сквозь которые Гёте проводит картонных персонажей, похожих на шахматные фигуры.
Когда, много лет назад, я читал «Избирательное сродство» в первый раз, то не мог отделаться от ощущения статичного спектакля, похожего на барочную оперу.
В нём все герои были одеты в пышные, атласные наряды, но каждый из них носил платье только одного цвета.
Шарлотта была наряжена во всё, от туфель до заколок, тёмно-лиловое, Оттилия – в светло-зелёное, Эдуард – во что-то ярко-красное, Капитан – в светло-синее.
Все они ходят по сцене отдельными планетами, но не смешиваются, так как Гёте помещает их в жёстко сконструированную схему.
Текст не течёт как река и не выращивается как растение, но строится как дом или же как строгий французский парк, удовольствие в котором получают от формы, а не от содержания. Что, кстати, и мешает обозначить его как "роман идей", это, скорее,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Подобно трактатам или текстам маркиза де Сада, герои Гёте находятся в искусственной, демонстративно сформированной определённости.
Развитие сюжета предсказуемо и не зависит от характеров и обстоятельств, которые автор наваливает для того, чтобы иллюстрировать набор своих теоретических выкладок.
«Избирательное сродство» как раз о том, что люди осуществляют привязанности по принципу валентности – персонажей тянет не к мужьям и жёнам, данным им по общественному согласию, но к запретным связям, основанным на подсознательной похожести.
Именно такое избирательное сродство заставляет квартет основных героев склещиваться друг с другом, полностью меняя свою судьбу.
Гёте выводит на сцену четырёх действующих лиц – Эдуарда, «богатого барона в полном расцвете сил», его жену Шарлотту, бедную воспитанницу Оттилию и полковника, друга семьи, который станет затем майором – и читатель следит за тем, как постепенно складывается нарративная фигура, необходимая для обмена любовями.
Гёте не скрывает своего чёткого плана, наоборот – «Избирательное сродство», просчитанное до последней страницы, оказывается повышено саморефлексивным текстом, постоянно анализирующим и комментирующим самого себя.
Именно для этого главные герои читают друг другу естественнонаучные трактаты, чтобы затем уподобиться химическим элементам, а ещё занимаются разбивкой садов и постоянным улучшением окружающего ландшафта.
Параллельно развитию любовных связей Эдуарда с Оттилией и Шарлотты с Капитаном, строится дом, расписывается часовня, структурируются угодья – всё это человеческий разум возделывает с таким же хладнокровным расчётом, как и личные отношения, стихию которых, впрочем, укротить невозможно.
Родство ведь избирательно и, в отличие от поместья, рассчитываться не умеет.
Человек победил окружающую природу, но не самого себя.
Вскрытие приёма наступает во время празднования дня рождения Эдуарда, которому дарят представление в виде живых картин.
Родственники и гости создают застывшие композиции библейских сюжетов, магия которых возникает из-за точного сочетания таинственной подсветки и точно подобранных костюмов.
Неподконтрольное барокко здесь подспудно воюет с окостенелым классицизмом, выпуская на волю завязь сентиментализма (богатые тоже плачут, и крестьянки любить умеют) и романтизма.
Любая, даже самая застойная, эпоха – это всегда переход; редко слом, чаще эволюция и плавное вызревание одного в другом. Хотя бы и на уровне подводных течений.
Мы плохо плаваем в своём времени, но легко реконструируем логику минувшего – совсем как детективщики, конструирующие интригу всегда постфактум.
Законченное и оттого безответное прошлое позволяет играть с собой в понимание, тем более, что ошибок на этом поле не бывает, если лишь, в крайнем случае, малонаучные версии.
Но это означает лишь полную непроницаемость того, что было и ушло.
Заполярную мглу, в которую уже очень скоро превратимся и все мы.
В этом, идейно-эстетическом плане, третий роман Гёте – книга весьма динамическая и подвижная. Чего нельзя сказать о нарративных схемах, построенных на симметрии.
Показательно, что именно из этой книги вышло и пошло в жизнь словосочетание «красная нить».
Вплетённая в морские канаты английского королевского флота красная нить ("...которую нельзя выдернуть иначе, как распустив всё остальное, и даже по самому маленькому обрывку верёвки можно узнать, что она принадлежит английской короне...") маркирует в тексте строгую систему многочисленных лейтмотивов и повторяющихся ситуаций, сквозь которые Гёте проводит картонных персонажей, похожих на шахматные фигуры.
Когда, много лет назад, я читал «Избирательное сродство» в первый раз, то не мог отделаться от ощущения статичного спектакля, похожего на барочную оперу.
В нём все герои были одеты в пышные, атласные наряды, но каждый из них носил платье только одного цвета.
Шарлотта была наряжена во всё, от туфель до заколок, тёмно-лиловое, Оттилия – в светло-зелёное, Эдуард – во что-то ярко-красное, Капитан – в светло-синее.
Все они ходят по сцене отдельными планетами, но не смешиваются, так как Гёте помещает их в жёстко сконструированную схему.
Текст не течёт как река и не выращивается как растение, но строится как дом или же как строгий французский парк, удовольствие в котором получают от формы, а не от содержания. Что, кстати, и мешает обозначить его как "роман идей", это, скорее,
Мои твиты
lj_paslen
17-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 16:18: Взломали страницу ВК, стали всем рассылать от моего имени личные сообщения, где я тыкаю и панибратски обращаюсь "Ко… https://t.co/ult0h07z2s
Мои твиты
lj_paslen
17-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 16:18: Взломали страницу ВК, стали всем рассылать от моего имени личные сообщения, где я тыкаю и панибратски обращаюсь "Ко… https://t.co/ult0h07z2s
Мои твиты
lj_paslen
17-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Сб, 16:18: Взломали страницу ВК, стали всем рассылать от моего имени личные сообщения, где я тыкаю и панибратски обращаюсь "Ко… https://t.co/ult0h07z2s
Фотографические детали из венецианских Гелерей Академии
lj_paslen
15-12-2017 13:34
Можно сказать, что я хожу в этот музей вот уже двадцать лет и ни разу не заставал его в одной и той же конфигурации.
В Галереях Академии всегда, на моей памяти, идёт перестройка и перегруппировка коллекций.
То, что хочется назвать "ползучей реставрацией", когда ремонт и консервация идут параллельно работе и жизни музея, переходя из одного зала в другой, и так по кругу (а классический план Галерей Академии даёт возможность совершить этот круг).
В этот раз, опять и снова, застал очередную перестройку.
Между тем, это значит, что мой нынешний визит тоже будет неповторимым, единственным - уже через пару месяцев конфигурация снова изменится.
Мне это, очень кстати, напоминает принцип фунциклирования самой Венеции, безостановочно реконструируемой ползущим принципом в рамках привычных городских очертаний.
Всё здесь то (историческое, узнаваемое, ветшало), да не то - между аутентичностью и Диснейлендом.
Самое ценное, что может быть, прячется по углам и в воде, картинам я давно не доверяю. Разве что потемнелым ликам в церквях, которые практически невозможно уже разглядеть.
Глянцевые подобия, живущие в музеях всё чаще пытаются исполнять роль презентации самих себя, каталожных, отфотошопленных разворотов.
Но их ведь лучше всего рассматривать дома.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Можно сказать, что я хожу в этот музей вот уже двадцать лет и ни разу не заставал его в одной и той же конфигурации.
В Галереях Академии всегда, на моей памяти, идёт перестройка и перегруппировка коллекций.
То, что хочется назвать "ползучей реставрацией", когда ремонт и консервация идут параллельно работе и жизни музея, переходя из одного зала в другой, и так по кругу (а классический план Галерей Академии даёт возможность совершить этот круг).
В этот раз, опять и снова, застал очередную перестройку.
Между тем, это значит, что мой нынешний визит тоже будет неповторимым, единственным - уже через пару месяцев конфигурация снова изменится.
Мне это, очень кстати, напоминает принцип фунциклирования самой Венеции, безостановочно реконструируемой ползущим принципом в рамках привычных городских очертаний.
Всё здесь то (историческое, узнаваемое, ветшало), да не то - между аутентичностью и Диснейлендом.
Самое ценное, что может быть, прячется по углам и в воде, картинам я давно не доверяю. Разве что потемнелым ликам в церквях, которые практически невозможно уже разглядеть.
Глянцевые подобия, живущие в музеях всё чаще пытаются исполнять роль презентации самих себя, каталожных, отфотошопленных разворотов.
Но их ведь лучше всего рассматривать дома.
Фотографические детали из венецианских Галерей Академии
lj_paslen
15-12-2017 13:34
Можно сказать, что я хожу в этот музей вот уже двадцать лет и ни разу не заставал его в одной и той же конфигурации.
В Галереях Академии всегда, на моей памяти, идёт перестройка и перегруппировка коллекций.
То, что хочется назвать "ползучей реставрацией", когда ремонт и консервация идут параллельно работе и жизни музея, переходя из одного зала в другой, и так по кругу (а классический план Галерей Академии даёт возможность совершить этот круг).
В этот раз, опять и снова, застал очередную перестройку.
Между тем, это значит, что мой нынешний визит тоже будет неповторимым, единственным - уже через пару месяцев конфигурация снова изменится.
Мне это, очень кстати, напоминает принцип фунциклирования самой Венеции, безостановочно реконструируемой ползущим принципом в рамках привычных городских очертаний.
Всё здесь то (историческое, узнаваемое, ветшало), да не то - между аутентичностью и Диснейлендом.
Самое ценное, что может быть, прячется по углам и в воде, картинам я давно не доверяю. Разве что потемнелым ликам в церквях, которые практически невозможно уже разглядеть.
Глянцевые подобия, живущие в музеях всё чаще пытаются исполнять роль презентации самих себя, каталожных, отфотошопленных разворотов.
Но их ведь лучше всего рассматривать дома.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Можно сказать, что я хожу в этот музей вот уже двадцать лет и ни разу не заставал его в одной и той же конфигурации.
В Галереях Академии всегда, на моей памяти, идёт перестройка и перегруппировка коллекций.
То, что хочется назвать "ползучей реставрацией", когда ремонт и консервация идут параллельно работе и жизни музея, переходя из одного зала в другой, и так по кругу (а классический план Галерей Академии даёт возможность совершить этот круг).
В этот раз, опять и снова, застал очередную перестройку.
Между тем, это значит, что мой нынешний визит тоже будет неповторимым, единственным - уже через пару месяцев конфигурация снова изменится.
Мне это, очень кстати, напоминает принцип фунциклирования самой Венеции, безостановочно реконструируемой ползущим принципом в рамках привычных городских очертаний.
Всё здесь то (историческое, узнаваемое, ветшало), да не то - между аутентичностью и Диснейлендом.
Самое ценное, что может быть, прячется по углам и в воде, картинам я давно не доверяю. Разве что потемнелым ликам в церквях, которые практически невозможно уже разглядеть.
Глянцевые подобия, живущие в музеях всё чаще пытаются исполнять роль презентации самих себя, каталожных, отфотошопленных разворотов.
Но их ведь лучше всего рассматривать дома.
Мои твиты
lj_paslen
13-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 10:45: Надо ж, у меня Боэций («Утешение философией») и Блаженный Августин («Исповедь») на книжной полке не специально рядо… https://t.co/RU3Kl5EMKl
Мои твиты
lj_paslen
13-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 10:45: Надо ж, у меня Боэций («Утешение философией») и Блаженный Августин («Исповедь») на книжной полке не специально рядо… https://t.co/RU3Kl5EMKl
Мои твиты
lj_paslen
13-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 10:45: Надо ж, у меня Боэций («Утешение философией») и Блаженный Августин («Исповедь») на книжной полке не специально рядо… https://t.co/RU3Kl5EMKl
Мои твиты
lj_paslen
10-12-2017 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 02:30: Фотографии с выставки "Канова, Айец и Чиконьяра: последняя слава Венеции" в Галереях Академии https://t.co/pXSVqXjXF9
- Вс, 04:06: Жизнь в Венеции: фотографии как воспоминание https://t.co/oY0DDiY9u2
Жизнь в Венеции: фотографии как воспоминание
lj_paslen
10-12-2017 04:06
У всех свои особые отношения с Венецией, этим никого не удивишь (да и не нужно), поразительно, что все имеют к этому городу какое-то собственное отношение.
Ее, поэтому, любить совершенно необязательно (я не могу сказать, что люблю), просто, именно из-за этой общей неравнодушности, Венеция удобна для игр, которые с ней затеваешь: так как все в курсе, то можно не объяснять правил, но сразу же переходить к содержательной части.
Венеция, щедро разложившая телеса, напоминает мне фландрийский натюрморт, сочащийся изобилием. Она - наша тоска по идеалу, внезапно воплотившаяся в материальных очертаниях. Она важна не сама по себе, но в приложении к нашим бедам и мечтам.
Венеция похожа на детскую, засыпанную погремушками. Даже самые взрослые взрослые почти мгновенно превращаются здесь в людей, ищущих новогодние подарки, рассыпанные по уголкам да закоулкам. Ну, давай-ка, дорогая, чем ты удивишь меня на этот раз? Очередным приступом биеннале? Ещё одной открытой церковью? Временными скульптурами модных авторов, украшающих набережные? Лакомствами в лавках? Плохой погодой?
Обязательно ведь удивит, причём так, что можно принять удивление за плохое самочувствие или же за усталость; кто плавал, тот знает, что это не город, но состояние атмосферного давления, бликами дрожащего на воде, откуда можно унести только маленькие открытия, мало понятные со стороны - поди объясни, что самое важное в эти дни случилось, когда внезапно я увидел в полутемном зале Галереи Академии: многофигурные композиции Карпаччо сильно напоминают картины Филонова.
И что Филонов в этом раскладе предшествует, а не наследует Карпаччо.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
У всех свои особые отношения с Венецией, этим никого не удивишь (да и не нужно), поразительно, что все имеют к этому городу какое-то собственное отношение.
Ее, поэтому, любить совершенно необязательно (я не могу сказать, что люблю), просто, именно из-за этой общей неравнодушности, Венеция удобна для игр, которые с ней затеваешь: так как все в курсе, то можно не объяснять правил, но сразу же переходить к содержательной части.
Венеция, щедро разложившая телеса, напоминает мне фландрийский натюрморт, сочащийся изобилием. Она - наша тоска по идеалу, внезапно воплотившаяся в материальных очертаниях. Она важна не сама по себе, но в приложении к нашим бедам и мечтам.
Венеция похожа на детскую, засыпанную погремушками. Даже самые взрослые взрослые почти мгновенно превращаются здесь в людей, ищущих новогодние подарки, рассыпанные по уголкам да закоулкам. Ну, давай-ка, дорогая, чем ты удивишь меня на этот раз? Очередным приступом биеннале? Ещё одной открытой церковью? Временными скульптурами модных авторов, украшающих набережные? Лакомствами в лавках? Плохой погодой?
Обязательно ведь удивит, причём так, что можно принять удивление за плохое самочувствие или же за усталость; кто плавал, тот знает, что это не город, но состояние атмосферного давления, бликами дрожащего на воде, откуда можно унести только маленькие открытия, мало понятные со стороны - поди объясни, что самое важное в эти дни случилось, когда внезапно я увидел в полутемном зале Галереи Академии: многофигурные композиции Карпаччо сильно напоминают картины Филонова.
И что Филонов в этом раскладе предшествует, а не наследует Карпаччо.
Фотографии с выставки "Канова, Айец и Чиконьяра: последняя слава Венеции" в Галереях Академии
lj_paslen
10-12-2017 02:30
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Фотографии с выставки "Канова, Айец и Чиконьяра: последняя слава Венеции" в Галереях Академии
lj_paslen
10-12-2017 02:30
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Фотографии с выставки "Канова, Айец и Чиконьяра: последняя слава Венеции" в Галереях Академии
lj_paslen
10-12-2017 02:30
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Фотографии с выставки "Канова, Айец и Чиконьяра: последняя слава Венеции" в Галереях Академии
lj_paslen
10-12-2017 02:30
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Фотографии из Рейксмузеума в Амстердаме. Часть вторая
lj_paslen
02-12-2017 16:40
Названия картин в Рейксмузеуме пишутся на этикетках сверху, а имя и фамилия автора - под названиями.
Авторство как бы менее важно, чем сюжет.
Может быть, это какая-то важная протестантская особенность, но, если по факту, к этому же еще надо привыкнуть - поначалу очень мешает.
И, кстати, разрушает (точнее, подтачивает) автоматизм восприятия.
Если, конечно, искать во всём только плюсы.
Первая часть фоторепортажа из музея - https://paslen.livejournal.com/2226011.html
Буквами про Рейксмузеум, сразу после посещения - https://paslen.livejournal.com/2221052.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Названия картин в Рейксмузеуме пишутся на этикетках сверху, а имя и фамилия автора - под названиями.
Авторство как бы менее важно, чем сюжет.
Может быть, это какая-то важная протестантская особенность, но, если по факту, к этому же еще надо привыкнуть - поначалу очень мешает.
И, кстати, разрушает (точнее, подтачивает) автоматизм восприятия.
Если, конечно, искать во всём только плюсы.
Первая часть фоторепортажа из музея - https://paslen.livejournal.com/2226011.html
Буквами про Рейксмузеум, сразу после посещения - https://paslen.livejournal.com/2221052.html