В этом месяце я перый раз разделил виды из московского окна и виды из южноуральского.
Обычно они идут вместе, перекрывая друг друга в подборке, но мы же знаем, что любое явление стремится эволюционировать во что-то более определённое, кристаллически законченное, автономное.

Очень жаль, что мне не хватило сил сделать подборку по окнам моих итальянских жилищ, забегался, задёргался и время было упущено.
Зато теперь я только и делаю, что замедляюсь, ворожа на снег, так как зима в этом году весьма малоснежная.
Но пока наворожил только туман. В новогоднем дни он был особенно уместен.
Впрочем, после того, как мы 31-го декабря хоронили моего дедушку Васю я уже никаким сюрпризам конца года не удивляюсь - новый год не какая-то там зона особого метафизического риска, но продолжение обыденности другими способами.





























Читать далее...

В этом месяце я перый раз разделил виды из московского окна и виды из южноуральского.
Обычно они идут вместе, перекрывая друг друга в подборке, но мы же знаем, что любое явление стремится эволюционировать во что-то более определённое, кристаллически законченное, автономное.

Очень жаль, что мне не хватило сил сделать подборку по окнам моих итальянских жилищ, забегался, задёргался и время было упущено.
Зато теперь я только и делаю, что замедляюсь, ворожа на снег, так как зима в этом году весьма малоснежная.
Но пока наворожил только туман. В новогоднем дни он был особенно уместен.
Впрочем, после того, как мы 31-го декабря хоронили моего дедушку Васю я уже никаким сюрпризам конца года не удивляюсь - новый год не какая-то там зона особого метафизического риска, но продолжение обыденности другими способами.





























Читать далее...

В этом месяце я перый раз разделил виды из московского окна и виды из южноуральского.
Обычно они идут вместе, перекрывая друг друга в подборке, но мы же знаем, что любое явление стремится эволюционировать во что-то более определённое, кристаллически законченное, автономное.

Очень жаль, что мне не хватило сил сделать подборку по окнам моих итальянских жилищ, забегался, задёргался и время было упущено.
Зато теперь я только и делаю, что замедляюсь, ворожа на снег, так как зима в этом году весьма малоснежная.
Но пока наворожил только туман. В новогоднем дни он был особенно уместен.
Впрочем, после того, как мы 31-го декабря хоронили моего дедушку Васю я уже никаким сюрпризам конца года не удивляюсь - новый год не какая-то там зона особого метафизического риска, но продолжение обыденности другими способами.





























Читать далее...

В этом месяце я перый раз разделил виды из московского окна и виды из южноуральского.
Обычно они идут вместе, перекрывая друг друга в подборке, но мы же знаем, что любое явление стремится эволюционировать во что-то более определённое, кристаллически законченное, автономное.

Очень жаль, что мне не хватило сил сделать подборку по окнам моих итальянских жилищ, забегался, задёргался и время было упущено.
Зато теперь я только и делаю, что замедляюсь, ворожа на снег, так как зима в этом году весьма малоснежная.
Но пока наворожил только туман. В новогоднем дни он был особенно уместен.
Впрочем, после того, как мы 31-го декабря хоронили моего дедушку Васю я уже никаким сюрпризам конца года не удивляюсь - новый год не какая-то там зона особого метафизического риска, но продолжение обыденности другими способами.





























Читать далее...

Я уехал на Урал в первой половине месяца, так что не застал ни дожди, ни исчезновение снега.
Так как большая часть декабря прошла у меня в Чердачинске, я в первый раз решил давать снимки месяца не одним постом, но двумя.
Пока - в качестве исключения.
Для меня этот московский декабрь так и останется малокровным, нежным.

Предыдущий месяц стабильных наблюдений, ноябрь, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2225536.html



Виды и обстоятельства прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -

Фото за декабрь 2017 - https://paslen.livejournal.com/2120337.html
Фото за декабрь 2015 года (он был явно теплее и ярче, нынешний декабрь был вполне холодным, хотя и не без проплешин) можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2010782.html
Фото за декабрь 2014 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1883422.html
Декабрь 2013: http://paslen.livejournal.com/1763225.html
Декабрь 2012: http://paslen.livejournal.com/1599447.html
Декабрь 2011: (Москва): http://paslen.livejournal.com/1263318.html и ещё тут (Чердачинск) :http://paslen.livejournal.com/1275372.html
Декабрь 2010: http://paslen.livejournal.com/1006957.html
Декабрь 2009: http://paslen.livejournal.com/794519.html





















Читать далее...

Я уехал на Урал в первой половине месяца, так что не застал ни дожди, ни исчезновение снега.
Так как большая часть декабря прошла у меня в Чердачинске, я в первый раз решил давать снимки месяца не одним постом, но двумя.
Пока - в качестве исключения.
Для меня этот московский декабрь так и останется малокровным, нежным.

Предыдущий месяц стабильных наблюдений, ноябрь, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2225536.html



Виды и обстоятельства прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -

Фото за декабрь 2017 - https://paslen.livejournal.com/2120337.html
Фото за декабрь 2015 года (он был явно теплее и ярче, нынешний декабрь был вполне холодным, хотя и не без проплешин) можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2010782.html
Фото за декабрь 2014 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1883422.html
Декабрь 2013: http://paslen.livejournal.com/1763225.html
Декабрь 2012: http://paslen.livejournal.com/1599447.html
Декабрь 2011: (Москва): http://paslen.livejournal.com/1263318.html и ещё тут (Чердачинск) :http://paslen.livejournal.com/1275372.html
Декабрь 2010: http://paslen.livejournal.com/1006957.html
Декабрь 2009: http://paslen.livejournal.com/794519.html





















Читать далее...

Самое интересное здесь – позиция автора, создающего обобщённый образ тосканского «гения местности», состоящего из людей, камней, ветров и неба.
Из ландшафтов и исторических событий, фресок и скульптур. Из чего угодно. Из мусора, наконец.

Более всего маленькие главки «Проклятых тосканцев» (ударение можно ставить и на первый слог первого слова и на второй) напоминают стихотворения в прозе – что-то среднее между горизонтальными «Тристиями» Овидия и «Анабасисом» Сен-Жон-Перса, с его постоянным уклоном вниз.

Впрочем, Малапарте особенно на поэтической природе своего текста не настаивает – на первый взгляд, это сборник эссе, соединяющих культурологию и этнографию точных наблюдений с развёрнутыми, постоянно разворачиваемыми метафорами, но когда начинаешь углубляться в текст, попадаешь в воронку не слишком заметного ритма, сложно организованного с помощью повторений и пропущенных звеньев (отдельный респект переводчику – Валерию Сировскому, создавшему версию, конгениальную авторской) – для того, чтобы под конец стать совершенно уверенным, что «Проклятые тосканцы» – всё-таки, эпическая поэма, в которой перечислительные интонации позволяют уловить и включить в расписание даже самые последние мелочи.

Даже самые неуловимые трепыхания воздуха.





Малапарте описывает жителей разных тосканских городов (каждый из них – вроде как отдельное государство со своими национальными и культурными особенностями), чьи портреты состоят из неосязаемых метафорических допущений.

«Только в Тоскане город – это polis, то есть свободное, справедливое и живое тело, а горожане являются гражданами. Потому что только в Тоскане ещё жив тот благородный и настоящий дух свободы, который вдохновлял республику Грецию и был духом свободы не только в политике, но и в философии, в искусстве, в литературе…» (173)

Поначалу «Проклятые тосканцы» путешествуют из города в город, чередуя состав воздуха Флоренции и Пизы, Ареццо и Сиены, нетосканского Прато (ему повезло, так как автор родился в Прато) и так же нетосканской, соседской Перуджи.

Читатель уже готов привыкнуть к тому, что сборник Малапарте – нечто вроде географического атласа или путевого дневника, где главное – наблюдение нравов и того, как они соединяются с местной природой, однако, уже ближе к середине экстенсив рассказа заканчивается, обернувшись интенсивом.

Ну, то есть, самое важное автор высказывает в самом начале (все эти базисные наблюдения и экзистенциально-этнографические константы, внутри которых и наблюдает «тосканский характер»), а далее – добирает впечатления и ощущения уже по краям.

Именно поэтому первые главки (или, всё-таки, отрывки – самые протяжённые и насыщенные?), а ближе к концу фрагменты становятся всё тоньше и, что ли, разреженней, как это и бывает после выдоха.

Немного чужой (из Прато и, вообще, по отцу – немец) Малапарте наблюдает за местными обычаями и проявлениями нравов (от цвета глаз до особого состояния тосканского юмора), чтобы составить ассиметричные описания то ли жителей региона, то ли их образа жизни. То ли природы вокруг.

«И там, где кажется, что всё это сама природа сотворила, вроде бы без помощи тосканцев, всё равно видна рука Джотто, Леонардо, Филиппо Липпи, Сандро Боттичелли и Пьеро делла Франческа. Но всё равно облака, ручейки, реки – всё, что бежит, идёт, что отражает небо, даже этот серебристый цвет, которым улетающий ветер окрашивает камни и листья деревьев, это явно дело рук какого-нибудь святого. Обрывы и пропасти Вольтерры – это явно Мозаччо, гора у Фоссомброне в Прато – конечно же, Филиппино, который был из Прато, а холмы Торриты и Синалунги, да вы мне что угодно доказывайте, но парить их в Монтепульчано, и в Сан-Джованни д’Ассо, и в Сартеано заставил святой Бернардино, парить на дрожжах своих словечек, которые разносились, словно пузырьки, над оливковыми рощами» (45).

С одной стороны, Малапарте полностью погружён в «стихию жизни», которую знает и чувствует изнутри, что позволяет ему подбирать и описывать даже самые малозаметные чёрточки тосканского характера, в разных углах которого люди живут наособицу, но, с другой, он подобен иностранцу, заносящему в блокнот необычные проявления местного люда.

«Проклятые тосканцы» стоят на двойном отчуждении – и этим особенно интересны, так как любой, даже самый проницаемый и проницательный турист, как бы он не был вышколен историей Италии и итальянского искусства, никогда не споткнётся о незримые излучения социума и природы, которые, по мысли Малапарте, и сформировали в Тоскане совершенно особый, законченный тип человека.

Ведь Читать далее...

Самое интересное здесь – позиция автора, создающего обобщённый образ тосканского «гения местности», состоящего из людей, камней, ветров и неба.
Из ландшафтов и исторических событий, фресок и скульптур. Из чего угодно. Из мусора, наконец.

Более всего маленькие главки «Проклятых тосканцев» (ударение можно ставить и на первый слог первого слова и на второй) напоминают стихотворения в прозе – что-то среднее между горизонтальными «Тристиями» Овидия и «Анабасисом» Сен-Жон-Перса, с его постоянным уклоном вниз.

Впрочем, Малапарте особенно на поэтической природе своего текста не настаивает – на первый взгляд, это сборник эссе, соединяющих культурологию и этнографию точных наблюдений с развёрнутыми, постоянно разворачиваемыми метафорами, но когда начинаешь углубляться в текст, попадаешь в воронку не слишком заметного ритма, сложно организованного с помощью повторений и пропущенных звеньев (отдельный респект переводчику – Валерию Сировскому, создавшему версию, конгениальную авторской) – для того, чтобы под конец стать совершенно уверенным, что «Проклятые тосканцы» – всё-таки, эпическая поэма, в которой перечислительные интонации позволяют уловить и включить в расписание даже самые последние мелочи.

Даже самые неуловимые трепыхания воздуха.





Малапарте описывает жителей разных тосканских городов (каждый из них – вроде как отдельное государство со своими национальными и культурными особенностями), чьи портреты состоят из неосязаемых метафорических допущений.

«Только в Тоскане город – это polis, то есть свободное, справедливое и живое тело, а горожане являются гражданами. Потому что только в Тоскане ещё жив тот благородный и настоящий дух свободы, который вдохновлял республику Грецию и был духом свободы не только в политике, но и в философии, в искусстве, в литературе…» (173)

Поначалу «Проклятые тосканцы» путешествуют из города в город, чередуя состав воздуха Флоренции и Пизы, Ареццо и Сиены, нетосканского Прато (ему повезло, так как автор родился в Прато) и так же нетосканской, соседской Перуджи.

Читатель уже готов привыкнуть к тому, что сборник Малапарте – нечто вроде географического атласа или путевого дневника, где главное – наблюдение нравов и того, как они соединяются с местной природой, однако, уже ближе к середине экстенсив рассказа заканчивается, обернувшись интенсивом.

Ну, то есть, самое важное автор высказывает в самом начале (все эти базисные наблюдения и экзистенциально-этнографические константы, внутри которых и наблюдает «тосканский характер»), а далее – добирает впечатления и ощущения уже по краям.

Именно поэтому первые главки (или, всё-таки, отрывки – самые протяжённые и насыщенные?), а ближе к концу фрагменты становятся всё тоньше и, что ли, разреженней, как это и бывает после выдоха.

Немного чужой (из Прато и, вообще, по отцу – немец) Малапарте наблюдает за местными обычаями и проявлениями нравов (от цвета глаз до особого состояния тосканского юмора), чтобы составить ассиметричные описания то ли жителей региона, то ли их образа жизни. То ли природы вокруг.

«И там, где кажется, что всё это сама природа сотворила, вроде бы без помощи тосканцев, всё равно видна рука Джотто, Леонардо, Филиппо Липпи, Сандро Боттичелли и Пьеро делла Франческа. Но всё равно облака, ручейки, реки – всё, что бежит, идёт, что отражает небо, даже этот серебристый цвет, которым улетающий ветер окрашивает камни и листья деревьев, это явно дело рук какого-нибудь святого. Обрывы и пропасти Вольтерры – это явно Мозаччо, гора у Фоссомброне в Прато – конечно же, Филиппино, который был из Прато, а холмы Торриты и Синалунги, да вы мне что угодно доказывайте, но парить их в Монтепульчано, и в Сан-Джованни д’Ассо, и в Сартеано заставил святой Бернардино, парить на дрожжах своих словечек, которые разносились, словно пузырьки, над оливковыми рощами» (45).

С одной стороны, Малапарте полностью погружён в «стихию жизни», которую знает и чувствует изнутри, что позволяет ему подбирать и описывать даже самые малозаметные чёрточки тосканского характера, в разных углах которого люди живут наособицу, но, с другой, он подобен иностранцу, заносящему в блокнот необычные проявления местного люда.

«Проклятые тосканцы» стоят на двойном отчуждении – и этим особенно интересны, так как любой, даже самый проницаемый и проницательный турист, как бы он не был вышколен историей Италии и итальянского искусства, никогда не споткнётся о незримые излучения социума и природы, которые, по мысли Малапарте, и сформировали в Тоскане совершенно особый, законченный тип человека.

Ведь Читать далее...

Самое интересное здесь – позиция автора, создающего обобщённый образ тосканского «гения местности», состоящего из людей, камней, ветров и неба.
Из ландшафтов и исторических событий, фресок и скульптур. Из чего угодно. Из мусора, наконец.

Более всего маленькие главки «Проклятых тосканцев» (ударение можно ставить и на первый слог первого слова и на второй) напоминают стихотворения в прозе – что-то среднее между горизонтальными «Тристиями» Овидия и «Анабасисом» Сен-Жон-Перса, с его постоянным уклоном вниз.

Впрочем, Малапарте особенно на поэтической природе своего текста не настаивает – на первый взгляд, это сборник эссе, соединяющих культурологию и этнографию точных наблюдений с развёрнутыми, постоянно разворачиваемыми метафорами, но когда начинаешь углубляться в текст, попадаешь в воронку не слишком заметного ритма, сложно организованного с помощью повторений и пропущенных звеньев (отдельный респект переводчику – Валерию Сировскому, создавшему версию, конгениальную авторской) – для того, чтобы под конец стать совершенно уверенным, что «Проклятые тосканцы» – всё-таки, эпическая поэма, в которой перечислительные интонации позволяют уловить и включить в расписание даже самые последние мелочи.

Даже самые неуловимые трепыхания воздуха.





Малапарте описывает жителей разных тосканских городов (каждый из них – вроде как отдельное государство со своими национальными и культурными особенностями), чьи портреты состоят из неосязаемых метафорических допущений.

«Только в Тоскане город – это polis, то есть свободное, справедливое и живое тело, а горожане являются гражданами. Потому что только в Тоскане ещё жив тот благородный и настоящий дух свободы, который вдохновлял республику Грецию и был духом свободы не только в политике, но и в философии, в искусстве, в литературе…» (173)

Поначалу «Проклятые тосканцы» путешествуют из города в город, чередуя состав воздуха Флоренции и Пизы, Ареццо и Сиены, нетосканского Прато (ему повезло, так как автор родился в Прато) и так же нетосканской, соседской Перуджи.

Читатель уже готов привыкнуть к тому, что сборник Малапарте – нечто вроде географического атласа или путевого дневника, где главное – наблюдение нравов и того, как они соединяются с местной природой, однако, уже ближе к середине экстенсив рассказа заканчивается, обернувшись интенсивом.

Ну, то есть, самое важное автор высказывает в самом начале (все эти базисные наблюдения и экзистенциально-этнографические константы, внутри которых и наблюдает «тосканский характер»), а далее – добирает впечатления и ощущения уже по краям.

Именно поэтому первые главки (или, всё-таки, отрывки – самые протяжённые и насыщенные?), а ближе к концу фрагменты становятся всё тоньше и, что ли, разреженней, как это и бывает после выдоха.

Немного чужой (из Прато и, вообще, по отцу – немец) Малапарте наблюдает за местными обычаями и проявлениями нравов (от цвета глаз до особого состояния тосканского юмора), чтобы составить ассиметричные описания то ли жителей региона, то ли их образа жизни. То ли природы вокруг.

«И там, где кажется, что всё это сама природа сотворила, вроде бы без помощи тосканцев, всё равно видна рука Джотто, Леонардо, Филиппо Липпи, Сандро Боттичелли и Пьеро делла Франческа. Но всё равно облака, ручейки, реки – всё, что бежит, идёт, что отражает небо, даже этот серебристый цвет, которым улетающий ветер окрашивает камни и листья деревьев, это явно дело рук какого-нибудь святого. Обрывы и пропасти Вольтерры – это явно Мозаччо, гора у Фоссомброне в Прато – конечно же, Филиппино, который был из Прато, а холмы Торриты и Синалунги, да вы мне что угодно доказывайте, но парить их в Монтепульчано, и в Сан-Джованни д’Ассо, и в Сартеано заставил святой Бернардино, парить на дрожжах своих словечек, которые разносились, словно пузырьки, над оливковыми рощами» (45).

С одной стороны, Малапарте полностью погружён в «стихию жизни», которую знает и чувствует изнутри, что позволяет ему подбирать и описывать даже самые малозаметные чёрточки тосканского характера, в разных углах которого люди живут наособицу, но, с другой, он подобен иностранцу, заносящему в блокнот необычные проявления местного люда.

«Проклятые тосканцы» стоят на двойном отчуждении – и этим особенно интересны, так как любой, даже самый проницаемый и проницательный турист, как бы он не был вышколен историей Италии и итальянского искусства, никогда не споткнётся о незримые излучения социума и природы, которые, по мысли Малапарте, и сформировали в Тоскане совершенно особый, законченный тип человека.

Ведь Читать далее...

Самое интересное здесь – позиция автора, создающего обобщённый образ тосканского «гения местности», состоящего из людей, камней, ветров и неба.
Из ландшафтов и исторических событий, фресок и скульптур. Из чего угодно. Из мусора, наконец.

Более всего маленькие главки «Проклятых тосканцев» (ударение можно ставить и на первый слог первого слова и на второй) напоминают стихотворения в прозе – что-то среднее между горизонтальными «Тристиями» Овидия и «Анабасисом» Сен-Жон-Перса, с его постоянным уклоном вниз.

Впрочем, Малапарте особенно на поэтической природе своего текста не настаивает – на первый взгляд, это сборник эссе, соединяющих культурологию и этнографию точных наблюдений с развёрнутыми, постоянно разворачиваемыми метафорами, но когда начинаешь углубляться в текст, попадаешь в воронку не слишком заметного ритма, сложно организованного с помощью повторений и пропущенных звеньев (отдельный респект переводчику – Валерию Сировскому, создавшему версию, конгениальную авторской) – для того, чтобы под конец стать совершенно уверенным, что «Проклятые тосканцы» – всё-таки, эпическая поэма, в которой перечислительные интонации позволяют уловить и включить в расписание даже самые последние мелочи.

Даже самые неуловимые трепыхания воздуха.





Малапарте описывает жителей разных тосканских городов (каждый из них – вроде как отдельное государство со своими национальными и культурными особенностями), чьи портреты состоят из неосязаемых метафорических допущений.

«Только в Тоскане город – это polis, то есть свободное, справедливое и живое тело, а горожане являются гражданами. Потому что только в Тоскане ещё жив тот благородный и настоящий дух свободы, который вдохновлял республику Грецию и был духом свободы не только в политике, но и в философии, в искусстве, в литературе…» (173)

Поначалу «Проклятые тосканцы» путешествуют из города в город, чередуя состав воздуха Флоренции и Пизы, Ареццо и Сиены, нетосканского Прато (ему повезло, так как автор родился в Прато) и так же нетосканской, соседской Перуджи.

Читатель уже готов привыкнуть к тому, что сборник Малапарте – нечто вроде географического атласа или путевого дневника, где главное – наблюдение нравов и того, как они соединяются с местной природой, однако, уже ближе к середине экстенсив рассказа заканчивается, обернувшись интенсивом.

Ну, то есть, самое важное автор высказывает в самом начале (все эти базисные наблюдения и экзистенциально-этнографические константы, внутри которых и наблюдает «тосканский характер»), а далее – добирает впечатления и ощущения уже по краям.

Именно поэтому первые главки (или, всё-таки, отрывки – самые протяжённые и насыщенные?), а ближе к концу фрагменты становятся всё тоньше и, что ли, разреженней, как это и бывает после выдоха.

Немного чужой (из Прато и, вообще, по отцу – немец) Малапарте наблюдает за местными обычаями и проявлениями нравов (от цвета глаз до особого состояния тосканского юмора), чтобы составить ассиметричные описания то ли жителей региона, то ли их образа жизни. То ли природы вокруг.

«И там, где кажется, что всё это сама природа сотворила, вроде бы без помощи тосканцев, всё равно видна рука Джотто, Леонардо, Филиппо Липпи, Сандро Боттичелли и Пьеро делла Франческа. Но всё равно облака, ручейки, реки – всё, что бежит, идёт, что отражает небо, даже этот серебристый цвет, которым улетающий ветер окрашивает камни и листья деревьев, это явно дело рук какого-нибудь святого. Обрывы и пропасти Вольтерры – это явно Мозаччо, гора у Фоссомброне в Прато – конечно же, Филиппино, который был из Прато, а холмы Торриты и Синалунги, да вы мне что угодно доказывайте, но парить их в Монтепульчано, и в Сан-Джованни д’Ассо, и в Сартеано заставил святой Бернардино, парить на дрожжах своих словечек, которые разносились, словно пузырьки, над оливковыми рощами» (45).

С одной стороны, Малапарте полностью погружён в «стихию жизни», которую знает и чувствует изнутри, что позволяет ему подбирать и описывать даже самые малозаметные чёрточки тосканского характера, в разных углах которого люди живут наособицу, но, с другой, он подобен иностранцу, заносящему в блокнот необычные проявления местного люда.

«Проклятые тосканцы» стоят на двойном отчуждении – и этим особенно интересны, так как любой, даже самый проницаемый и проницательный турист, как бы он не был вышколен историей Италии и итальянского искусства, никогда не споткнётся о незримые излучения социума и природы, которые, по мысли Малапарте, и сформировали в Тоскане совершенно особый, законченный тип человека.

Ведь Читать далее...

Утром в Чердачинске такой туман, так поздно в целом мире, что по посёлку вязко ходить и тесно дышать.
Год уходит не оборачиваясь, отгораживаясь кисеей, веет, где дышит.
Прежде чем окончательно отлететь, дни слипаются в единую, непроницаемую материю, точно чужая душа. Уже очень скоро что-то нарисуется из этих облаков, налетевших на мель: однажды субботний избыток обернётся сплошной недостаточностью, главное, чтоб не сердечной.

Днём туман, казалось, начал отползать, так как эта его неустойчивость, стремящаяся к постоянному самоуничтожению, кажется важнейшим родовым свойством.
Однако, после обеда туман вернулся и даже усилился, закрыв разбавленным молоком не только крыши многоэтажек, но и ближайшие приусадебные участки.
Такой концентрат нежной марли, словно бы гвоздиками прибитый к выступам окоёма, более свойственен Ферраре или Мунтуе (осенью мне доводилось не просто видеть такое стойкое самостояние, но и жить в нём, ехать на долгие расстояния в автомобиле) обязательно должен рассеяться в наших местах, чётких своим донным рельефом, конкретных и прагматически заземлённых без какой бы то ни было фантазии.

Но туман продолжал висеть, меняя карту последних дней этого года, а ночью, когда стемнело, превратился в морковный кисель, над которым плывёт совсем уже полная луна.

2018-ый наступает крайне дисциплинировано - в понедельник и в полнолуние, словно бы по немецкому расписанию.

Последние дни, вместо того, чтобы слипаться, спутанные суетой, сделаны из явно слоёного теста и распадаются на правильные промежутки - вне социальных причин, на берегу отдалённого посёлка, вне столиц, декабрь оказался обычным зимним кольцом без начала и конца.

Тот финал, который ему присочиняют люди оказывается лишним - игрой разума и воображения. Точкой расчета - не на день и не на неделю, не на месяц и не на сезон, но на необъятные 365.
В конце концов, чтобы все были живы!

https://paslen.livejournal.com/2232537.html

Утром в Чердачинске такой туман, так поздно в целом мире, что по посёлку вязко ходить и тесно дышать.
Год уходит не оборачиваясь, отгораживаясь кисеей, веет, где дышит.
Прежде чем окончательно отлететь, дни слипаются в единую, непроницаемую материю, точно чужая душа. Уже очень скоро что-то нарисуется из этих облаков, налетевших на мель: однажды субботний избыток обернётся сплошной недостаточностью, главное, чтоб не сердечной.

Днём туман, казалось, начал отползать, так как эта его неустойчивость, стремящаяся к постоянному самоуничтожению, кажется важнейшим родовым свойством.
Однако, после обеда туман вернулся и даже усилился, закрыв разбавленным молоком не только крыши многоэтажек, но и ближайшие приусадебные участки.
Такой концентрат нежной марли, словно бы гвоздиками прибитый к выступам окоёма, более свойственен Ферраре или Мунтуе (осенью мне доводилось не просто видеть такое стойкое самостояние, но и жить в нём, ехать на долгие расстояния в автомобиле) обязательно должен рассеяться в наших местах, чётких своим донным рельефом, конкретных и прагматически заземлённых без какой бы то ни было фантазии.

Но туман продолжал висеть, меняя карту последних дней этого года, а ночью, когда стемнело, превратился в морковный кисель, над которым плывёт совсем уже полная луна.

2018-ый наступает крайне дисциплинировано - в понедельник и в полнолуние, словно бы по немецкому расписанию.

Последние дни, вместо того, чтобы слипаться, спутанные суетой, сделаны из явно слоёного теста и распадаются на правильные промежутки - вне социальных причин, на берегу отдалённого посёлка, вне столиц, декабрь оказался обычным зимним кольцом без начала и конца.

Тот финал, который ему присочиняют люди оказывается лишним - игрой разума и воображения. Точкой расчета - не на день и не на неделю, не на месяц и не на сезон, но на необъятные 365.
В конце концов, чтобы все были живы!

https://paslen.livejournal.com/2232537.html

Утром в Чердачинске такой туман, так поздно в целом мире, что по посёлку вязко ходить и тесно дышать.
Год уходит не оборачиваясь, отгораживаясь кисеей, веет, где дышит.
Прежде чем окончательно отлететь, дни слипаются в единую, непроницаемую материю, точно чужая душа. Уже очень скоро что-то нарисуется из этих облаков, налетевших на мель: однажды субботний избыток обернётся сплошной недостаточностью, главное, чтоб не сердечной.

Днём туман, казалось, начал отползать, так как эта его неустойчивость, стремящаяся к постоянному самоуничтожению, кажется важнейшим родовым свойством.
Однако, после обеда туман вернулся и даже усилился, закрыв разбавленным молоком не только крыши многоэтажек, но и ближайшие приусадебные участки.
Такой концентрат нежной марли, словно бы гвоздиками прибитый к выступам окоёма, более свойственен Ферраре или Мунтуе (осенью мне доводилось не просто видеть такое стойкое самостояние, но и жить в нём, ехать на долгие расстояния в автомобиле) обязательно должен рассеяться в наших местах, чётких своим донным рельефом, конкретных и прагматически заземлённых без какой бы то ни было фантазии.

Но туман продолжал висеть, меняя карту последних дней этого года, а ночью, когда стемнело, превратился в морковный кисель, над которым плывёт совсем уже полная луна.

2018-ый наступает крайне дисциплинировано - в понедельник и в полнолуние, словно бы по немецкому расписанию.

Последние дни, вместо того, чтобы слипаться, спутанные суетой, сделаны из явно слоёного теста и распадаются на правильные промежутки - вне социальных причин, на берегу отдалённого посёлка, вне столиц, декабрь оказался обычным зимним кольцом без начала и конца.

Тот финал, который ему присочиняют люди оказывается лишним - игрой разума и воображения. Точкой расчета - не на день и не на неделю, не на месяц и не на сезон, но на необъятные 365.
В конце концов, чтобы все были живы!

https://paslen.livejournal.com/2232537.html

• Вс, 21:31: Расстроившись из-за смерти академика Зализняка, рассматривал берестяные грамоты на специальном сайте, где они собра… https://t.co/Z0pE1EiKOQ

https://paslen.livejournal.com/2231849.html

• Вс, 21:31: Расстроившись из-за смерти академика Зализняка, рассматривал берестяные грамоты на специальном сайте, где они собра… https://t.co/Z0pE1EiKOQ

https://paslen.livejournal.com/2231849.html

• Вс, 21:31: Расстроившись из-за смерти академика Зализняка, рассматривал берестяные грамоты на специальном сайте, где они собра… https://t.co/Z0pE1EiKOQ

https://paslen.livejournal.com/2231849.html

• Сб, 16:21: Как Инстаграм рекламой сломал себе карму https://t.co/nM9g6LZdJP

https://paslen.livejournal.com/2231732.html

Инстаграм ввел рекламу и, тем самым, сломал себе карму.
Надо сказать, что до этого он был безупречен – сразу видно, что создавали его умные, предельно проницательные люди.

Они продумывали всё, от интерфейса до функционала, в режиме максимально лояльном пользователям (и продолжают это делать, наращивая правильные, в основном, кнопки) с такой тщательностью, что эта фотографическая соцсеть сразу же попёрла с огромным ускорением.

Да и продолжает развиваться, выгодно отличаясь от всех прочих фоторедакторов, созданных до и после, в подражание или в опережение, так как в сетевых фичах крайне важно делать не «лучше всех», но именно так, как надо.

(Это же великий перфекционист Алексей Герман любил повторять своим помощникам – «мне не надо делать как лучше, мне надо так, как я просил – так, как мне надо…»)

«Инстаграм» быстро вырос в самую спокойную и душеподъёмную сеть без споров и лишних флеймов – люди постят картинки и выбирают режим максимального комфорта для своих френдов. Нарративы здесь складываются разные, тематические или бытоописательные, искусствоведческие или туристические, кто во что горазд, а спамеров и рекламщиков легко было банить, чтобы они исчезали без следа.





То, что в мобильной версии Инстаграма появилась реклама – «заслуга», конечно же, Фейсбука, несколько лет назад купившего эту соцсеть за очень большие деньги и теперь отбивающего затраты.

Теперь ленту пользователей, время от времени, прерывают рекламные посты и картинками, так как эта сеть фотографическая.

Именно из-за этого нарратив, который выстраивают пользователи опасно кренится, нарушая логику показов и лишая любые усилия какого бы то ни было смысла.

В Инстаграме сидят, в основном, не профессиональные фотографы.
Эта сеть, как и любое документирующее усилие, сильна обаянием непредсказуемости усилий, ощущением сырого дыхания жизни, того самого сырья, из которого способно вырасти дополнительное обобщение.

Рекламные съёмки глянцевые и прямолинейные, хитрые, но тупые.
Они низводят доморощенные усилия примерно так же, как небоскрёбы, воткнутые в низкоэтажную застройку – то есть, попросту убивают её.

Игра масштабов здесь способна играть только на поражение, на утрату прежней уравновешенности и расчёта.
Из-за того, что в череду непрофессиональных усилий вторгаются плоды труда ушлых рекламщиков и маркетологов, акценты ленты смещаются.

Я по себе заметил, что с появлением рекламы начал перевёртывать свою ленту, отказываясь от одних фолловеров и подписываясь на других.

Ибо это одна из самых важных функций инстаграмовской ленты – с одной стороны, ты создаёшь собственный «рассказ» о том, что «вижу и пою», но, с другой, выстраиваешь ленту, максимально дружественную своему восприятию.
А теперь эта лента не совсем моя.
Я более не чувствую себя в ней хозяином.

То, что кажется мне важным и с моей точки зрения помогает фиксировать «труды и дни», не являясь шедевром фотографического искусства (в какой-то момент я понял, что самые живописные и животрепещущие снимки складируются и, затем, извлекаются из папки «брак») теряется рядом с чужим расчётом.

Барт определял фотографию как «послание без кода», а у рекламщиков код и мессидж есть всегда.
Спам спорит с самой природой фотографической соцсети, вторгается в самый центр мотиваций, на которых базировались концепты её устроителей.

Но не вся рекламная съёмка гламурна.
Хитроумные продажники, в том числе, навострились симулировать любительские снимки, из-за чего ржа неправды начинает разъедать мою ленту с удвоенной силой.

У меня ведь есть целый пул художников-абстракционистов, чьи опусы похожи на детские почеркушки, ценность их субъективно и предельно зависит от контекста.

Если контекст меняется, то тщательно выстраиваемый эквалайзер восприятия сыплется, без возможности восстановления.

Тут надо уже совсем другой аккаунт создавать, с совершенно иными правилами френдования и рассказа о себе. Но не каждые на это способны – я, со своими 38000 фотографиями явно неспособен.

Реклама и надрывная монетизация есть во всех соцсетях.
Какие-то сети из-за этого еле дышат («Живой журнал»), другие научились оборачиваться, как бы не замечая спама – таков «Фейсбук», задуманный как никогда не собираемый пазл, состоящий из принципиально многообразной второсортицы.

Честно говоря, я нахожусь в растерянности – острота желания делать что-нибудь в «Инстаграме» притупилась до полного бесчувствия.
Слишком уж чувствительны перепады Читать далее...

Роман из 1835-го года, написанный современным автором, начинается с того, что пассажиры корабля «Николай I», плывущего в Европу, развлекаются, рассказывая друг другу разные истории.

Кажется, это нужно Игорю Вишневецкому для того, что разукрасить неторопливое повествование вставными новеллами. И тогда рейс «Николая I» окажется обрамлением для романтических дивертисментов, как это и положено эпохе «Бури и натиска», кружащих вокруг Кавказа и «побега энтузиазма в экзотические обстоятельства».

То, что роман обязательно окажется медленным, говорит особенный стиль этой прозы – он, уже с первых слов, отсылает к языку, к интонациям старинных текстов условной середины XIX века: Пушкин и Лермонтов ещё живы, а времена «Бури и натиска», первого периода романтической эпистемы, плавно переходят в ситуацию второй части романтического движения, характеризующегося интересам к «истокам» и «основам народной жизни». К «крови и почве».

Между тем, какие-то неосознаваемые поначалу отличия, не позволяют отнести книгу Игоря Вишневецкого к стилизациям в духе Михаила Шишкина и Антона Уткина: да, автор синтезирует строй романтической прозы, однако делает это как бы понарошку. Не до логического завершения.

Лабораторная чистота эксперимента здесь отсутствует и «Неизбирательное сродство», пользуясь чужими костюмами и физиономиями, работает именно как актуальный артефакт.

Сам по себе оммаж Вишневецкому не очень-то нужен, просто, как опытный и изощрённый исследователь, десятилетиями погружённый в бумаги и тексты минувших веков, он находит в романтической эпистеме оптимальную форму для выражения своего, сугубо личного и весьма современного, опыта.

Такую методу хочется сравнить с работами нынешних художников, занятых фигуративной живописью – честные, они уже давно не претендуют на реализм, а вполне узнаваемые (фигуративные) изображения пишут, держа в голове всю эволюцию мирового искусства, с обязательными прививками авангарда и модернизма, сюрреализма и абстракции.

Эти, казалось бы, закончившиеся школы и направления, избежать теперь невозможно – они обязательно присутствуют в крови современной культуры хотя бы антителами.

Вот и литературный эксперимент Вишневецкого полностью обращён к текущим делам, хотя и делает это с некоторым самодостаточным историко-культурным заступом.






Взять хотя бы истории, звучащие на палубе.
По антуражу они идеально соотносятся с кавказскими сочинениями российских романтиков, однако, содержание их будто бы слегка размыто тщательно прописанным сфумато.

Там, где у классиков обязательно соблюдены все композиционные составляющие, собирающие финал, Вишневецкий подпускает туману и неокончательности. Срывает концовку.

Как актуальный художник, он отлично понимает про действенность суггестии и пользуется ей как одним из главных технических приёмов.
Эти вставные новеллы подвешиваются не только сюжетно, но и «идеологически», так как все они связаны со странными, промежуточными состояниями человеческого существования, зависающими между сном и явью, жизнью и смертью.

Классиков же, прежде всего, интересовали человеческие характеры, зажатые тисками общественных обстоятельств (политических или этнографических), тогда как современный писатель идёт дальше и ныряет «под кожу».

Именно после многоступенчатого модернизма ХХ века становится возможным микросъёмка психических и психологических процессов, взятых вне конкретного исторического контекста.

Помещая персонажей в атмосферу условной романтической прозы, Вишневецкий освобождает их от социальной конкретики, превращая в полигон для метафизических изысканий.

Тема пограничных и заграничных состояний будет нарастать: последние главы «Неизбирательного сродства» посвящены изучению фантастического дерева каан-че, способного поглощать не только птиц, но и человеческую нутрянку.

Каан-че вселилось в дядю Эспера, главного героя романа, сначала путешествовавшего по Италии, а затем возвращающегося в родовое поместье с говорящим названием Навьино.

Впервые мы встречаемся с Эспером на борту корабля, где, до поры, до времени, он теряется в массовке.
Впрочем, уже во второй главе Вишневецкий начинает выделять Эспера из толпы слушателей странных историй, а в третьей мы оказываемся вместе с Эспером на роскошной римской вилле.

И это уже какой-то совершенно другой романтический поджанр и дискурс (отсылающий, в том числе, и к Гоголю?), Читать далее...

Роман из 1835-го года, написанный современным автором, начинается с того, что пассажиры корабля «Николай I», плывущего в Европу, развлекаются, рассказывая друг другу разные истории.

Кажется, это нужно Игорю Вишневецкому для того, что разукрасить неторопливое повествование вставными новеллами. И тогда рейс «Николая I» окажется обрамлением для романтических дивертисментов, как это и положено эпохе «Бури и натиска», кружащих вокруг Кавказа и «побега энтузиазма в экзотические обстоятельства».

То, что роман обязательно окажется медленным, говорит особенный стиль этой прозы – он, уже с первых слов, отсылает к языку, к интонациям старинных текстов условной середины XIX века: Пушкин и Лермонтов ещё живы, а времена «Бури и натиска», первого периода романтической эпистемы, плавно переходят в ситуацию второй части романтического движения, характеризующегося интересам к «истокам» и «основам народной жизни». К «крови и почве».

Между тем, какие-то неосознаваемые поначалу отличия, не позволяют отнести книгу Игоря Вишневецкого к стилизациям в духе Михаила Шишкина и Антона Уткина: да, автор синтезирует строй романтической прозы, однако делает это как бы понарошку. Не до логического завершения.

Лабораторная чистота эксперимента здесь отсутствует и «Неизбирательное сродство», пользуясь чужими костюмами и физиономиями, работает именно как актуальный артефакт.

Сам по себе оммаж Вишневецкому не очень-то нужен, просто, как опытный и изощрённый исследователь, десятилетиями погружённый в бумаги и тексты минувших веков, он находит в романтической эпистеме оптимальную форму для выражения своего, сугубо личного и весьма современного, опыта.

Такую методу хочется сравнить с работами нынешних художников, занятых фигуративной живописью – честные, они уже давно не претендуют на реализм, а вполне узнаваемые (фигуративные) изображения пишут, держа в голове всю эволюцию мирового искусства, с обязательными прививками авангарда и модернизма, сюрреализма и абстракции.

Эти, казалось бы, закончившиеся школы и направления, избежать теперь невозможно – они обязательно присутствуют в крови современной культуры хотя бы антителами.

Вот и литературный эксперимент Вишневецкого полностью обращён к текущим делам, хотя и делает это с некоторым самодостаточным историко-культурным заступом.






Взять хотя бы истории, звучащие на палубе.
По антуражу они идеально соотносятся с кавказскими сочинениями российских романтиков, однако, содержание их будто бы слегка размыто тщательно прописанным сфумато.

Там, где у классиков обязательно соблюдены все композиционные составляющие, собирающие финал, Вишневецкий подпускает туману и неокончательности. Срывает концовку.

Как актуальный художник, он отлично понимает про действенность суггестии и пользуется ей как одним из главных технических приёмов.
Эти вставные новеллы подвешиваются не только сюжетно, но и «идеологически», так как все они связаны со странными, промежуточными состояниями человеческого существования, зависающими между сном и явью, жизнью и смертью.

Классиков же, прежде всего, интересовали человеческие характеры, зажатые тисками общественных обстоятельств (политических или этнографических), тогда как современный писатель идёт дальше и ныряет «под кожу».

Именно после многоступенчатого модернизма ХХ века становится возможным микросъёмка психических и психологических процессов, взятых вне конкретного исторического контекста.

Помещая персонажей в атмосферу условной романтической прозы, Вишневецкий освобождает их от социальной конкретики, превращая в полигон для метафизических изысканий.

Тема пограничных и заграничных состояний будет нарастать: последние главы «Неизбирательного сродства» посвящены изучению фантастического дерева каан-че, способного поглощать не только птиц, но и человеческую нутрянку.

Каан-че вселилось в дядю Эспера, главного героя романа, сначала путешествовавшего по Италии, а затем возвращающегося в родовое поместье с говорящим названием Навьино.

Впервые мы встречаемся с Эспером на борту корабля, где, до поры, до времени, он теряется в массовке.
Впрочем, уже во второй главе Вишневецкий начинает выделять Эспера из толпы слушателей странных историй, а в третьей мы оказываемся вместе с Эспером на роскошной римской вилле.

И это уже какой-то совершенно другой романтический поджанр и дискурс (отсылающий, в том числе, и к Гоголю?), Читать далее...