Декабрь. Посёлок в трудной ситуации
lj_paslen
10-01-2018 20:05
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Кладбище книжных животных или по следам прустовского "Обретения"
lj_paslen
10-01-2018 18:50
Когда я впервые читал «Обретённое время» в только-только что вышедшем новом переводе (значит, это год, примерно 1990-1991-ый?), Таня учила английский язык на курсах в ЮрГУ – бывшем политехническом институте, что возле городского бора.
Главный корпус у него громадный и, оттого, почти всегда пустой (особенно после занятий), поэтому, после работы, я приезжал сюда, на четвёртый, что ли, этаж и ждал принчипессу возле большого, немытого окна.
Теперь главный корпус ЮрГУ настроили шутовским шпилем а la МГУ, а с крыши боковых флигелей спустили двух чёрных ангелов из блестящей на солнце бронзы.
По первоначальному замыслу, вероятно, они должны были олицетворять глашатаев славы или же муз, связанных с науками (а, на самом-то деле, что они должны были олицетворять? Как скульптору задача ставилась?), но иссиня-чёрные, вышли они совсем уже кладбищенскими, слетающими к фигуре угловатого студента, поставленного у центрального входа.
Все знали, что у тогдашнего ректора утонул сын, из-за чего он сначала воткнул перед централкой памятник, вроде как, студенту, но на самом-то деле…., а затем и вот этих чёрных вестников смерти, из-за чего многоэтажная alma mater превратилась в самый большой на Урале монумент.
Студенты тут же облюбовали скульптуру у входа и, чтобы сдать экзамены, массово прикасались к его промежности, из-за чего некоторые акценты её пластического решения сместились несколько, э-э-э-э, вниз.
И когда я ходил встречать принчепулю, он уже стоял, а ангелы и шпиль только планировались.
Потом мы ехали с Таней на ЧМЗ, где она тогда жила, а это, кто знает, совсем неблизкий свет.
Домой я возвращался, пустыми трамваями, один, читая в них Пруста, из-за чего теперь, когда я очередной раз заканчиваю очередное перечитывание «В поисках утраченного времени», из последнего томика, точно засушенные лепестки, выпадают билетики устаревшего образца. Более таких не выпускают и они уже не висят у кондукторов на груди импровизированным ожерельем.
Я любил этот регулярный ритуал, вносящий в мою жизнь ощущенье устройчивости, тем более, что мне нравился этот, пожалуй, самый комфортабельный и уравновешенный уголок Чердачинска, упирающий в сосны.
Студенты, общежития, студенческая поликлиника, спортивный городок возле самого леса, там, где памятник Курчатову и троллейбусное кольцо, кафешки, столовая «Три поросёнка», ресторан «УПИ» («Уральские пельмени»), огромный «Дом книги» и променад, украшенный ухоженными деревьями и кустами.
Если бы не Танины курсы, ездить сюда мне не имело никакого смысла: все мои маршруты проложены совершенно в иных частях города и, если бы не мои ухаживания и её английский, вполне возможно, что Пруста я бы прочитал гораздо позже.
Просто я всегда думал, что это книги существуют для нас, а не мы для книг, поэтому это жизненные обстоятельства всегда надиктовывали мне репертуар, а не наоборот.
Летом я как раз закончил «Пленницу» и «Беглянку», так что зимой мне ничего не оставалось, кроме эпического навершья, а взявшись за «Обретённое время», я вдруг внезапно потянулся в книжный магазин, нарисовавшийся на месте советского «Дома книги» с его просторами и товароведами-всезнайками.
Там же теперь сток книг «АСТа» и его дочек по демпинговым ценам.
В прошлом году я брал там путеводители из серии «Дорлинг Киндерсли» по 200 руб. за штуку, но не совсем тех, которые нужны мне теперь для работы (Сицилия, Генуя, Ирландия, Озёрный край), а теперь решил поехал и проведать – не подвезли ли что-нибудь ещё.
Нет, не подвезли, но зато, вылезая из маршрутки, я вдруг оценил, на этом ослепительном солнце, что тяга сюда несомненно связана с «Обретённым временем» и тем, что я читаю их сейчас как тогда.
Кому-то, значит, звон вилкиили хруст французской булки, камень из Сан-Марко или куст боярышника, а мне нужен вот этот запах книжной пыли и неликвида, с которым, как необязательный автор, я только и чувствую солидарность.
Так как здесь организованы залежи книг, модных ещё совсем пару лет, а теперь слежавшихся до скорбного бесчувствия – романы-лауреаты «Букера» и «Большой книги», блокбастеры «Редакции Елены Шубиной» и практически вся история «Корпуса» и всех его предшественников с крупными шрифтами страниц и пожелтевшими полями, которые только отпугивают потенциальныхЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Когда я впервые читал «Обретённое время» в только-только что вышедшем новом переводе (значит, это год, примерно 1990-1991-ый?), Таня учила английский язык на курсах в ЮрГУ – бывшем политехническом институте, что возле городского бора.
Главный корпус у него громадный и, оттого, почти всегда пустой (особенно после занятий), поэтому, после работы, я приезжал сюда, на четвёртый, что ли, этаж и ждал принчипессу возле большого, немытого окна.
Теперь главный корпус ЮрГУ настроили шутовским шпилем а la МГУ, а с крыши боковых флигелей спустили двух чёрных ангелов из блестящей на солнце бронзы.
По первоначальному замыслу, вероятно, они должны были олицетворять глашатаев славы или же муз, связанных с науками (а, на самом-то деле, что они должны были олицетворять? Как скульптору задача ставилась?), но иссиня-чёрные, вышли они совсем уже кладбищенскими, слетающими к фигуре угловатого студента, поставленного у центрального входа.
Все знали, что у тогдашнего ректора утонул сын, из-за чего он сначала воткнул перед централкой памятник, вроде как, студенту, но на самом-то деле…., а затем и вот этих чёрных вестников смерти, из-за чего многоэтажная alma mater превратилась в самый большой на Урале монумент.
Студенты тут же облюбовали скульптуру у входа и, чтобы сдать экзамены, массово прикасались к его промежности, из-за чего некоторые акценты её пластического решения сместились несколько, э-э-э-э, вниз.
И когда я ходил встречать принчепулю, он уже стоял, а ангелы и шпиль только планировались.
Потом мы ехали с Таней на ЧМЗ, где она тогда жила, а это, кто знает, совсем неблизкий свет.
Домой я возвращался, пустыми трамваями, один, читая в них Пруста, из-за чего теперь, когда я очередной раз заканчиваю очередное перечитывание «В поисках утраченного времени», из последнего томика, точно засушенные лепестки, выпадают билетики устаревшего образца. Более таких не выпускают и они уже не висят у кондукторов на груди импровизированным ожерельем.
Я любил этот регулярный ритуал, вносящий в мою жизнь ощущенье устройчивости, тем более, что мне нравился этот, пожалуй, самый комфортабельный и уравновешенный уголок Чердачинска, упирающий в сосны.
Студенты, общежития, студенческая поликлиника, спортивный городок возле самого леса, там, где памятник Курчатову и троллейбусное кольцо, кафешки, столовая «Три поросёнка», ресторан «УПИ» («Уральские пельмени»), огромный «Дом книги» и променад, украшенный ухоженными деревьями и кустами.
Если бы не Танины курсы, ездить сюда мне не имело никакого смысла: все мои маршруты проложены совершенно в иных частях города и, если бы не мои ухаживания и её английский, вполне возможно, что Пруста я бы прочитал гораздо позже.
Просто я всегда думал, что это книги существуют для нас, а не мы для книг, поэтому это жизненные обстоятельства всегда надиктовывали мне репертуар, а не наоборот.
Летом я как раз закончил «Пленницу» и «Беглянку», так что зимой мне ничего не оставалось, кроме эпического навершья, а взявшись за «Обретённое время», я вдруг внезапно потянулся в книжный магазин, нарисовавшийся на месте советского «Дома книги» с его просторами и товароведами-всезнайками.
Там же теперь сток книг «АСТа» и его дочек по демпинговым ценам.
В прошлом году я брал там путеводители из серии «Дорлинг Киндерсли» по 200 руб. за штуку, но не совсем тех, которые нужны мне теперь для работы (Сицилия, Генуя, Ирландия, Озёрный край), а теперь решил поехал и проведать – не подвезли ли что-нибудь ещё.
Нет, не подвезли, но зато, вылезая из маршрутки, я вдруг оценил, на этом ослепительном солнце, что тяга сюда несомненно связана с «Обретённым временем» и тем, что я читаю их сейчас как тогда.
Кому-то, значит, звон вилки
Так как здесь организованы залежи книг, модных ещё совсем пару лет, а теперь слежавшихся до скорбного бесчувствия – романы-лауреаты «Букера» и «Большой книги», блокбастеры «Редакции Елены Шубиной» и практически вся история «Корпуса» и всех его предшественников с крупными шрифтами страниц и пожелтевшими полями, которые только отпугивают потенциальных
Сант-Андреа с могилой Мантеньи в Мантуе
lj_paslen
09-01-2018 17:30
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Фотографии предновогоднего тумана в посёлке АМЗ
lj_paslen
08-01-2018 15:51
А иной раз погода перестаёт отбиваться от рук и ведёт себя как шёлковая: на Рождество выпал нам снегопад (вот только что закончился под аплодисменты заката с кровавым подбоем), а в самый канун Нового года снизошёл на посёлок туман, поразивший меня так, что я даже отдельно описал его странности.
Но только теперь подошла очередь обнародовать фоточки новогоднего тумана, так как буквы я стараюсь разводить с изображениями точно так же, как слова с делами - пишу я в своём дневнике весь месяц, попутно заготавливая и накапливая снимки, которые вывешиваю только на границе двух месяцев.
Эта традиция пошла у меня от постов с видами из окна, которые я делаю, начиная с марта 2009 года (в этом марте как раз выпадает сотый выпуск "рубрики"), которые имеет смысл вывешивать только на границе месяцев, которые наблюдались.
Постепенно вокруг видов из окна, как смыслового стержня, начали образовываться и другие посты с фотографиями, из-за чего остальное поле ЖЖ оказалось расчищенным для текстуальных практик.
Не знаю, как моим френдам (нареканий за все эти годы на этот счёт я пока ни от кого не получал), но мне такое разделение по душе. Иначе бы я его и не затеял, ведь всё, что делается, должно делаться а) легко; и б) в радость.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
А иной раз погода перестаёт отбиваться от рук и ведёт себя как шёлковая: на Рождество выпал нам снегопад (вот только что закончился под аплодисменты заката с кровавым подбоем), а в самый канун Нового года снизошёл на посёлок туман, поразивший меня так, что я даже отдельно описал его странности.
Но только теперь подошла очередь обнародовать фоточки новогоднего тумана, так как буквы я стараюсь разводить с изображениями точно так же, как слова с делами - пишу я в своём дневнике весь месяц, попутно заготавливая и накапливая снимки, которые вывешиваю только на границе двух месяцев.
Эта традиция пошла у меня от постов с видами из окна, которые я делаю, начиная с марта 2009 года (в этом марте как раз выпадает сотый выпуск "рубрики"), которые имеет смысл вывешивать только на границе месяцев, которые наблюдались.
Постепенно вокруг видов из окна, как смыслового стержня, начали образовываться и другие посты с фотографиями, из-за чего остальное поле ЖЖ оказалось расчищенным для текстуальных практик.
Не знаю, как моим френдам (нареканий за все эти годы на этот счёт я пока ни от кого не получал), но мне такое разделение по душе. Иначе бы я его и не затеял, ведь всё, что делается, должно делаться а) легко; и б) в радость.
Фотографии предновогоднего тумана в посёлке АМЗ
lj_paslen
08-01-2018 15:51
А иной раз погода перестаёт отбиваться от рук и ведёт себя как шёлковая: на Рождество выпал нам снегопад (вот только что закончился под аплодисменты заката с кровавым подбоем), а в самый канун Нового года снизошёл на посёлок туман, поразивший меня так, что я даже отдельно описал его странности.
Но только теперь подошла очередь обнародовать фоточки новогоднего тумана, так как буквы я стараюсь разводить с изображениями точно так же, как слова с делами - пишу я в своём дневнике весь месяц, попутно заготавливая и накапливая снимки, которые вывешиваю только на границе двух месяцев.
Эта традиция пошла у меня от постов с видами из окна, которые я делаю, начиная с марта 2009 года (в этом марте как раз выпадает сотый выпуск "рубрики"), которые имеет смысл вывешивать только на границе месяцев, которые наблюдались.
Постепенно вокруг видов из окна, как смыслового стержня, начали образовываться и другие посты с фотографиями, из-за чего остальное поле ЖЖ оказалось расчищенным для текстуальных практик.
Не знаю, как моим френдам (нареканий за все эти годы на этот счёт я пока ни от кого не получал), но мне такое разделение по душе. Иначе бы я его и не затеял, ведь всё, что делается, должно делаться а) легко; и б) в радость.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
А иной раз погода перестаёт отбиваться от рук и ведёт себя как шёлковая: на Рождество выпал нам снегопад (вот только что закончился под аплодисменты заката с кровавым подбоем), а в самый канун Нового года снизошёл на посёлок туман, поразивший меня так, что я даже отдельно описал его странности.
Но только теперь подошла очередь обнародовать фоточки новогоднего тумана, так как буквы я стараюсь разводить с изображениями точно так же, как слова с делами - пишу я в своём дневнике весь месяц, попутно заготавливая и накапливая снимки, которые вывешиваю только на границе двух месяцев.
Эта традиция пошла у меня от постов с видами из окна, которые я делаю, начиная с марта 2009 года (в этом марте как раз выпадает сотый выпуск "рубрики"), которые имеет смысл вывешивать только на границе месяцев, которые наблюдались.
Постепенно вокруг видов из окна, как смыслового стержня, начали образовываться и другие посты с фотографиями, из-за чего остальное поле ЖЖ оказалось расчищенным для текстуальных практик.
Не знаю, как моим френдам (нареканий за все эти годы на этот счёт я пока ни от кого не получал), но мне такое разделение по душе. Иначе бы я его и не затеял, ведь всё, что делается, должно делаться а) легко; и б) в радость.
Фотографии предновогоднего тумана в посёлке АМЗ
lj_paslen
08-01-2018 15:51
А иной раз погода перестаёт отбиваться от рук и ведёт себя как шёлковая: на Рождество выпал нам снегопад (вот только что закончился под аплодисменты заката с кровавым подбоем), а в самый канун Нового года снизошёл на посёлок туман, поразивший меня так, что я даже отдельно описал его странности.
Но только теперь подошла очередь обнародовать фоточки новогоднего тумана, так как буквы я стараюсь разводить с изображениями точно так же, как слова с делами - пишу я в своём дневнике весь месяц, попутно заготавливая и накапливая снимки, которые вывешиваю только на границе двух месяцев.
Эта традиция пошла у меня от постов с видами из окна, которые я делаю, начиная с марта 2009 года (в этом марте как раз выпадает сотый выпуск "рубрики"), которые имеет смысл вывешивать только на границе месяцев, которые наблюдались.
Постепенно вокруг видов из окна, как смыслового стержня, начали образовываться и другие посты с фотографиями, из-за чего остальное поле ЖЖ оказалось расчищенным для текстуальных практик.
Не знаю, как моим френдам (нареканий за все эти годы на этот счёт я пока ни от кого не получал), но мне такое разделение по душе. Иначе бы я его и не затеял, ведь всё, что делается, должно делаться а) легко; и б) в радость.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
А иной раз погода перестаёт отбиваться от рук и ведёт себя как шёлковая: на Рождество выпал нам снегопад (вот только что закончился под аплодисменты заката с кровавым подбоем), а в самый канун Нового года снизошёл на посёлок туман, поразивший меня так, что я даже отдельно описал его странности.
Но только теперь подошла очередь обнародовать фоточки новогоднего тумана, так как буквы я стараюсь разводить с изображениями точно так же, как слова с делами - пишу я в своём дневнике весь месяц, попутно заготавливая и накапливая снимки, которые вывешиваю только на границе двух месяцев.
Эта традиция пошла у меня от постов с видами из окна, которые я делаю, начиная с марта 2009 года (в этом марте как раз выпадает сотый выпуск "рубрики"), которые имеет смысл вывешивать только на границе месяцев, которые наблюдались.
Постепенно вокруг видов из окна, как смыслового стержня, начали образовываться и другие посты с фотографиями, из-за чего остальное поле ЖЖ оказалось расчищенным для текстуальных практик.
Не знаю, как моим френдам (нареканий за все эти годы на этот счёт я пока ни от кого не получал), но мне такое разделение по душе. Иначе бы я его и не затеял, ведь всё, что делается, должно делаться а) легко; и б) в радость.
Измерение метелей в "живагах"
lj_paslen
08-01-2018 15:11
В Чердачинске метель.
Пошёл в пекарню и аптеку, под дороге, закрываясь от ветра и сглатывая сопли, разговаривал с собой, мол, идём в пургу (чем пурга отличается от метели?) играть в «Живаго».
Замерзать под натиском снежной стены, отвернуться от которой, как в экспедиции на Северный полюс, попросту невозможно.
И тут же себе отвечал, что для того, чтобы попасть внутрь зимних глав пастернаковского романа, нынешнего снегопада недостаточно. Хлипокват будет.
Тут, значит, два момента возникают.
Во-первых, климат внутри самого «Доктора Живаго», непобедимого и, из-за того, что накладывается на тектонические сдвиги, гибельного. Непреодолимого. Что называется, стихия в полный рост с непроходимыми заносами и лютой стужей.
Во-вторых, впечатления от самого романа, который впервые я читал тридцать лет назад, когда служил в армии, где деревья были большими, а сугробы снега, возле расчищенного плаца, стояли в полный рост как в феллиниевском «Амаркорде».
Зимы моего детства и даже юности (как показывают солдатские воспоминания) были из ещё из той, навсегда ушедшей когорты, когда морозы стреляли сухим порохом, разламывая стволы высохших деревьев.
Когда улицы Северка были непроходимым не от того, что их не чистят, а потому что снега было очень много и пах этот снег древесным углём и берёзовыми поленьями.
Шапку ж от ветра сносило, варежки невозможно было снять, а окна замерзали узорами до самого верха.
Мгла была особенно чернильна (звёзды - как угли, особенно углеваты и жгли в вышине), а день – феноменологически светел до самой последней чёрточки.
Тогда и «Живаго», выпущенный из запрета, рвал воображение на части, так как легко ложился на остатки невыветрившегося советского дуализма, базировавшегося на отсутствии оттенков – только ж чёрное или белое, да?
Вынужденное манихейство раскачивало махину романа из стороны в сторону, не то, что сейчас, когда в нынешний новый год, перечитав «Живаго», я не вступил в законченное прошлое, но словно бы выбрался вместе с ним на неглубокий и насыпной остров настоящего настоящего.
Нынешний вариант нобелевского опуса, перечитанный в эти бесснежные новогодние праздники, возлёг уже на совершенно иные обстоятельства (причём не только погодные, но и общественные), незаметно подкрутивших датчики восприятия практически до полного бесчувствия.
До хладнокровного интереса к чему-то демонстративно чужому.
Рабочая гипотеза заключается в том, что ощущения от этого конкретного романа меняются вместе с нами и обстоятельствами, которые нас окружают. Вселенная потеряла бесконечность и упёрлась в границы детской, обклеенной разноцветными обоями.
Потому что, заворачивая на улицу Кузнецова, я думал о том, что не такими уж и высокими были эти самые живаговские снега в предместьях Юрятина.
Видимо, от того, что нынешняя погода навсегда сменила тональность и впала в бытовой постмодернизм.
- Вы ж только посмотрите, что в Москве творится! – Так и хотелось мне крикнуть на остановке маршруток у магазина «Проспект», но я сдержался.
Соотечественники меня бы не поняли – это советская эпистема была максимально стандартизированной и, поэтому, любой встречный автоматически считался своим (то есть, понятным), а теперь человек, попавшийся навстречу может оказаться кем угодно – хоть цыганом, хоть торговцем из Узбекистана, хоть гастарбайтером из Таджикистана, и что им постмодернистский характер осадков в регионе белокаменной?
Мы очень ждали нынешней метели, так как холода нас не забывают - всё прошлую неделю градус держался где-то в районе минус 20, а снега как не было, так и нет - лишь тоненькая, как на дорогом венецианском пирожном, корочка белого, вязкого сиропа, и вот, сразу же после рождества, домотканая белизна снизошла на поселковые дворы, пустыри и улицы.
Холодно и снежно как тогда, но, относительно тогда, всё равно ведь богатыри не мы.
Я ещё помню (помню! помню!) кряжистых стариков из XIX-века, с совершенно иным состоянием и строением иммунитета.
Глобальное потепление растопило снега определённости в «Докторе Живаго».
И, как это выходит после таянья снега, в прихожей натекла хвойная лужа с грязевыми подтёками и остатками сиропа.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В Чердачинске метель.
Пошёл в пекарню и аптеку, под дороге, закрываясь от ветра и сглатывая сопли, разговаривал с собой, мол, идём в пургу (чем пурга отличается от метели?) играть в «Живаго».
Замерзать под натиском снежной стены, отвернуться от которой, как в экспедиции на Северный полюс, попросту невозможно.
И тут же себе отвечал, что для того, чтобы попасть внутрь зимних глав пастернаковского романа, нынешнего снегопада недостаточно. Хлипокват будет.
Тут, значит, два момента возникают.
Во-первых, климат внутри самого «Доктора Живаго», непобедимого и, из-за того, что накладывается на тектонические сдвиги, гибельного. Непреодолимого. Что называется, стихия в полный рост с непроходимыми заносами и лютой стужей.
Во-вторых, впечатления от самого романа, который впервые я читал тридцать лет назад, когда служил в армии, где деревья были большими, а сугробы снега, возле расчищенного плаца, стояли в полный рост как в феллиниевском «Амаркорде».
Зимы моего детства и даже юности (как показывают солдатские воспоминания) были из ещё из той, навсегда ушедшей когорты, когда морозы стреляли сухим порохом, разламывая стволы высохших деревьев.
Когда улицы Северка были непроходимым не от того, что их не чистят, а потому что снега было очень много и пах этот снег древесным углём и берёзовыми поленьями.
Шапку ж от ветра сносило, варежки невозможно было снять, а окна замерзали узорами до самого верха.
Мгла была особенно чернильна (звёзды - как угли, особенно углеваты и жгли в вышине), а день – феноменологически светел до самой последней чёрточки.
Тогда и «Живаго», выпущенный из запрета, рвал воображение на части, так как легко ложился на остатки невыветрившегося советского дуализма, базировавшегося на отсутствии оттенков – только ж чёрное или белое, да?
Вынужденное манихейство раскачивало махину романа из стороны в сторону, не то, что сейчас, когда в нынешний новый год, перечитав «Живаго», я не вступил в законченное прошлое, но словно бы выбрался вместе с ним на неглубокий и насыпной остров настоящего настоящего.
Нынешний вариант нобелевского опуса, перечитанный в эти бесснежные новогодние праздники, возлёг уже на совершенно иные обстоятельства (причём не только погодные, но и общественные), незаметно подкрутивших датчики восприятия практически до полного бесчувствия.
До хладнокровного интереса к чему-то демонстративно чужому.
Рабочая гипотеза заключается в том, что ощущения от этого конкретного романа меняются вместе с нами и обстоятельствами, которые нас окружают. Вселенная потеряла бесконечность и упёрлась в границы детской, обклеенной разноцветными обоями.
Потому что, заворачивая на улицу Кузнецова, я думал о том, что не такими уж и высокими были эти самые живаговские снега в предместьях Юрятина.
Видимо, от того, что нынешняя погода навсегда сменила тональность и впала в бытовой постмодернизм.
- Вы ж только посмотрите, что в Москве творится! – Так и хотелось мне крикнуть на остановке маршруток у магазина «Проспект», но я сдержался.
Соотечественники меня бы не поняли – это советская эпистема была максимально стандартизированной и, поэтому, любой встречный автоматически считался своим (то есть, понятным), а теперь человек, попавшийся навстречу может оказаться кем угодно – хоть цыганом, хоть торговцем из Узбекистана, хоть гастарбайтером из Таджикистана, и что им постмодернистский характер осадков в регионе белокаменной?
Мы очень ждали нынешней метели, так как холода нас не забывают - всё прошлую неделю градус держался где-то в районе минус 20, а снега как не было, так и нет - лишь тоненькая, как на дорогом венецианском пирожном, корочка белого, вязкого сиропа, и вот, сразу же после рождества, домотканая белизна снизошла на поселковые дворы, пустыри и улицы.
Холодно и снежно как тогда, но, относительно тогда, всё равно ведь богатыри не мы.
Я ещё помню (помню! помню!) кряжистых стариков из XIX-века, с совершенно иным состоянием и строением иммунитета.
Глобальное потепление растопило снега определённости в «Докторе Живаго».
И, как это выходит после таянья снега, в прихожей натекла хвойная лужа с грязевыми подтёками и остатками сиропа.
Измерение метелей в "живагах"
lj_paslen
08-01-2018 15:11
В Чердачинске метель.
Пошёл в пекарню и аптеку, под дороге, закрываясь от ветра и сглатывая сопли, разговаривал с собой, мол, идём в пургу (чем пурга отличается от метели?) играть в «Живаго».
Замерзать под натиском снежной стены, отвернуться от которой, как в экспедиции на Северный полюс, попросту невозможно.
И тут же себе отвечал, что для того, чтобы попасть внутрь зимних глав пастернаковского романа, нынешнего снегопада недостаточно. Хлипокват будет.
Тут, значит, два момента возникают.
Во-первых, климат внутри самого «Доктора Живаго», непобедимого и, из-за того, что накладывается на тектонические сдвиги, гибельного. Непреодолимого. Что называется, стихия в полный рост с непроходимыми заносами и лютой стужей.
Во-вторых, впечатления от самого романа, который впервые я читал тридцать лет назад, когда служил в армии, где деревья были большими, а сугробы снега, возле расчищенного плаца, стояли в полный рост как в феллиниевском «Амаркорде».
Зимы моего детства и даже юности (как показывают солдатские воспоминания) были из ещё из той, навсегда ушедшей когорты, когда морозы стреляли сухим порохом, разламывая стволы высохших деревьев.
Когда улицы Северка были непроходимым не от того, что их не чистят, а потому что снега было очень много и пах этот снег древесным углём и берёзовыми поленьями.
Шапку ж от ветра сносило, варежки невозможно было снять, а окна замерзали узорами до самого верха.
Мгла была особенно чернильна (звёзды - как угли, особенно углеваты и жгли в вышине), а день – феноменологически светел до самой последней чёрточки.
Тогда и «Живаго», выпущенный из запрета, рвал воображение на части, так как легко ложился на остатки невыветрившегося советского дуализма, базировавшегося на отсутствии оттенков – только ж чёрное или белое, да?
Вынужденное манихейство раскачивало махину романа из стороны в сторону, не то, что сейчас, когда в нынешний новый год, перечитав «Живаго», я не вступил в законченное прошлое, но словно бы выбрался вместе с ним на неглубокий и насыпной остров настоящего настоящего.
Нынешний вариант нобелевского опуса, перечитанный в эти бесснежные новогодние праздники, возлёг уже на совершенно иные обстоятельства (причём не только погодные, но и общественные), незаметно подкрутивших датчики восприятия практически до полного бесчувствия.
До хладнокровного интереса к чему-то демонстративно чужому.
Рабочая гипотеза заключается в том, что ощущения от этого конкретного романа меняются вместе с нами и обстоятельствами, которые нас окружают. Вселенная потеряла бесконечность и упёрлась в границы детской, обклеенной разноцветными обоями.
Потому что, заворачивая на улицу Кузнецова, я думал о том, что не такими уж и высокими были эти самые живаговские снега в предместьях Юрятина.
Видимо, от того, что нынешняя погода навсегда сменила тональность и впала в бытовой постмодернизм.
- Вы ж только посмотрите, что в Москве творится! – Так и хотелось мне крикнуть на остановке маршруток у магазина «Проспект», но я сдержался.
Соотечественники меня бы не поняли – это советская эпистема была максимально стандартизированной и, поэтому, любой встречный автоматически считался своим (то есть, понятным), а теперь человек, попавшийся навстречу может оказаться кем угодно – хоть цыганом, хоть торговцем из Узбекистана, хоть гастарбайтером из Таджикистана, и что им постмодернистский характер осадков в регионе белокаменной?
Мы очень ждали нынешней метели, так как холода нас не забывают - всё прошлую неделю градус держался где-то в районе минус 20, а снега как не было, так и нет - лишь тоненькая, как на дорогом венецианском пирожном, корочка белого, вязкого сиропа, и вот, сразу же после рождества, домотканая белизна снизошла на поселковые дворы, пустыри и улицы.
Холодно и снежно как тогда, но, относительно тогда, всё равно ведь богатыри не мы.
Я ещё помню (помню! помню!) кряжистых стариков из XIX-века, с совершенно иным состоянием и строением иммунитета.
Глобальное потепление растопило снега определённости в «Докторе Живаго».
И, как это выходит после таянья снега, в прихожей натекла хвойная лужа с грязевыми подтёками и остатками сиропа.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В Чердачинске метель.
Пошёл в пекарню и аптеку, под дороге, закрываясь от ветра и сглатывая сопли, разговаривал с собой, мол, идём в пургу (чем пурга отличается от метели?) играть в «Живаго».
Замерзать под натиском снежной стены, отвернуться от которой, как в экспедиции на Северный полюс, попросту невозможно.
И тут же себе отвечал, что для того, чтобы попасть внутрь зимних глав пастернаковского романа, нынешнего снегопада недостаточно. Хлипокват будет.
Тут, значит, два момента возникают.
Во-первых, климат внутри самого «Доктора Живаго», непобедимого и, из-за того, что накладывается на тектонические сдвиги, гибельного. Непреодолимого. Что называется, стихия в полный рост с непроходимыми заносами и лютой стужей.
Во-вторых, впечатления от самого романа, который впервые я читал тридцать лет назад, когда служил в армии, где деревья были большими, а сугробы снега, возле расчищенного плаца, стояли в полный рост как в феллиниевском «Амаркорде».
Зимы моего детства и даже юности (как показывают солдатские воспоминания) были из ещё из той, навсегда ушедшей когорты, когда морозы стреляли сухим порохом, разламывая стволы высохших деревьев.
Когда улицы Северка были непроходимым не от того, что их не чистят, а потому что снега было очень много и пах этот снег древесным углём и берёзовыми поленьями.
Шапку ж от ветра сносило, варежки невозможно было снять, а окна замерзали узорами до самого верха.
Мгла была особенно чернильна (звёзды - как угли, особенно углеваты и жгли в вышине), а день – феноменологически светел до самой последней чёрточки.
Тогда и «Живаго», выпущенный из запрета, рвал воображение на части, так как легко ложился на остатки невыветрившегося советского дуализма, базировавшегося на отсутствии оттенков – только ж чёрное или белое, да?
Вынужденное манихейство раскачивало махину романа из стороны в сторону, не то, что сейчас, когда в нынешний новый год, перечитав «Живаго», я не вступил в законченное прошлое, но словно бы выбрался вместе с ним на неглубокий и насыпной остров настоящего настоящего.
Нынешний вариант нобелевского опуса, перечитанный в эти бесснежные новогодние праздники, возлёг уже на совершенно иные обстоятельства (причём не только погодные, но и общественные), незаметно подкрутивших датчики восприятия практически до полного бесчувствия.
До хладнокровного интереса к чему-то демонстративно чужому.
Рабочая гипотеза заключается в том, что ощущения от этого конкретного романа меняются вместе с нами и обстоятельствами, которые нас окружают. Вселенная потеряла бесконечность и упёрлась в границы детской, обклеенной разноцветными обоями.
Потому что, заворачивая на улицу Кузнецова, я думал о том, что не такими уж и высокими были эти самые живаговские снега в предместьях Юрятина.
Видимо, от того, что нынешняя погода навсегда сменила тональность и впала в бытовой постмодернизм.
- Вы ж только посмотрите, что в Москве творится! – Так и хотелось мне крикнуть на остановке маршруток у магазина «Проспект», но я сдержался.
Соотечественники меня бы не поняли – это советская эпистема была максимально стандартизированной и, поэтому, любой встречный автоматически считался своим (то есть, понятным), а теперь человек, попавшийся навстречу может оказаться кем угодно – хоть цыганом, хоть торговцем из Узбекистана, хоть гастарбайтером из Таджикистана, и что им постмодернистский характер осадков в регионе белокаменной?
Мы очень ждали нынешней метели, так как холода нас не забывают - всё прошлую неделю градус держался где-то в районе минус 20, а снега как не было, так и нет - лишь тоненькая, как на дорогом венецианском пирожном, корочка белого, вязкого сиропа, и вот, сразу же после рождества, домотканая белизна снизошла на поселковые дворы, пустыри и улицы.
Холодно и снежно как тогда, но, относительно тогда, всё равно ведь богатыри не мы.
Я ещё помню (помню! помню!) кряжистых стариков из XIX-века, с совершенно иным состоянием и строением иммунитета.
Глобальное потепление растопило снега определённости в «Докторе Живаго».
И, как это выходит после таянья снега, в прихожей натекла хвойная лужа с грязевыми подтёками и остатками сиропа.
Измерение метелей в "живагах"
lj_paslen
08-01-2018 15:11
В Чердачинске метель.
Пошёл в пекарню и аптеку, под дороге, закрываясь от ветра и сглатывая сопли, разговаривал с собой, мол, идём в пургу (чем пурга отличается от метели?) играть в «Живаго».
Замерзать под натиском снежной стены, отвернуться от которой, как в экспедиции на Северный полюс, попросту невозможно.
И тут же себе отвечал, что для того, чтобы попасть внутрь зимних глав пастернаковского романа, нынешнего снегопада недостаточно. Хлипокват будет.
Тут, значит, два момента возникают.
Во-первых, климат внутри самого «Доктора Живаго», непобедимого и, из-за того, что накладывается на тектонические сдвиги, гибельного. Непреодолимого. Что называется, стихия в полный рост с непроходимыми заносами и лютой стужей.
Во-вторых, впечатления от самого романа, который впервые я читал тридцать лет назад, когда служил в армии, где деревья были большими, а сугробы снега, возле расчищенного плаца, стояли в полный рост как в феллиниевском «Амаркорде».
Зимы моего детства и даже юности (как показывают солдатские воспоминания) были из ещё из той, навсегда ушедшей когорты, когда морозы стреляли сухим порохом, разламывая стволы высохших деревьев.
Когда улицы Северка были непроходимым не от того, что их не чистят, а потому что снега было очень много и пах этот снег древесным углём и берёзовыми поленьями.
Шапку ж от ветра сносило, варежки невозможно было снять, а окна замерзали узорами до самого верха.
Мгла была особенно чернильна (звёзды - как угли, особенно углеваты и жгли в вышине), а день – феноменологически светел до самой последней чёрточки.
Тогда и «Живаго», выпущенный из запрета, рвал воображение на части, так как легко ложился на остатки невыветрившегося советского дуализма, базировавшегося на отсутствии оттенков – только ж чёрное или белое, да?
Вынужденное манихейство раскачивало махину романа из стороны в сторону, не то, что сейчас, когда в нынешний новый год, перечитав «Живаго», я не вступил в законченное прошлое, но словно бы выбрался вместе с ним на неглубокий и насыпной остров настоящего настоящего.
Нынешний вариант нобелевского опуса, перечитанный в эти бесснежные новогодние праздники, возлёг уже на совершенно иные обстоятельства (причём не только погодные, но и общественные), незаметно подкрутивших датчики восприятия практически до полного бесчувствия.
До хладнокровного интереса к чему-то демонстративно чужому.
Рабочая гипотеза заключается в том, что ощущения от этого конкретного романа меняются вместе с нами и обстоятельствами, которые нас окружают. Вселенная потеряла бесконечность и упёрлась в границы детской, обклеенной разноцветными обоями.
Потому что, заворачивая на улицу Кузнецова, я думал о том, что не такими уж и высокими были эти самые живаговские снега в предместьях Юрятина.
Видимо, от того, что нынешняя погода навсегда сменила тональность и впала в бытовой постмодернизм.
- Вы ж только посмотрите, что в Москве творится! – Так и хотелось мне крикнуть на остановке маршруток у магазина «Проспект», но я сдержался.
Соотечественники меня бы не поняли – это советская эпистема была максимально стандартизированной и, поэтому, любой встречный автоматически считался своим (то есть, понятным), а теперь человек, попавшийся навстречу может оказаться кем угодно – хоть цыганом, хоть торговцем из Узбекистана, хоть гастарбайтером из Таджикистана, и что им постмодернистский характер осадков в регионе белокаменной?
Мы очень ждали нынешней метели, так как холода нас не забывают - всё прошлую неделю градус держался где-то в районе минус 20, а снега как не было, так и нет - лишь тоненькая, как на дорогом венецианском пирожном, корочка белого, вязкого сиропа, и вот, сразу же после рождества, домотканая белизна снизошла на поселковые дворы, пустыри и улицы.
Холодно и снежно как тогда, но, относительно тогда, всё равно ведь богатыри не мы.
Я ещё помню (помню! помню!) кряжистых стариков из XIX-века, с совершенно иным состоянием и строением иммунитета.
Глобальное потепление растопило снега определённости в «Докторе Живаго».
И, как это выходит после таянья снега, в прихожей натекла хвойная лужа с грязевыми подтёками и остатками сиропа.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
В Чердачинске метель.
Пошёл в пекарню и аптеку, под дороге, закрываясь от ветра и сглатывая сопли, разговаривал с собой, мол, идём в пургу (чем пурга отличается от метели?) играть в «Живаго».
Замерзать под натиском снежной стены, отвернуться от которой, как в экспедиции на Северный полюс, попросту невозможно.
И тут же себе отвечал, что для того, чтобы попасть внутрь зимних глав пастернаковского романа, нынешнего снегопада недостаточно. Хлипокват будет.
Тут, значит, два момента возникают.
Во-первых, климат внутри самого «Доктора Живаго», непобедимого и, из-за того, что накладывается на тектонические сдвиги, гибельного. Непреодолимого. Что называется, стихия в полный рост с непроходимыми заносами и лютой стужей.
Во-вторых, впечатления от самого романа, который впервые я читал тридцать лет назад, когда служил в армии, где деревья были большими, а сугробы снега, возле расчищенного плаца, стояли в полный рост как в феллиниевском «Амаркорде».
Зимы моего детства и даже юности (как показывают солдатские воспоминания) были из ещё из той, навсегда ушедшей когорты, когда морозы стреляли сухим порохом, разламывая стволы высохших деревьев.
Когда улицы Северка были непроходимым не от того, что их не чистят, а потому что снега было очень много и пах этот снег древесным углём и берёзовыми поленьями.
Шапку ж от ветра сносило, варежки невозможно было снять, а окна замерзали узорами до самого верха.
Мгла была особенно чернильна (звёзды - как угли, особенно углеваты и жгли в вышине), а день – феноменологически светел до самой последней чёрточки.
Тогда и «Живаго», выпущенный из запрета, рвал воображение на части, так как легко ложился на остатки невыветрившегося советского дуализма, базировавшегося на отсутствии оттенков – только ж чёрное или белое, да?
Вынужденное манихейство раскачивало махину романа из стороны в сторону, не то, что сейчас, когда в нынешний новый год, перечитав «Живаго», я не вступил в законченное прошлое, но словно бы выбрался вместе с ним на неглубокий и насыпной остров настоящего настоящего.
Нынешний вариант нобелевского опуса, перечитанный в эти бесснежные новогодние праздники, возлёг уже на совершенно иные обстоятельства (причём не только погодные, но и общественные), незаметно подкрутивших датчики восприятия практически до полного бесчувствия.
До хладнокровного интереса к чему-то демонстративно чужому.
Рабочая гипотеза заключается в том, что ощущения от этого конкретного романа меняются вместе с нами и обстоятельствами, которые нас окружают. Вселенная потеряла бесконечность и упёрлась в границы детской, обклеенной разноцветными обоями.
Потому что, заворачивая на улицу Кузнецова, я думал о том, что не такими уж и высокими были эти самые живаговские снега в предместьях Юрятина.
Видимо, от того, что нынешняя погода навсегда сменила тональность и впала в бытовой постмодернизм.
- Вы ж только посмотрите, что в Москве творится! – Так и хотелось мне крикнуть на остановке маршруток у магазина «Проспект», но я сдержался.
Соотечественники меня бы не поняли – это советская эпистема была максимально стандартизированной и, поэтому, любой встречный автоматически считался своим (то есть, понятным), а теперь человек, попавшийся навстречу может оказаться кем угодно – хоть цыганом, хоть торговцем из Узбекистана, хоть гастарбайтером из Таджикистана, и что им постмодернистский характер осадков в регионе белокаменной?
Мы очень ждали нынешней метели, так как холода нас не забывают - всё прошлую неделю градус держался где-то в районе минус 20, а снега как не было, так и нет - лишь тоненькая, как на дорогом венецианском пирожном, корочка белого, вязкого сиропа, и вот, сразу же после рождества, домотканая белизна снизошла на поселковые дворы, пустыри и улицы.
Холодно и снежно как тогда, но, относительно тогда, всё равно ведь богатыри не мы.
Я ещё помню (помню! помню!) кряжистых стариков из XIX-века, с совершенно иным состоянием и строением иммунитета.
Глобальное потепление растопило снега определённости в «Докторе Живаго».
И, как это выходит после таянья снега, в прихожей натекла хвойная лужа с грязевыми подтёками и остатками сиропа.
Базилика Святого Петра и памятник Вергилию в Мантуе
lj_paslen
07-01-2018 14:50
Памятник Вергилию строит в парке у городской стены, за которой сразу набережная и озёра, растянутые одно за другим вдоль Мантуи на пригорке, так что иной раз (когда идёшь навстречу сильному солнцу или, напротив, уже на закате), что город скатывается к воде и уходит в неё.
Ипполитов не зря сравнил с Градом Китежем: она же не зря на самом севере, провоцирующем совсем уже округлое "о" - и цвет небес здесь, успев за день выцвесть, линялый, в основном, опустошённый как в Архангельской или Вологодской области, и вода дополнительно отчуждается своими низкими температурами где-то совсем в низине.
Пляжей и купальных зон здесь, напротив городской стены и дороги к замку и мимо (что-то вроде МКАД), разумеется, нет, есть только пешеходная зона со своей разреженной и особенно задумчивой природой - старыми и очень высокими деревьями, слепыми кустами, собачниками и велосипедистами, любовниками и стариками, шахматистами и алкашней, студентами и туристами, утками и лебедями, качающимися на волнах.
Лена когда увидела эти пустые озёра и особенно их противоположные берега, как бы нарушающие своим полуобморочным низколесьем все законы перспективы, сразу в точку попала: "Они же совершенно уральские!"
И точно ведь, как я сразу не догадался, что Мантуя построена на берегу Тургояка, переходящего в ещё более холодный Зюраткуль с Чебаркулём (это в который недавний болид-метеорит упал) на подпевках - с их уплощениями территорий, сплюснутых над гладью до состояния иероглифа и чётко разведенными цветовыми слоями-потоками как на картинах приверженцев "сурового стиля".
Заход с озёрной стороны разворачивает Мантую и её красоты в совершенно иную сторону, делая чуть ли не порталом, отменяющим не только время, но и пространство тоже - тот самый случай, когда про пространство можно сказать, что оно схлопнулось и наступила вненаходимость, плавная и во всех отношениях правильная, а, главное, почти бесшовная.
Только там, где Урал протяжён, высосан иссинью и заставлен соснами так, что не видно леса, Мантуя фронтальна и густо заселена рукотворными башнями и домами. Богатая, впрочем, почти бесконечная тема.
А я ж про памятник хотел.
Мемориал из главной фигуры и двум симметричным композициями по краям (все это поднято на постаменты, обведено лестничным декором) стоит боком к Мантуе.
Вергилий, конечно, возглавляет этот конкретный парк своего имени, но глядит на фонтаны (позади него уже сразу стена и берег за ней, школьницы с велосипедами просачиваются к набережную сквозь небольшую калитку, похожую на стихийный пролом, а в самом парке - ярмарка воскресного дня с вагончиками, в которых исполинские вина и колбасы, но совсем нет покупателей), а не на Кастелло и прочую каменную власть.
Вергилий, прозванный "мантуанским лебедем", застыл совсем уже в классицизме и вынесен на окраину, из-за парка похожую на обочину. Он, конечно, велик, но неприкаян.
Так как если уже в Каса Мантенья ничего не осталось, кроме стен и геометрии внутреннего дворика, то что же могло остаться от классика золотого века римской литературы?
Ольга Александровна Седакова сказала, что когда была в Мантуе, то пыталась найти следы места рождения Вергилия, но ничего у неё с этим не получилось.
Я удивился и ответил что-то про изгиб ландшафта, хотя с горациевых времён изменились и склон холма, на котором тормозится город, да и даже сами эти очертания озёр, отныне сцепленных друг с другом как места цепляются за своих гениев.
Рафаэль стоит на небольшой площадки над Урбино, до тесноты окружённый бюстами великих соотечественников. Пьеро делла Франческа смотрит в Сансеполькро на родную улицу и памятник его центрирует небольшую площадку на задах храма - в небольшом городке все главные острые точки связаны в единый жгут.
Волшебный Вергилий (в Вики можно прочесть о чудесах, ему приписываемых) в Мантуе заговаривает пустоту - перед ним пустошь парка, оприходованного лишь по краям; он, конечно же, принадлежит этому месту, но в каком-то ином измерении; археологическом, что ли.
Обычно памятники и символы времён, относящегося к годам жизни Вергилия находятся глубоко под землей или в музеях, а тут он непривычно вознесён на недосягаемую высоту, откуда и обозревает сглаженные территории, выдержанные в палитре Камиля Коро, и словно бы вышедшие из его "Буколик".
... в темноте. Роза и незабудка
в разговорах всплывают всё рже. Собаки с вялым
энтузиазмом кидаются по следу, ибо сами
оставляют следы. Ночь входит в город, будто
в детскую: застаёт ребёнка под одеялом;
и пероЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Памятник Вергилию строит в парке у городской стены, за которой сразу набережная и озёра, растянутые одно за другим вдоль Мантуи на пригорке, так что иной раз (когда идёшь навстречу сильному солнцу или, напротив, уже на закате), что город скатывается к воде и уходит в неё.
Ипполитов не зря сравнил с Градом Китежем: она же не зря на самом севере, провоцирующем совсем уже округлое "о" - и цвет небес здесь, успев за день выцвесть, линялый, в основном, опустошённый как в Архангельской или Вологодской области, и вода дополнительно отчуждается своими низкими температурами где-то совсем в низине.
Пляжей и купальных зон здесь, напротив городской стены и дороги к замку и мимо (что-то вроде МКАД), разумеется, нет, есть только пешеходная зона со своей разреженной и особенно задумчивой природой - старыми и очень высокими деревьями, слепыми кустами, собачниками и велосипедистами, любовниками и стариками, шахматистами и алкашней, студентами и туристами, утками и лебедями, качающимися на волнах.
Лена когда увидела эти пустые озёра и особенно их противоположные берега, как бы нарушающие своим полуобморочным низколесьем все законы перспективы, сразу в точку попала: "Они же совершенно уральские!"
И точно ведь, как я сразу не догадался, что Мантуя построена на берегу Тургояка, переходящего в ещё более холодный Зюраткуль с Чебаркулём (это в который недавний болид-метеорит упал) на подпевках - с их уплощениями территорий, сплюснутых над гладью до состояния иероглифа и чётко разведенными цветовыми слоями-потоками как на картинах приверженцев "сурового стиля".
Заход с озёрной стороны разворачивает Мантую и её красоты в совершенно иную сторону, делая чуть ли не порталом, отменяющим не только время, но и пространство тоже - тот самый случай, когда про пространство можно сказать, что оно схлопнулось и наступила вненаходимость, плавная и во всех отношениях правильная, а, главное, почти бесшовная.
Только там, где Урал протяжён, высосан иссинью и заставлен соснами так, что не видно леса, Мантуя фронтальна и густо заселена рукотворными башнями и домами. Богатая, впрочем, почти бесконечная тема.
А я ж про памятник хотел.
Мемориал из главной фигуры и двум симметричным композициями по краям (все это поднято на постаменты, обведено лестничным декором) стоит боком к Мантуе.
Вергилий, конечно, возглавляет этот конкретный парк своего имени, но глядит на фонтаны (позади него уже сразу стена и берег за ней, школьницы с велосипедами просачиваются к набережную сквозь небольшую калитку, похожую на стихийный пролом, а в самом парке - ярмарка воскресного дня с вагончиками, в которых исполинские вина и колбасы, но совсем нет покупателей), а не на Кастелло и прочую каменную власть.
Вергилий, прозванный "мантуанским лебедем", застыл совсем уже в классицизме и вынесен на окраину, из-за парка похожую на обочину. Он, конечно, велик, но неприкаян.
Так как если уже в Каса Мантенья ничего не осталось, кроме стен и геометрии внутреннего дворика, то что же могло остаться от классика золотого века римской литературы?
Ольга Александровна Седакова сказала, что когда была в Мантуе, то пыталась найти следы места рождения Вергилия, но ничего у неё с этим не получилось.
Я удивился и ответил что-то про изгиб ландшафта, хотя с горациевых времён изменились и склон холма, на котором тормозится город, да и даже сами эти очертания озёр, отныне сцепленных друг с другом как места цепляются за своих гениев.
Рафаэль стоит на небольшой площадки над Урбино, до тесноты окружённый бюстами великих соотечественников. Пьеро делла Франческа смотрит в Сансеполькро на родную улицу и памятник его центрирует небольшую площадку на задах храма - в небольшом городке все главные острые точки связаны в единый жгут.
Волшебный Вергилий (в Вики можно прочесть о чудесах, ему приписываемых) в Мантуе заговаривает пустоту - перед ним пустошь парка, оприходованного лишь по краям; он, конечно же, принадлежит этому месту, но в каком-то ином измерении; археологическом, что ли.
Обычно памятники и символы времён, относящегося к годам жизни Вергилия находятся глубоко под землей или в музеях, а тут он непривычно вознесён на недосягаемую высоту, откуда и обозревает сглаженные территории, выдержанные в палитре Камиля Коро, и словно бы вышедшие из его "Буколик".
... в темноте. Роза и незабудка
в разговорах всплывают всё рже. Собаки с вялым
энтузиазмом кидаются по следу, ибо сами
оставляют следы. Ночь входит в город, будто
в детскую: застаёт ребёнка под одеялом;
и перо
Фоторепортаж с Площади Революции. Ледяной городок зимы 17/18
lj_paslen
06-01-2018 15:27
Ледяные городки на главной площади Чердачинска - старая, советская ещё, забава (интересно было бы установить год, когда она началась - для метафизического портрета моей малой родины это такая же важная дата, как, скажем, восстановление в 1937-м году новогодней ёлки), воплощающая один из главных медиумов места.
Если бы у меня было время, я написал бы историю ледяных городков. Встретился бы с инженерами и мастерами управления, ответственного за украшение Чердачинска, с архитекторами и дизайнерами, закопался бы в публичной библиотеке в подшивки старого "Вечернего Челябинска" и "Челябки", чтобы вытащить оттуда схемы и фотографии, вокруг которых можно было бы завертеть и истории людей тоже.
Но это большой труд, поэтому вряд ли его кто-то осуществит или, хотя бы, додумается до такой возможности: ведь Чердачинск относится к тем городам, которые не видят себя по стороны и не помнят, что было даже пару лет назад.
У нас же не Сиена, трясущаяся над любыми кусочками своей идентичности и даже не микроскопический Сан-Джамильяно, истории и качественных артефактов в котором больше, чем во всей урало-сибирской зоне.
С другими искусствами у нас в городке не очень, а вот традиции ледовых скульптур всегда на моём веку были отдушиной для недостаточно творческого люда, не способного конкурировать в более отструктурированных видах культуры, имеющих чёткие критерии качества и интересности, а так же позволявшей сделать пространство Площади Революции (в моем последнем романе она называется "Площадь Резолюции") менее пустынным.
Хотя бы на небольшой промежуток времени, во время которого люди вылезают из своих берлог на свет божий. Иногда надо давать людям такую возможность. Пускай и в качестве исключения.
Ледяной городок 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1294035.html
Ледяной городок 2013 года: http://paslen.livejournal.com/1618413.html и вторая часть: http://paslen.livejournal.com/1619188.html
Ледяной городок 2014 года: http://paslen.livejournal.com/1771329.html
Ледяной городок 2015 года: http://paslen.livejournal.com/2024131.html
Ледяной городок 2016 года: https://paslen.livejournal.com/2130620.html
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Ледяные городки на главной площади Чердачинска - старая, советская ещё, забава (интересно было бы установить год, когда она началась - для метафизического портрета моей малой родины это такая же важная дата, как, скажем, восстановление в 1937-м году новогодней ёлки), воплощающая один из главных медиумов места.
Если бы у меня было время, я написал бы историю ледяных городков. Встретился бы с инженерами и мастерами управления, ответственного за украшение Чердачинска, с архитекторами и дизайнерами, закопался бы в публичной библиотеке в подшивки старого "Вечернего Челябинска" и "Челябки", чтобы вытащить оттуда схемы и фотографии, вокруг которых можно было бы завертеть и истории людей тоже.
Но это большой труд, поэтому вряд ли его кто-то осуществит или, хотя бы, додумается до такой возможности: ведь Чердачинск относится к тем городам, которые не видят себя по стороны и не помнят, что было даже пару лет назад.
У нас же не Сиена, трясущаяся над любыми кусочками своей идентичности и даже не микроскопический Сан-Джамильяно, истории и качественных артефактов в котором больше, чем во всей урало-сибирской зоне.
С другими искусствами у нас в городке не очень, а вот традиции ледовых скульптур всегда на моём веку были отдушиной для недостаточно творческого люда, не способного конкурировать в более отструктурированных видах культуры, имеющих чёткие критерии качества и интересности, а так же позволявшей сделать пространство Площади Революции (в моем последнем романе она называется "Площадь Резолюции") менее пустынным.
Хотя бы на небольшой промежуток времени, во время которого люди вылезают из своих берлог на свет божий. Иногда надо давать людям такую возможность. Пускай и в качестве исключения.
Ледяной городок 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1294035.html
Ледяной городок 2013 года: http://paslen.livejournal.com/1618413.html и вторая часть: http://paslen.livejournal.com/1619188.html
Ледяной городок 2014 года: http://paslen.livejournal.com/1771329.html
Ледяной городок 2015 года: http://paslen.livejournal.com/2024131.html
Ледяной городок 2016 года: https://paslen.livejournal.com/2130620.html
Чердачинские твиты с Нового года до дня рождения
lj_paslen
05-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 19:02: Время от времени накрывает идеей переписать "Волшебную гору" на свой, современный лад, что означает: пик усталости достигнут и следует хорошенечко выспаться. Думаю, желание сделать иной вариант книги Манна в литераторской среде подобен эпидемии или массовому хроническому заболеванию.
- Пт, 00:11: Шведские сумерки
- Пт, 10:32: Морозно, но не зябко: лютый холод-тихоход, меняющий акустические ощущения от улицы; пляжное солнце, бьющее в лоб, да полный штиль вокруг: всё живое затаилось под сугробами. Безветрие. Хотя, как ни крути, лучше Пушкина про такой день (как и про многое иное в русской жизни) всё равно не сформулируешь - вот и остаётся всю жизнь вышивать по самому краешку салфеточки.
- Пт, 10:45: Среди моих знакомых стихийно сложилась когорта людей, объявляющихся два раза в году - на новогодние праздники и на майские: видимо, в такие длинные каникулы люди подобного склада, наконец, выскакивают из суеты повседневных дел, начинают думать о себе, вспоминать и разбирать прошлое, насыщаться кислородом саморазвития, чтобы затем вновь прыгнуть под льдину примерно ещё на полгода.
- Пт, 11:33: Прочитал 1/10 «Пенсии» Александра Ильянена, захотел поподражать (идеальная, между прочим, форма для травелога), но это же невозможно скопировать - такое решение можно только придумать, открыть, точнее, вытащить из себя как имманентное и родное, когда ему нет иных вариантов.
Некоторые называют такую безальтернативность «судьбой», другие - «харизмой». - Пт, 20:51: “По-настоящему умные и серьезные труженики испытывают какое-то отвращение ко всем, кто сопровождает поступки суесловием, набивая себе цену...», из «Обретенного времени» М. Пруста в переводе А. Кондратьева (54)
- Сб, 14:11: Написать многотомный (какие раньше выходили в «Роман-газете», если кто ещё помнит) эпос «Дураки и дороги» - наш современный ответ «Войне и миру».
- Сб, 18:33: «Что же у нас, кратковечных людей, называется счастьем? Жизнь без невзгод, услады без боли и смерть без страданий...» Гомер отвечает Гесиоду
- Вс, 00:49: «Поскольку лень приучила меня изо дня в день откладывать работу, наверное, я вообразил, что так же дело обстоит и со смертью...» из «Обретенного времени» Марселя Пруста (110) в переводе А. И. Кондратьева
Чердачинские твиты с Нового года до дня рождения
lj_paslen
05-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 19:02: Время от времени накрывает идеей переписать "Волшебную гору" на свой, современный лад, что означает: пик усталости достигнут и следует хорошенечко выспаться. Думаю, желание сделать иной вариант книги Манна в литераторской среде подобен эпидемии или массовому хроническому заболеванию.
- Пт, 00:11: Шведские сумерки
- Пт, 10:32: Морозно, но не зябко: лютый холод-тихоход, меняющий акустические ощущения от улицы; пляжное солнце, бьющее в лоб, да полный штиль вокруг: всё живое затаилось под сугробами. Безветрие. Хотя, как ни крути, лучше Пушкина про такой день (как и про многое иное в русской жизни) всё равно не сформулируешь - вот и остаётся всю жизнь вышивать по самому краешку салфеточки.
- Пт, 10:45: Среди моих знакомых стихийно сложилась когорта людей, объявляющихся два раза в году - на новогодние праздники и на майские: видимо, в такие длинные каникулы люди подобного склада, наконец, выскакивают из суеты повседневных дел, начинают думать о себе, вспоминать и разбирать прошлое, насыщаться кислородом саморазвития, чтобы затем вновь прыгнуть под льдину примерно ещё на полгода.
- Пт, 11:33: Прочитал 1/10 «Пенсии» Александра Ильянена, захотел поподражать (идеальная, между прочим, форма для травелога), но это же невозможно скопировать - такое решение можно только придумать, открыть, точнее, вытащить из себя как имманентное и родное, когда ему нет иных вариантов.
Некоторые называют такую безальтернативность «судьбой», другие - «харизмой».
Чердачинские твиты с Нового года до дня рождения
lj_paslen
05-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 19:02: Время от времени накрывает идеей переписать "Волшебную гору" на свой, современный лад, что означает: пик усталости достигнут и следует хорошенечко выспаться. Думаю, желание сделать иной вариант книги Манна в литераторской среде подобен эпидемии или массовому хроническому заболеванию.
- Пт, 00:11: Шведские сумерки
- Пт, 10:32: Морозно, но не зябко: лютый холод-тихоход, меняющий акустические ощущения от улицы; пляжное солнце, бьющее в лоб, да полный штиль вокруг: всё живое затаилось под сугробами. Безветрие. Хотя, как ни крути, лучше Пушкина про такой день (как и про многое иное в русской жизни) всё равно не сформулируешь - вот и остаётся всю жизнь вышивать по самому краешку салфеточки.
- Пт, 10:45: Среди моих знакомых стихийно сложилась когорта людей, объявляющихся два раза в году - на новогодние праздники и на майские: видимо, в такие длинные каникулы люди подобного склада, наконец, выскакивают из суеты повседневных дел, начинают думать о себе, вспоминать и разбирать прошлое, насыщаться кислородом саморазвития, чтобы затем вновь прыгнуть под льдину примерно ещё на полгода.
- Пт, 11:33: Прочитал 1/10 «Пенсии» Александра Ильянена, захотел поподражать (идеальная, между прочим, форма для травелога), но это же невозможно скопировать - такое решение можно только придумать, открыть, точнее, вытащить из себя как имманентное и родное, когда ему нет иных вариантов.
Некоторые называют такую безальтернативность «судьбой», другие - «харизмой».
Воспоминания об озёрном крае. 93 фотографии из осенней Мантуи
lj_paslen
05-01-2018 08:53
Почти все города издалека кажутся совсем не такими, какими были во время поездки.
Постоянно думаю: "И где ж были мои глаза?"
И как же я мог неправильно расставить акценты и не увидеть самого главного?
В Мантуе ведь главное не замки и, тем более, не церкви, но пустынные озёра с парками вокруг, создающие зримую оппозицию городу, слишком насыщенному цивилизацией.
Недели мне хватило это уцепить, но не хватило окончательно освоить и, например, уйти на противоположные берега.
Вот в следующий раз... ах, если я попаду в Мантую снова...
Да-да, держи да помни, как говорила моя бабушка, очередной раз выигрывая игру с куриной косточкой.
порой
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почти все города издалека кажутся совсем не такими, какими были во время поездки.
Постоянно думаю: "И где ж были мои глаза?"
И как же я мог неправильно расставить акценты и не увидеть самого главного?
В Мантуе ведь главное не замки и, тем более, не церкви, но пустынные озёра с парками вокруг, создающие зримую оппозицию городу, слишком насыщенному цивилизацией.
Недели мне хватило это уцепить, но не хватило окончательно освоить и, например, уйти на противоположные берега.
Вот в следующий раз... ах, если я попаду в Мантую снова...
Да-да, держи да помни, как говорила моя бабушка, очередной раз выигрывая игру с куриной косточкой.
порой
Воспоминания об озёрном крае. 93 фотографии из осенней Мантуи
lj_paslen
05-01-2018 08:53
Почти все города издалека кажутся совсем не такими, какими были во время поездки.
Постоянно думаю: "И где ж были мои глаза?"
И как же я мог неправильно расставить акценты и не увидеть самого главного?
В Мантуе ведь главное не замки и, тем более, не церкви, но пустынные озёра с парками вокруг, создающие зримую оппозицию городу, слишком насыщенному цивилизацией.
Недели мне хватило это уцепить, но не хватило окончательно освоить и, например, уйти на противоположные берега.
Вот в следующий раз... ах, если я попаду в Мантую снова...
Да-да, держи да помни, как говорила моя бабушка, очередной раз выигрывая игру с куриной косточкой.
порой
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почти все города издалека кажутся совсем не такими, какими были во время поездки.
Постоянно думаю: "И где ж были мои глаза?"
И как же я мог неправильно расставить акценты и не увидеть самого главного?
В Мантуе ведь главное не замки и, тем более, не церкви, но пустынные озёра с парками вокруг, создающие зримую оппозицию городу, слишком насыщенному цивилизацией.
Недели мне хватило это уцепить, но не хватило окончательно освоить и, например, уйти на противоположные берега.
Вот в следующий раз... ах, если я попаду в Мантую снова...
Да-да, держи да помни, как говорила моя бабушка, очередной раз выигрывая игру с куриной косточкой.
порой
"Доктор Живаго" Бориса Пастернака
lj_paslen
04-01-2018 16:32
Самое сильное впечатление заключается в том, что книга, написанная в центре советской эпохи (самого, что ни на есть, средостенья стужи) пытается стать хоть отчасти советской.
Причём не столько идеологически, сколько формально – спохватываясь время от времени, Пастернак искренне пытается синтезировать (а не симулировать) принципы социалистического реализма, вот все эти мёртвые книги про «силу народа» и «руководящую роль партии», сквозь которые невозможно продраться.
В такие моменты «Живаго» насыщается канцеляритами до интоксикации.
Мощные, изнутри подвижные метафоры, которыми особенно ценен Пастернак и которые придают его книге не метафорический, но метафизический объём, сдуваются и отступают в тень.
На первый план выходят бюрократические конструкции.
«То были дни подготовки нового большого наступления. Старались добиться перелома в настроении солдатских масс. Войска подтягивали. Были учреждены военно-революционные суды и восстановлена смертная казнь, недавно отменённая…» (136)
«Юрий Андреевич, как врач, сам понимал, насколько пагубно отзывается на мышечной механике родов рассеивающее присутствие лишних…» (559)
Канцеляриты как уступка советскому (иной раз она маркирована чудовищным словечком-связкой «вследствие») на языковом и на сюжетном уровне, особенно вопиющая на фоне раскованного личного дневника, коим «Живаго» и является, кажется мне удавкой, кляпом или намордником, который Пастернак надевал на себя добровольно.
Как какой-нибудь Боттичелли, жегший под воздействием проповедей Савонаролы свои ранние произведения.
Это в «Высокой болезни» Борис Леонидович заявлял –
А век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я
- (что, по сути, было важной правдой), но, на деле, он же очень хотел стать таким, как все, поддавшись обаянию глиняной жизни и мешпухи внутри массовки. Все побежали, и я побежал.
Многие авангардисты и модернисты, начинавшие ещё до переворота, проделывали схожие путешествия в сторону редукции и упрощения.
Достаточно пройти про залам Новой Третьяковки, чтобы увидеть массовую перековку даже лучших из лучших, типа Фалька или Лентулова, Древина или Рублёва, не говоря уже о разных прочих Кончаловских.
Насилие над собой становилось таким естественным и незаметным (незаменимым), что входило в обязательный состав мировоззрения.
Теперь, когда совок уходит, захлёбывается в торможении, но, тем не менее, уходит, эта искорёженность особенно видна и выпирает гулаговскими рёбрами эйдосов.
Эта стилистическая неоднородность бросает «Доктор Живаго» то в жар, то в холод.
Для меня самыми важным и достоверными здесь оказываются классово близкие фрагменты, максимально сокращающие дистанцию между автором и текстом – те куски, где Пастернак решается на личный дневник.
И тогда в описании снежного леса и зимних трудов возникают дни Пастернака в Переделкино, в Ларе просвечивает Ольга Ивинская, в Юрии Андреевиче, сочиняющем стихи у заледенелого окна – сам Борис Леонидович и его творческий метод.
Но потом приходят партизаны (они похищают Живаго примерно так же, как совок похитил самого Пастернака) и всё, при этом ещё и накладываясь по ходу дела на ходы бульварной беллетристики (хотя бы и адаптированной Достоевским, на которого «Доктор Живаго» неоднократно ссылается) начинает отдавать картоном особенно грубой выделки. Похожего на галлюцинации.
«По моим наблюдениям, мы сходим с ума, дорогой Лайош, и виды современного помешательства имеют форму инфекции, заразы…» (337)
Неслучайно, что Ливерий, командир партизанского отряда, куда попадает Живаго, плотно сидит на кокаине, а Памфил Палых, перед тем, как топором зарубить жену и детей, видит бегунчики.
Да и самого Юрия Андреевича, надо сказать, в лесу посещают, порой, не менее странные, внешне немотивированные, дримсы.
«Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайничка, поворотом меча ей вскрыли лопатку. В глубине открывшейся душевной полости показывались хранимые её душою тайны. Чужие посещённые города, чужие улицы, чужие дома, чужие просторы потянулись лентами, раскатывающимися мотками лент, вываливающимися свёртками лент наружу». (362)
Несообразности жизни партизан в зимнем лесу тоже могли только приблазится.
Ведь Пастернак описывает их жизнь внутри 1918-го года словно за партизанами стоит мощь и поддержка (как и идеологическая, так и практическая, материального) громадного, богатого государства сЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Самое сильное впечатление заключается в том, что книга, написанная в центре советской эпохи (самого, что ни на есть, средостенья стужи) пытается стать хоть отчасти советской.
Причём не столько идеологически, сколько формально – спохватываясь время от времени, Пастернак искренне пытается синтезировать (а не симулировать) принципы социалистического реализма, вот все эти мёртвые книги про «силу народа» и «руководящую роль партии», сквозь которые невозможно продраться.
В такие моменты «Живаго» насыщается канцеляритами до интоксикации.
Мощные, изнутри подвижные метафоры, которыми особенно ценен Пастернак и которые придают его книге не метафорический, но метафизический объём, сдуваются и отступают в тень.
На первый план выходят бюрократические конструкции.
«То были дни подготовки нового большого наступления. Старались добиться перелома в настроении солдатских масс. Войска подтягивали. Были учреждены военно-революционные суды и восстановлена смертная казнь, недавно отменённая…» (136)
«Юрий Андреевич, как врач, сам понимал, насколько пагубно отзывается на мышечной механике родов рассеивающее присутствие лишних…» (559)
Канцеляриты как уступка советскому (иной раз она маркирована чудовищным словечком-связкой «вследствие») на языковом и на сюжетном уровне, особенно вопиющая на фоне раскованного личного дневника, коим «Живаго» и является, кажется мне удавкой, кляпом или намордником, который Пастернак надевал на себя добровольно.
Как какой-нибудь Боттичелли, жегший под воздействием проповедей Савонаролы свои ранние произведения.
Это в «Высокой болезни» Борис Леонидович заявлял –
А век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я
- (что, по сути, было важной правдой), но, на деле, он же очень хотел стать таким, как все, поддавшись обаянию глиняной жизни и мешпухи внутри массовки. Все побежали, и я побежал.
Многие авангардисты и модернисты, начинавшие ещё до переворота, проделывали схожие путешествия в сторону редукции и упрощения.
Достаточно пройти про залам Новой Третьяковки, чтобы увидеть массовую перековку даже лучших из лучших, типа Фалька или Лентулова, Древина или Рублёва, не говоря уже о разных прочих Кончаловских.
Насилие над собой становилось таким естественным и незаметным (незаменимым), что входило в обязательный состав мировоззрения.
Теперь, когда совок уходит, захлёбывается в торможении, но, тем не менее, уходит, эта искорёженность особенно видна и выпирает гулаговскими рёбрами эйдосов.
Эта стилистическая неоднородность бросает «Доктор Живаго» то в жар, то в холод.
Для меня самыми важным и достоверными здесь оказываются классово близкие фрагменты, максимально сокращающие дистанцию между автором и текстом – те куски, где Пастернак решается на личный дневник.
И тогда в описании снежного леса и зимних трудов возникают дни Пастернака в Переделкино, в Ларе просвечивает Ольга Ивинская, в Юрии Андреевиче, сочиняющем стихи у заледенелого окна – сам Борис Леонидович и его творческий метод.
Но потом приходят партизаны (они похищают Живаго примерно так же, как совок похитил самого Пастернака) и всё, при этом ещё и накладываясь по ходу дела на ходы бульварной беллетристики (хотя бы и адаптированной Достоевским, на которого «Доктор Живаго» неоднократно ссылается) начинает отдавать картоном особенно грубой выделки. Похожего на галлюцинации.
«По моим наблюдениям, мы сходим с ума, дорогой Лайош, и виды современного помешательства имеют форму инфекции, заразы…» (337)
Неслучайно, что Ливерий, командир партизанского отряда, куда попадает Живаго, плотно сидит на кокаине, а Памфил Палых, перед тем, как топором зарубить жену и детей, видит бегунчики.
Да и самого Юрия Андреевича, надо сказать, в лесу посещают, порой, не менее странные, внешне немотивированные, дримсы.
«Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайничка, поворотом меча ей вскрыли лопатку. В глубине открывшейся душевной полости показывались хранимые её душою тайны. Чужие посещённые города, чужие улицы, чужие дома, чужие просторы потянулись лентами, раскатывающимися мотками лент, вываливающимися свёртками лент наружу». (362)
Несообразности жизни партизан в зимнем лесу тоже могли только приблазится.
Ведь Пастернак описывает их жизнь внутри 1918-го года словно за партизанами стоит мощь и поддержка (как и идеологическая, так и практическая, материального) громадного, богатого государства с
"Доктор Живаго" Бориса Пастернака
lj_paslen
04-01-2018 16:32
Самое сильное впечатление заключается в том, что книга, написанная в центре советской эпохи (самого, что ни на есть, средостенья стужи) пытается стать хоть отчасти советской.
Причём не столько идеологически, сколько формально – спохватываясь время от времени, Пастернак искренне пытается синтезировать (а не симулировать) принципы социалистического реализма, вот все эти мёртвые книги про «силу народа» и «руководящую роль партии», сквозь которые невозможно продраться.
В такие моменты «Живаго» насыщается канцеляритами до интоксикации.
Мощные, изнутри подвижные метафоры, которыми особенно ценен Пастернак и которые придают его книге не метафорический, но метафизический объём, сдуваются и отступают в тень.
На первый план выходят бюрократические конструкции.
«То были дни подготовки нового большого наступления. Старались добиться перелома в настроении солдатских масс. Войска подтягивали. Были учреждены военно-революционные суды и восстановлена смертная казнь, недавно отменённая…» (136)
«Юрий Андреевич, как врач, сам понимал, насколько пагубно отзывается на мышечной механике родов рассеивающее присутствие лишних…» (559)
Канцеляриты как уступка советскому (иной раз она маркирована чудовищным словечком-связкой «вследствие») на языковом и на сюжетном уровне, особенно вопиющая на фоне раскованного личного дневника, коим «Живаго» и является, кажется мне удавкой, кляпом или намордником, который Пастернак надевал на себя добровольно.
Как какой-нибудь Боттичелли, жегший под воздействием проповедей Савонаролы свои ранние произведения.
Это в «Высокой болезни» Борис Леонидович заявлял –
А век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я
- (что, по сути, было важной правдой), но, на деле, он же очень хотел стать таким, как все, поддавшись обаянию глиняной жизни и мешпухи внутри массовки. Все побежали, и я побежал.
Многие авангардисты и модернисты, начинавшие ещё до переворота, проделывали схожие путешествия в сторону редукции и упрощения.
Достаточно пройти про залам Новой Третьяковки, чтобы увидеть массовую перековку даже лучших из лучших, типа Фалька или Лентулова, Древина или Рублёва, не говоря уже о разных прочих Кончаловских.
Насилие над собой становилось таким естественным и незаметным (незаменимым), что входило в обязательный состав мировоззрения.
Теперь, когда совок уходит, захлёбывается в торможении, но, тем не менее, уходит, эта искорёженность особенно видна и выпирает гулаговскими рёбрами эйдосов.
Эта стилистическая неоднородность бросает «Доктор Живаго» то в жар, то в холод.
Для меня самыми важным и достоверными здесь оказываются классово близкие фрагменты, максимально сокращающие дистанцию между автором и текстом – те куски, где Пастернак решается на личный дневник.
И тогда в описании снежного леса и зимних трудов возникают дни Пастернака в Переделкино, в Ларе просвечивает Ольга Ивинская, в Юрии Андреевиче, сочиняющем стихи у заледенелого окна – сам Борис Леонидович и его творческий метод.
Но потом приходят партизаны (они похищают Живаго примерно так же, как совок похитил самого Пастернака) и всё, при этом ещё и накладываясь по ходу дела на ходы бульварной беллетристики (хотя бы и адаптированной Достоевским, на которого «Доктор Живаго» неоднократно ссылается) начинает отдавать картоном особенно грубой выделки. Похожего на галлюцинации.
«По моим наблюдениям, мы сходим с ума, дорогой Лайош, и виды современного помешательства имеют форму инфекции, заразы…» (337)
Неслучайно, что Ливерий, командир партизанского отряда, куда попадает Живаго, плотно сидит на кокаине, а Памфил Палых, перед тем, как топором зарубить жену и детей, видит бегунчики.
Да и самого Юрия Андреевича, надо сказать, в лесу посещают, порой, не менее странные, внешне немотивированные, дримсы.
«Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайничка, поворотом меча ей вскрыли лопатку. В глубине открывшейся душевной полости показывались хранимые её душою тайны. Чужие посещённые города, чужие улицы, чужие дома, чужие просторы потянулись лентами, раскатывающимися мотками лент, вываливающимися свёртками лент наружу». (362)
Несообразности жизни партизан в зимнем лесу тоже могли только приблазится.
Ведь Пастернак описывает их жизнь внутри 1918-го года словно за партизанами стоит мощь и поддержка (как и идеологическая, так и практическая, материального) громадного, богатого государства сЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Самое сильное впечатление заключается в том, что книга, написанная в центре советской эпохи (самого, что ни на есть, средостенья стужи) пытается стать хоть отчасти советской.
Причём не столько идеологически, сколько формально – спохватываясь время от времени, Пастернак искренне пытается синтезировать (а не симулировать) принципы социалистического реализма, вот все эти мёртвые книги про «силу народа» и «руководящую роль партии», сквозь которые невозможно продраться.
В такие моменты «Живаго» насыщается канцеляритами до интоксикации.
Мощные, изнутри подвижные метафоры, которыми особенно ценен Пастернак и которые придают его книге не метафорический, но метафизический объём, сдуваются и отступают в тень.
На первый план выходят бюрократические конструкции.
«То были дни подготовки нового большого наступления. Старались добиться перелома в настроении солдатских масс. Войска подтягивали. Были учреждены военно-революционные суды и восстановлена смертная казнь, недавно отменённая…» (136)
«Юрий Андреевич, как врач, сам понимал, насколько пагубно отзывается на мышечной механике родов рассеивающее присутствие лишних…» (559)
Канцеляриты как уступка советскому (иной раз она маркирована чудовищным словечком-связкой «вследствие») на языковом и на сюжетном уровне, особенно вопиющая на фоне раскованного личного дневника, коим «Живаго» и является, кажется мне удавкой, кляпом или намордником, который Пастернак надевал на себя добровольно.
Как какой-нибудь Боттичелли, жегший под воздействием проповедей Савонаролы свои ранние произведения.
Это в «Высокой болезни» Борис Леонидович заявлял –
А век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я
- (что, по сути, было важной правдой), но, на деле, он же очень хотел стать таким, как все, поддавшись обаянию глиняной жизни и мешпухи внутри массовки. Все побежали, и я побежал.
Многие авангардисты и модернисты, начинавшие ещё до переворота, проделывали схожие путешествия в сторону редукции и упрощения.
Достаточно пройти про залам Новой Третьяковки, чтобы увидеть массовую перековку даже лучших из лучших, типа Фалька или Лентулова, Древина или Рублёва, не говоря уже о разных прочих Кончаловских.
Насилие над собой становилось таким естественным и незаметным (незаменимым), что входило в обязательный состав мировоззрения.
Теперь, когда совок уходит, захлёбывается в торможении, но, тем не менее, уходит, эта искорёженность особенно видна и выпирает гулаговскими рёбрами эйдосов.
Эта стилистическая неоднородность бросает «Доктор Живаго» то в жар, то в холод.
Для меня самыми важным и достоверными здесь оказываются классово близкие фрагменты, максимально сокращающие дистанцию между автором и текстом – те куски, где Пастернак решается на личный дневник.
И тогда в описании снежного леса и зимних трудов возникают дни Пастернака в Переделкино, в Ларе просвечивает Ольга Ивинская, в Юрии Андреевиче, сочиняющем стихи у заледенелого окна – сам Борис Леонидович и его творческий метод.
Но потом приходят партизаны (они похищают Живаго примерно так же, как совок похитил самого Пастернака) и всё, при этом ещё и накладываясь по ходу дела на ходы бульварной беллетристики (хотя бы и адаптированной Достоевским, на которого «Доктор Живаго» неоднократно ссылается) начинает отдавать картоном особенно грубой выделки. Похожего на галлюцинации.
«По моим наблюдениям, мы сходим с ума, дорогой Лайош, и виды современного помешательства имеют форму инфекции, заразы…» (337)
Неслучайно, что Ливерий, командир партизанского отряда, куда попадает Живаго, плотно сидит на кокаине, а Памфил Палых, перед тем, как топором зарубить жену и детей, видит бегунчики.
Да и самого Юрия Андреевича, надо сказать, в лесу посещают, порой, не менее странные, внешне немотивированные, дримсы.
«Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайничка, поворотом меча ей вскрыли лопатку. В глубине открывшейся душевной полости показывались хранимые её душою тайны. Чужие посещённые города, чужие улицы, чужие дома, чужие просторы потянулись лентами, раскатывающимися мотками лент, вываливающимися свёртками лент наружу». (362)
Несообразности жизни партизан в зимнем лесу тоже могли только приблазится.
Ведь Пастернак описывает их жизнь внутри 1918-го года словно за партизанами стоит мощь и поддержка (как и идеологическая, так и практическая, материального) громадного, богатого государства с
"Доктор Живаго" Бориса Пастернака
lj_paslen
04-01-2018 16:32
Самое сильное впечатление заключается в том, что книга, написанная в центре советской эпохи (самого, что ни на есть, средостенья стужи) пытается стать хоть отчасти советской.
Причём не столько идеологически, сколько формально – спохватываясь время от времени, Пастернак искренне пытается синтезировать (а не симулировать) принципы социалистического реализма, вот все эти мёртвые книги про «силу народа» и «руководящую роль партии», сквозь которые невозможно продраться.
В такие моменты «Живаго» насыщается канцеляритами до интоксикации.
Мощные, изнутри подвижные метафоры, которыми особенно ценен Пастернак и которые придают его книге не метафорический, но метафизический объём, сдуваются и отступают в тень.
На первый план выходят бюрократические конструкции.
«То были дни подготовки нового большого наступления. Старались добиться перелома в настроении солдатских масс. Войска подтягивали. Были учреждены военно-революционные суды и восстановлена смертная казнь, недавно отменённая…» (136)
«Юрий Андреевич, как врач, сам понимал, насколько пагубно отзывается на мышечной механике родов рассеивающее присутствие лишних…» (559)
Канцеляриты как уступка советскому (иной раз она маркирована чудовищным словечком-связкой «вследствие») на языковом и на сюжетном уровне, особенно вопиющая на фоне раскованного личного дневника, коим «Живаго» и является, кажется мне удавкой, кляпом или намордником, который Пастернак надевал на себя добровольно.
Как какой-нибудь Боттичелли, жегший под воздействием проповедей Савонаролы свои ранние произведения.
Это в «Высокой болезни» Борис Леонидович заявлял –
А век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я
- (что, по сути, было важной правдой), но, на деле, он же очень хотел стать таким, как все, поддавшись обаянию глиняной жизни и мешпухи внутри массовки. Все побежали, и я побежал.
Многие авангардисты и модернисты, начинавшие ещё до переворота, проделывали схожие путешествия в сторону редукции и упрощения.
Достаточно пройти про залам Новой Третьяковки, чтобы увидеть массовую перековку даже лучших из лучших, типа Фалька или Лентулова, Древина или Рублёва, не говоря уже о разных прочих Кончаловских.
Насилие над собой становилось таким естественным и незаметным (незаменимым), что входило в обязательный состав мировоззрения.
Теперь, когда совок уходит, захлёбывается в торможении, но, тем не менее, уходит, эта искорёженность особенно видна и выпирает гулаговскими рёбрами эйдосов.
Эта стилистическая неоднородность бросает «Доктор Живаго» то в жар, то в холод.
Для меня самыми важным и достоверными здесь оказываются классово близкие фрагменты, максимально сокращающие дистанцию между автором и текстом – те куски, где Пастернак решается на личный дневник.
И тогда в описании снежного леса и зимних трудов возникают дни Пастернака в Переделкино, в Ларе просвечивает Ольга Ивинская, в Юрии Андреевиче, сочиняющем стихи у заледенелого окна – сам Борис Леонидович и его творческий метод.
Но потом приходят партизаны (они похищают Живаго примерно так же, как совок похитил самого Пастернака) и всё, при этом ещё и накладываясь по ходу дела на ходы бульварной беллетристики (хотя бы и адаптированной Достоевским, на которого «Доктор Живаго» неоднократно ссылается) начинает отдавать картоном особенно грубой выделки. Похожего на галлюцинации.
«По моим наблюдениям, мы сходим с ума, дорогой Лайош, и виды современного помешательства имеют форму инфекции, заразы…» (337)
Неслучайно, что Ливерий, командир партизанского отряда, куда попадает Живаго, плотно сидит на кокаине, а Памфил Палых, перед тем, как топором зарубить жену и детей, видит бегунчики.
Да и самого Юрия Андреевича, надо сказать, в лесу посещают, порой, не менее странные, внешне немотивированные, дримсы.
«Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайничка, поворотом меча ей вскрыли лопатку. В глубине открывшейся душевной полости показывались хранимые её душою тайны. Чужие посещённые города, чужие улицы, чужие дома, чужие просторы потянулись лентами, раскатывающимися мотками лент, вываливающимися свёртками лент наружу». (362)
Несообразности жизни партизан в зимнем лесу тоже могли только приблазится.
Ведь Пастернак описывает их жизнь внутри 1918-го года словно за партизанами стоит мощь и поддержка (как и идеологическая, так и практическая, материального) громадного, богатого государства сЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Самое сильное впечатление заключается в том, что книга, написанная в центре советской эпохи (самого, что ни на есть, средостенья стужи) пытается стать хоть отчасти советской.
Причём не столько идеологически, сколько формально – спохватываясь время от времени, Пастернак искренне пытается синтезировать (а не симулировать) принципы социалистического реализма, вот все эти мёртвые книги про «силу народа» и «руководящую роль партии», сквозь которые невозможно продраться.
В такие моменты «Живаго» насыщается канцеляритами до интоксикации.
Мощные, изнутри подвижные метафоры, которыми особенно ценен Пастернак и которые придают его книге не метафорический, но метафизический объём, сдуваются и отступают в тень.
На первый план выходят бюрократические конструкции.
«То были дни подготовки нового большого наступления. Старались добиться перелома в настроении солдатских масс. Войска подтягивали. Были учреждены военно-революционные суды и восстановлена смертная казнь, недавно отменённая…» (136)
«Юрий Андреевич, как врач, сам понимал, насколько пагубно отзывается на мышечной механике родов рассеивающее присутствие лишних…» (559)
Канцеляриты как уступка советскому (иной раз она маркирована чудовищным словечком-связкой «вследствие») на языковом и на сюжетном уровне, особенно вопиющая на фоне раскованного личного дневника, коим «Живаго» и является, кажется мне удавкой, кляпом или намордником, который Пастернак надевал на себя добровольно.
Как какой-нибудь Боттичелли, жегший под воздействием проповедей Савонаролы свои ранние произведения.
Это в «Высокой болезни» Борис Леонидович заявлял –
А век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я
- (что, по сути, было важной правдой), но, на деле, он же очень хотел стать таким, как все, поддавшись обаянию глиняной жизни и мешпухи внутри массовки. Все побежали, и я побежал.
Многие авангардисты и модернисты, начинавшие ещё до переворота, проделывали схожие путешествия в сторону редукции и упрощения.
Достаточно пройти про залам Новой Третьяковки, чтобы увидеть массовую перековку даже лучших из лучших, типа Фалька или Лентулова, Древина или Рублёва, не говоря уже о разных прочих Кончаловских.
Насилие над собой становилось таким естественным и незаметным (незаменимым), что входило в обязательный состав мировоззрения.
Теперь, когда совок уходит, захлёбывается в торможении, но, тем не менее, уходит, эта искорёженность особенно видна и выпирает гулаговскими рёбрами эйдосов.
Эта стилистическая неоднородность бросает «Доктор Живаго» то в жар, то в холод.
Для меня самыми важным и достоверными здесь оказываются классово близкие фрагменты, максимально сокращающие дистанцию между автором и текстом – те куски, где Пастернак решается на личный дневник.
И тогда в описании снежного леса и зимних трудов возникают дни Пастернака в Переделкино, в Ларе просвечивает Ольга Ивинская, в Юрии Андреевиче, сочиняющем стихи у заледенелого окна – сам Борис Леонидович и его творческий метод.
Но потом приходят партизаны (они похищают Живаго примерно так же, как совок похитил самого Пастернака) и всё, при этом ещё и накладываясь по ходу дела на ходы бульварной беллетристики (хотя бы и адаптированной Достоевским, на которого «Доктор Живаго» неоднократно ссылается) начинает отдавать картоном особенно грубой выделки. Похожего на галлюцинации.
«По моим наблюдениям, мы сходим с ума, дорогой Лайош, и виды современного помешательства имеют форму инфекции, заразы…» (337)
Неслучайно, что Ливерий, командир партизанского отряда, куда попадает Живаго, плотно сидит на кокаине, а Памфил Палых, перед тем, как топором зарубить жену и детей, видит бегунчики.
Да и самого Юрия Андреевича, надо сказать, в лесу посещают, порой, не менее странные, внешне немотивированные, дримсы.
«Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайничка, поворотом меча ей вскрыли лопатку. В глубине открывшейся душевной полости показывались хранимые её душою тайны. Чужие посещённые города, чужие улицы, чужие дома, чужие просторы потянулись лентами, раскатывающимися мотками лент, вываливающимися свёртками лент наружу». (362)
Несообразности жизни партизан в зимнем лесу тоже могли только приблазится.
Ведь Пастернак описывает их жизнь внутри 1918-го года словно за партизанами стоит мощь и поддержка (как и идеологическая, так и практическая, материального) громадного, богатого государства с
"Доктор Живаго" Бориса Пастернака
lj_paslen
04-01-2018 16:32
Самое сильное впечатление заключается в том, что книга, написанная в центре советской эпохи (самого, что ни на есть, средостенья стужи) пытается стать хоть отчасти советской.
Причём не столько идеологически, сколько формально – спохватываясь время от времени, Пастернак искренне пытается синтезировать (а не симулировать) принципы социалистического реализма, вот все эти мёртвые книги про «силу народа» и «руководящую роль партии», сквозь которые невозможно продраться.
В такие моменты «Живаго» насыщается канцеляритами до интоксикации.
Мощные, изнутри подвижные метафоры, которыми особенно ценен Пастернак и которые придают его книге не метафорический, но метафизический объём, сдуваются и отступают в тень.
На первый план выходят бюрократические конструкции.
«То были дни подготовки нового большого наступления. Старались добиться перелома в настроении солдатских масс. Войска подтягивали. Были учреждены военно-революционные суды и восстановлена смертная казнь, недавно отменённая…» (136)
«Юрий Андреевич, как врач, сам понимал, насколько пагубно отзывается на мышечной механике родов рассеивающее присутствие лишних…» (559)
Канцеляриты как уступка советскому (иной раз она маркирована чудовищным словечком-связкой «вследствие») на языковом и на сюжетном уровне, особенно вопиющая на фоне раскованного личного дневника, коим «Живаго» и является, кажется мне удавкой, кляпом или намордником, который Пастернак надевал на себя добровольно.
Как какой-нибудь Боттичелли, жегший под воздействием проповедей Савонаролы свои ранние произведения.
Это в «Высокой болезни» Борис Леонидович заявлял –
А век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я
- (что, по сути, было важной правдой), но, на деле, он же очень хотел стать таким, как все, поддавшись обаянию глиняной жизни и мешпухи внутри массовки. Все побежали, и я побежал.
Многие авангардисты и модернисты, начинавшие ещё до переворота, проделывали схожие путешествия в сторону редукции и упрощения.
Достаточно пройти про залам Новой Третьяковки, чтобы увидеть массовую перековку даже лучших из лучших, типа Фалька или Лентулова, Древина или Рублёва, не говоря уже о разных прочих Кончаловских.
Насилие над собой становилось таким естественным и незаметным (незаменимым), что входило в обязательный состав мировоззрения.
Теперь, когда совок уходит, захлёбывается в торможении, но, тем не менее, уходит, эта искорёженность особенно видна и выпирает гулаговскими рёбрами эйдосов.
Эта стилистическая неоднородность бросает «Доктор Живаго» то в жар, то в холод.
Для меня самыми важным и достоверными здесь оказываются классово близкие фрагменты, максимально сокращающие дистанцию между автором и текстом – те куски, где Пастернак решается на личный дневник.
И тогда в описании снежного леса и зимних трудов возникают дни Пастернака в Переделкино, в Ларе просвечивает Ольга Ивинская, в Юрии Андреевиче, сочиняющем стихи у заледенелого окна – сам Борис Леонидович и его творческий метод.
Но потом приходят партизаны (они похищают Живаго примерно так же, как совок похитил самого Пастернака) и всё, при этом ещё и накладываясь по ходу дела на ходы бульварной беллетристики (хотя бы и адаптированной Достоевским, на которого «Доктор Живаго» неоднократно ссылается) начинает отдавать картоном особенно грубой выделки. Похожего на галлюцинации.
«По моим наблюдениям, мы сходим с ума, дорогой Лайош, и виды современного помешательства имеют форму инфекции, заразы…» (337)
Неслучайно, что Ливерий, командир партизанского отряда, куда попадает Живаго, плотно сидит на кокаине, а Памфил Палых, перед тем, как топором зарубить жену и детей, видит бегунчики.
Да и самого Юрия Андреевича, надо сказать, в лесу посещают, порой, не менее странные, внешне немотивированные, дримсы.
«Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайничка, поворотом меча ей вскрыли лопатку. В глубине открывшейся душевной полости показывались хранимые её душою тайны. Чужие посещённые города, чужие улицы, чужие дома, чужие просторы потянулись лентами, раскатывающимися мотками лент, вываливающимися свёртками лент наружу». (362)
Несообразности жизни партизан в зимнем лесу тоже могли только приблазится.
Ведь Пастернак описывает их жизнь внутри 1918-го года словно за партизанами стоит мощь и поддержка (как и идеологическая, так и практическая, материального) громадного, богатого государства сЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Самое сильное впечатление заключается в том, что книга, написанная в центре советской эпохи (самого, что ни на есть, средостенья стужи) пытается стать хоть отчасти советской.
Причём не столько идеологически, сколько формально – спохватываясь время от времени, Пастернак искренне пытается синтезировать (а не симулировать) принципы социалистического реализма, вот все эти мёртвые книги про «силу народа» и «руководящую роль партии», сквозь которые невозможно продраться.
В такие моменты «Живаго» насыщается канцеляритами до интоксикации.
Мощные, изнутри подвижные метафоры, которыми особенно ценен Пастернак и которые придают его книге не метафорический, но метафизический объём, сдуваются и отступают в тень.
На первый план выходят бюрократические конструкции.
«То были дни подготовки нового большого наступления. Старались добиться перелома в настроении солдатских масс. Войска подтягивали. Были учреждены военно-революционные суды и восстановлена смертная казнь, недавно отменённая…» (136)
«Юрий Андреевич, как врач, сам понимал, насколько пагубно отзывается на мышечной механике родов рассеивающее присутствие лишних…» (559)
Канцеляриты как уступка советскому (иной раз она маркирована чудовищным словечком-связкой «вследствие») на языковом и на сюжетном уровне, особенно вопиющая на фоне раскованного личного дневника, коим «Живаго» и является, кажется мне удавкой, кляпом или намордником, который Пастернак надевал на себя добровольно.
Как какой-нибудь Боттичелли, жегший под воздействием проповедей Савонаролы свои ранние произведения.
Это в «Высокой болезни» Борис Леонидович заявлял –
А век в своей красе
Сильнее моего нытья
И хочет быть как я
- (что, по сути, было важной правдой), но, на деле, он же очень хотел стать таким, как все, поддавшись обаянию глиняной жизни и мешпухи внутри массовки. Все побежали, и я побежал.
Многие авангардисты и модернисты, начинавшие ещё до переворота, проделывали схожие путешествия в сторону редукции и упрощения.
Достаточно пройти про залам Новой Третьяковки, чтобы увидеть массовую перековку даже лучших из лучших, типа Фалька или Лентулова, Древина или Рублёва, не говоря уже о разных прочих Кончаловских.
Насилие над собой становилось таким естественным и незаметным (незаменимым), что входило в обязательный состав мировоззрения.
Теперь, когда совок уходит, захлёбывается в торможении, но, тем не менее, уходит, эта искорёженность особенно видна и выпирает гулаговскими рёбрами эйдосов.
Эта стилистическая неоднородность бросает «Доктор Живаго» то в жар, то в холод.
Для меня самыми важным и достоверными здесь оказываются классово близкие фрагменты, максимально сокращающие дистанцию между автором и текстом – те куски, где Пастернак решается на личный дневник.
И тогда в описании снежного леса и зимних трудов возникают дни Пастернака в Переделкино, в Ларе просвечивает Ольга Ивинская, в Юрии Андреевиче, сочиняющем стихи у заледенелого окна – сам Борис Леонидович и его творческий метод.
Но потом приходят партизаны (они похищают Живаго примерно так же, как совок похитил самого Пастернака) и всё, при этом ещё и накладываясь по ходу дела на ходы бульварной беллетристики (хотя бы и адаптированной Достоевским, на которого «Доктор Живаго» неоднократно ссылается) начинает отдавать картоном особенно грубой выделки. Похожего на галлюцинации.
«По моим наблюдениям, мы сходим с ума, дорогой Лайош, и виды современного помешательства имеют форму инфекции, заразы…» (337)
Неслучайно, что Ливерий, командир партизанского отряда, куда попадает Живаго, плотно сидит на кокаине, а Памфил Палых, перед тем, как топором зарубить жену и детей, видит бегунчики.
Да и самого Юрия Андреевича, надо сказать, в лесу посещают, порой, не менее странные, внешне немотивированные, дримсы.
«Ларе приоткрыли левое плечо. Как втыкают ключ в секретную дверцу железного, вделанного в шкап тайничка, поворотом меча ей вскрыли лопатку. В глубине открывшейся душевной полости показывались хранимые её душою тайны. Чужие посещённые города, чужие улицы, чужие дома, чужие просторы потянулись лентами, раскатывающимися мотками лент, вываливающимися свёртками лент наружу». (362)
Несообразности жизни партизан в зимнем лесу тоже могли только приблазится.
Ведь Пастернак описывает их жизнь внутри 1918-го года словно за партизанами стоит мощь и поддержка (как и идеологическая, так и практическая, материального) громадного, богатого государства с