Мои твиты
lj_paslen
24-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вт, 20:01: Иногда мне кажется, что у нашей кошки Броньки не морда, но лицо - и оно все в веснушках, а у Рыжей, как Лена прониц… https://t.co/CYyWVmk9Wo
- Вт, 20:07: Традиционно подводил итоги литературного года, как всегда забыв и половину расплескав по дороге. Но разве я виноват… https://t.co/kSHvCfmP8h
- Вт, 20:41: С какого это момента Крещенские морозы стали величать "аномальными"? Если только на фоне "глобального потепления",… https://t.co/UKuANAY9Tb
- Ср, 08:31: На улице совсем уже стужа, мешающая дышать. То забытое состояние когда щеки и нос замерзают, точно их от какого-то… https://t.co/UlqkOmLWj7
- Ср, 09:06: Кликушоиды
- Ср, 10:29: Роман "Мудрая кровь" Фланнери О’Коннор в переводе Дмитрия Волчека. "Kolonna Publictions", 2002 https://t.co/faUo8zWzis
Роман "Мудрая кровь" Фланнери О’Коннор в переводе Дмитрия Волчека. "Kolonna Publictions", 2002
lj_paslen
24-01-2018 10:29
Почти идеальная проза – то ли небольшой роман, то ли слегка вытянутая повесть.
Первый раз, когда этот конгениальный перевод Мити Волчека вышел в 2002 году, прочитал как готическую (Фланнери О’Коннор, всю недолгую жизнь страдавшую от наследственной волчанки, как раз по этому ведомству обычно числят) притчу.
Второй раз – как очерк тусклого провинциального быта, сводящего с ума.
Теперь раскусил этот глумливый орешек – смешливую драму абсурда, по которой, оказывается, и комедия есть (не знал).
Драме абсурда не обязательно быть фантасмагоричной или же абстрактной, отвлечённой.
Платоновская (Андрея Платонова), напротив, возникает из сверхплотного, как под микроскопом, гиперреализма, наложенного на экзистенциальную бессмыслицу.
Важно лишь слегка, без нажима, изменить угол взгляда.
При этом, с одной стороны, чётко держаться причинно-следственных связей, но, с другой, не объяснять их внутреннюю логику, но подавать как данность.
Можно с некоторой дистанции, а можно и в лоб как «краш-бум-бэнг»…
При этом «Мудрая кровь», рассказывающая небогатую историю дембеля Хейзела Моутса, возомнившего себя проповедником новой «Церкви без Христа», лишена каких бы то ни было спецэффектов, напротив, исполнена в намеренно приглушенных интонациях, словно бы присыпанных песком. Ну, или пеплом.
А вот адекватно пересказать её почти невозможно: О’Коннор не просто пишет прозой, но именно что прозу.
И пишет как дышит.
Мотивации героев держатся под текстуальным спудом и не выдаются в диалогах, которые ничего не проясняют, но, скорее, запутывают – совсем как у Линча, но без его мистики и даже намёков на инфернальность.
Быт американского Юга описывается как жестоковыйная сермяга без какого бы то ни было выхода или входа, из-за чего (здесь, кстати, почти нет метафор или дополнительных украшательств) поневоле начинаешь фокусироваться на странноватых характерах, всё сильней и отчётливей проявляющих свою диковатость.
С этими людьми постоянно что-то происходит, хотя, если со стороны, то кажется, может показаться, что не происходит вообще ничего, так как О’Коннор не просто забывает про оценки действий Моутса, Еноха Эмери, похитившего в музее мумию, или похотушки Шабаш Хокс, но и вообще никак не комментирует происходящее. Самоустраняется.
То есть, не показывает своего отношения к набору тщательно продуманных мизансцен, которые, сами по себе, и оказываются, в конечном счёте, развёрнутыми метафорами.
Просто О’Коннор перенесла все возможные тропы и украшения с одного уровня (письма) на другой (фабульно-нарративный).
Давая себе такое усложнённое домашнее задание, О’Коннор максимально сковывает себя «способом существования», вызванным техническими задачами, неизвестными читателю, который вынужден разгадывать все эти конкретны сюжетные узоры на свой лад.
Больше всего этот «способ существования» напоминает о Кафке, но без его сновидческого морока, без нарочитой структурности умозрительных лабиринтов, которыми «всё» у него держится.
При том, что О’Коннор, надев ежовые рукавицы (посмотреть бы хоть раз на них), чётко знает куда и зачем ведет повествование (особенно это видно когда читаешь не в первый раз и знаешь апофеоз, в котором Моутс выжигает себе глаза известью, поэтому и следишь за, то там, то здесь, разбросанным упоминаниям зрения и смотрения), кажется, что «Мудрая кровь» возникает спонтанно, без какого бы то ни было чёткого плана.
Вот как камеру, дрожащую в операторских руках, повело, так она и, в непонятную сторону, движется. В бок куда-то.
Там, конечно, есть тропы и в тексте, но, в том-то и дело, что они нигде не выпирают и не жмут, но воспринимаются как органические, единственно возможные характеристики.
Поэтому, оглядываясь на прочитанное, создаётся ощущение, что их нет вообще, что текст напоминает пустую техасскую (? вирджинскую? айовскую?) улицу.
Я бы мечтал научиться делать такую прозу – чёткую и странную, обманчиво простую, понятную будто бы до хрустальной прозрачности без излишеств, но забитую незаметными придумками на каждой странице так, что непонятно какой прокаченностью интеллектуальной мускулатуры достигается такая плотность.
Но видно нельзя никак – мне сейчас уже на десять лет больше, чем прожила Фланнери О’Коннор, а воз и ныне там.
Это такая правильная, модернистская субъективность, выруливающая на универсальность далеко идущих (ну, да, притчевых) обобщений без каких бы то ни было обобщений и размышлизмов внутри.
Лишь голое действие даЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почти идеальная проза – то ли небольшой роман, то ли слегка вытянутая повесть.
Первый раз, когда этот конгениальный перевод Мити Волчека вышел в 2002 году, прочитал как готическую (Фланнери О’Коннор, всю недолгую жизнь страдавшую от наследственной волчанки, как раз по этому ведомству обычно числят) притчу.
Второй раз – как очерк тусклого провинциального быта, сводящего с ума.
Теперь раскусил этот глумливый орешек – смешливую драму абсурда, по которой, оказывается, и комедия есть (не знал).
Драме абсурда не обязательно быть фантасмагоричной или же абстрактной, отвлечённой.
Платоновская (Андрея Платонова), напротив, возникает из сверхплотного, как под микроскопом, гиперреализма, наложенного на экзистенциальную бессмыслицу.
Важно лишь слегка, без нажима, изменить угол взгляда.
При этом, с одной стороны, чётко держаться причинно-следственных связей, но, с другой, не объяснять их внутреннюю логику, но подавать как данность.
Можно с некоторой дистанции, а можно и в лоб как «краш-бум-бэнг»…
При этом «Мудрая кровь», рассказывающая небогатую историю дембеля Хейзела Моутса, возомнившего себя проповедником новой «Церкви без Христа», лишена каких бы то ни было спецэффектов, напротив, исполнена в намеренно приглушенных интонациях, словно бы присыпанных песком. Ну, или пеплом.
А вот адекватно пересказать её почти невозможно: О’Коннор не просто пишет прозой, но именно что прозу.
И пишет как дышит.
Мотивации героев держатся под текстуальным спудом и не выдаются в диалогах, которые ничего не проясняют, но, скорее, запутывают – совсем как у Линча, но без его мистики и даже намёков на инфернальность.
Быт американского Юга описывается как жестоковыйная сермяга без какого бы то ни было выхода или входа, из-за чего (здесь, кстати, почти нет метафор или дополнительных украшательств) поневоле начинаешь фокусироваться на странноватых характерах, всё сильней и отчётливей проявляющих свою диковатость.
С этими людьми постоянно что-то происходит, хотя, если со стороны, то кажется, может показаться, что не происходит вообще ничего, так как О’Коннор не просто забывает про оценки действий Моутса, Еноха Эмери, похитившего в музее мумию, или похотушки Шабаш Хокс, но и вообще никак не комментирует происходящее. Самоустраняется.
То есть, не показывает своего отношения к набору тщательно продуманных мизансцен, которые, сами по себе, и оказываются, в конечном счёте, развёрнутыми метафорами.
Просто О’Коннор перенесла все возможные тропы и украшения с одного уровня (письма) на другой (фабульно-нарративный).
Давая себе такое усложнённое домашнее задание, О’Коннор максимально сковывает себя «способом существования», вызванным техническими задачами, неизвестными читателю, который вынужден разгадывать все эти конкретны сюжетные узоры на свой лад.
Больше всего этот «способ существования» напоминает о Кафке, но без его сновидческого морока, без нарочитой структурности умозрительных лабиринтов, которыми «всё» у него держится.
При том, что О’Коннор, надев ежовые рукавицы (посмотреть бы хоть раз на них), чётко знает куда и зачем ведет повествование (особенно это видно когда читаешь не в первый раз и знаешь апофеоз, в котором Моутс выжигает себе глаза известью, поэтому и следишь за, то там, то здесь, разбросанным упоминаниям зрения и смотрения), кажется, что «Мудрая кровь» возникает спонтанно, без какого бы то ни было чёткого плана.
Вот как камеру, дрожащую в операторских руках, повело, так она и, в непонятную сторону, движется. В бок куда-то.
Там, конечно, есть тропы и в тексте, но, в том-то и дело, что они нигде не выпирают и не жмут, но воспринимаются как органические, единственно возможные характеристики.
Поэтому, оглядываясь на прочитанное, создаётся ощущение, что их нет вообще, что текст напоминает пустую техасскую (? вирджинскую? айовскую?) улицу.
Я бы мечтал научиться делать такую прозу – чёткую и странную, обманчиво простую, понятную будто бы до хрустальной прозрачности без излишеств, но забитую незаметными придумками на каждой странице так, что непонятно какой прокаченностью интеллектуальной мускулатуры достигается такая плотность.
Но видно нельзя никак – мне сейчас уже на десять лет больше, чем прожила Фланнери О’Коннор, а воз и ныне там.
Это такая правильная, модернистская субъективность, выруливающая на универсальность далеко идущих (ну, да, притчевых) обобщений без каких бы то ни было обобщений и размышлизмов внутри.
Лишь голое действие да
Роман "Мудрая кровь" Фланнери О’Коннор в переводе Дмитрия Волчека. "Kolonna Publictions", 2002
lj_paslen
24-01-2018 10:29
Почти идеальная проза – то ли небольшой роман, то ли слегка вытянутая повесть.
Первый раз, когда этот конгениальный перевод Мити Волчека вышел в 2002 году, прочитал как готическую (Фланнери О’Коннор, всю недолгую жизнь страдавшую от наследственной волчанки, как раз по этому ведомству обычно числят) притчу.
Второй раз – как очерк тусклого провинциального быта, сводящего с ума.
Теперь раскусил этот глумливый орешек – смешливую драму абсурда, по которой, оказывается, и комедия есть (не знал).
Драме абсурда не обязательно быть фантасмагоричной или же абстрактной, отвлечённой.
Платоновская (Андрея Платонова), напротив, возникает из сверхплотного, как под микроскопом, гиперреализма, наложенного на экзистенциальную бессмыслицу.
Важно лишь слегка, без нажима, изменить угол взгляда.
При этом, с одной стороны, чётко держаться причинно-следственных связей, но, с другой, не объяснять их внутреннюю логику, но подавать как данность.
Можно с некоторой дистанции, а можно и в лоб как «краш-бум-бэнг»…
При этом «Мудрая кровь», рассказывающая небогатую историю дембеля Хейзела Моутса, возомнившего себя проповедником новой «Церкви без Христа», лишена каких бы то ни было спецэффектов, напротив, исполнена в намеренно приглушенных интонациях, словно бы присыпанных песком. Ну, или пеплом.
А вот адекватно пересказать её почти невозможно: О’Коннор не просто пишет прозой, но именно что прозу.
И пишет как дышит.
Мотивации героев держатся под текстуальным спудом и не выдаются в диалогах, которые ничего не проясняют, но, скорее, запутывают – совсем как у Линча, но без его мистики и даже намёков на инфернальность.
Быт американского Юга описывается как жестоковыйная сермяга без какого бы то ни было выхода или входа, из-за чего (здесь, кстати, почти нет метафор или дополнительных украшательств) поневоле начинаешь фокусироваться на странноватых характерах, всё сильней и отчётливей проявляющих свою диковатость.
С этими людьми постоянно что-то происходит, хотя, если со стороны, то кажется, может показаться, что не происходит вообще ничего, так как О’Коннор не просто забывает про оценки действий Моутса, Еноха Эмери, похитившего в музее мумию, или похотушки Шабаш Хокс, но и вообще никак не комментирует происходящее. Самоустраняется.
То есть, не показывает своего отношения к набору тщательно продуманных мизансцен, которые, сами по себе, и оказываются, в конечном счёте, развёрнутыми метафорами.
Просто О’Коннор перенесла все возможные тропы и украшения с одного уровня (письма) на другой (фабульно-нарративный).
Давая себе такое усложнённое домашнее задание, О’Коннор максимально сковывает себя «способом существования», вызванным техническими задачами, неизвестными читателю, который вынужден разгадывать все эти конкретны сюжетные узоры на свой лад.
Больше всего этот «способ существования» напоминает о Кафке, но без его сновидческого морока, без нарочитой структурности умозрительных лабиринтов, которыми «всё» у него держится.
При том, что О’Коннор, надев ежовые рукавицы (посмотреть бы хоть раз на них), чётко знает куда и зачем ведет повествование (особенно это видно когда читаешь не в первый раз и знаешь апофеоз, в котором Моутс выжигает себе глаза известью, поэтому и следишь за, то там, то здесь, разбросанным упоминаниям зрения и смотрения), кажется, что «Мудрая кровь» возникает спонтанно, без какого бы то ни было чёткого плана.
Вот как камеру, дрожащую в операторских руках, повело, так она и, в непонятную сторону, движется. В бок куда-то.
Там, конечно, есть тропы и в тексте, но, в том-то и дело, что они нигде не выпирают и не жмут, но воспринимаются как органические, единственно возможные характеристики.
Поэтому, оглядываясь на прочитанное, создаётся ощущение, что их нет вообще, что текст напоминает пустую техасскую (? вирджинскую? айовскую?) улицу.
Я бы мечтал научиться делать такую прозу – чёткую и странную, обманчиво простую, понятную будто бы до хрустальной прозрачности без излишеств, но забитую незаметными придумками на каждой странице так, что непонятно какой прокаченностью интеллектуальной мускулатуры достигается такая плотность.
Но видно нельзя никак – мне сейчас уже на десять лет больше, чем прожила Фланнери О’Коннор, а воз и ныне там.
Это такая правильная, модернистская субъективность, выруливающая на универсальность далеко идущих (ну, да, притчевых) обобщений без каких бы то ни было обобщений и размышлизмов внутри.
Лишь голое действие даЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почти идеальная проза – то ли небольшой роман, то ли слегка вытянутая повесть.
Первый раз, когда этот конгениальный перевод Мити Волчека вышел в 2002 году, прочитал как готическую (Фланнери О’Коннор, всю недолгую жизнь страдавшую от наследственной волчанки, как раз по этому ведомству обычно числят) притчу.
Второй раз – как очерк тусклого провинциального быта, сводящего с ума.
Теперь раскусил этот глумливый орешек – смешливую драму абсурда, по которой, оказывается, и комедия есть (не знал).
Драме абсурда не обязательно быть фантасмагоричной или же абстрактной, отвлечённой.
Платоновская (Андрея Платонова), напротив, возникает из сверхплотного, как под микроскопом, гиперреализма, наложенного на экзистенциальную бессмыслицу.
Важно лишь слегка, без нажима, изменить угол взгляда.
При этом, с одной стороны, чётко держаться причинно-следственных связей, но, с другой, не объяснять их внутреннюю логику, но подавать как данность.
Можно с некоторой дистанции, а можно и в лоб как «краш-бум-бэнг»…
При этом «Мудрая кровь», рассказывающая небогатую историю дембеля Хейзела Моутса, возомнившего себя проповедником новой «Церкви без Христа», лишена каких бы то ни было спецэффектов, напротив, исполнена в намеренно приглушенных интонациях, словно бы присыпанных песком. Ну, или пеплом.
А вот адекватно пересказать её почти невозможно: О’Коннор не просто пишет прозой, но именно что прозу.
И пишет как дышит.
Мотивации героев держатся под текстуальным спудом и не выдаются в диалогах, которые ничего не проясняют, но, скорее, запутывают – совсем как у Линча, но без его мистики и даже намёков на инфернальность.
Быт американского Юга описывается как жестоковыйная сермяга без какого бы то ни было выхода или входа, из-за чего (здесь, кстати, почти нет метафор или дополнительных украшательств) поневоле начинаешь фокусироваться на странноватых характерах, всё сильней и отчётливей проявляющих свою диковатость.
С этими людьми постоянно что-то происходит, хотя, если со стороны, то кажется, может показаться, что не происходит вообще ничего, так как О’Коннор не просто забывает про оценки действий Моутса, Еноха Эмери, похитившего в музее мумию, или похотушки Шабаш Хокс, но и вообще никак не комментирует происходящее. Самоустраняется.
То есть, не показывает своего отношения к набору тщательно продуманных мизансцен, которые, сами по себе, и оказываются, в конечном счёте, развёрнутыми метафорами.
Просто О’Коннор перенесла все возможные тропы и украшения с одного уровня (письма) на другой (фабульно-нарративный).
Давая себе такое усложнённое домашнее задание, О’Коннор максимально сковывает себя «способом существования», вызванным техническими задачами, неизвестными читателю, который вынужден разгадывать все эти конкретны сюжетные узоры на свой лад.
Больше всего этот «способ существования» напоминает о Кафке, но без его сновидческого морока, без нарочитой структурности умозрительных лабиринтов, которыми «всё» у него держится.
При том, что О’Коннор, надев ежовые рукавицы (посмотреть бы хоть раз на них), чётко знает куда и зачем ведет повествование (особенно это видно когда читаешь не в первый раз и знаешь апофеоз, в котором Моутс выжигает себе глаза известью, поэтому и следишь за, то там, то здесь, разбросанным упоминаниям зрения и смотрения), кажется, что «Мудрая кровь» возникает спонтанно, без какого бы то ни было чёткого плана.
Вот как камеру, дрожащую в операторских руках, повело, так она и, в непонятную сторону, движется. В бок куда-то.
Там, конечно, есть тропы и в тексте, но, в том-то и дело, что они нигде не выпирают и не жмут, но воспринимаются как органические, единственно возможные характеристики.
Поэтому, оглядываясь на прочитанное, создаётся ощущение, что их нет вообще, что текст напоминает пустую техасскую (? вирджинскую? айовскую?) улицу.
Я бы мечтал научиться делать такую прозу – чёткую и странную, обманчиво простую, понятную будто бы до хрустальной прозрачности без излишеств, но забитую незаметными придумками на каждой странице так, что непонятно какой прокаченностью интеллектуальной мускулатуры достигается такая плотность.
Но видно нельзя никак – мне сейчас уже на десять лет больше, чем прожила Фланнери О’Коннор, а воз и ныне там.
Это такая правильная, модернистская субъективность, выруливающая на универсальность далеко идущих (ну, да, притчевых) обобщений без каких бы то ни было обобщений и размышлизмов внутри.
Лишь голое действие да
Роман "Мудрая кровь" Фланнери О’Коннор в переводе Дмитрия Волчека. "Kolonna Publictions", 2002
lj_paslen
24-01-2018 10:29
Почти идеальная проза – то ли небольшой роман, то ли слегка вытянутая повесть.
Первый раз, когда этот конгениальный перевод Мити Волчека вышел в 2002 году, прочитал как готическую (Фланнери О’Коннор, всю недолгую жизнь страдавшую от наследственной волчанки, как раз по этому ведомству обычно числят) притчу.
Второй раз – как очерк тусклого провинциального быта, сводящего с ума.
Теперь раскусил этот глумливый орешек – смешливую драму абсурда, по которой, оказывается, и комедия есть (не знал).
Драме абсурда не обязательно быть фантасмагоричной или же абстрактной, отвлечённой.
Платоновская (Андрея Платонова), напротив, возникает из сверхплотного, как под микроскопом, гиперреализма, наложенного на экзистенциальную бессмыслицу.
Важно лишь слегка, без нажима, изменить угол взгляда.
При этом, с одной стороны, чётко держаться причинно-следственных связей, но, с другой, не объяснять их внутреннюю логику, но подавать как данность.
Можно с некоторой дистанции, а можно и в лоб как «краш-бум-бэнг»…
При этом «Мудрая кровь», рассказывающая небогатую историю дембеля Хейзела Моутса, возомнившего себя проповедником новой «Церкви без Христа», лишена каких бы то ни было спецэффектов, напротив, исполнена в намеренно приглушенных интонациях, словно бы присыпанных песком. Ну, или пеплом.
А вот адекватно пересказать её почти невозможно: О’Коннор не просто пишет прозой, но именно что прозу.
И пишет как дышит.
Мотивации героев держатся под текстуальным спудом и не выдаются в диалогах, которые ничего не проясняют, но, скорее, запутывают – совсем как у Линча, но без его мистики и даже намёков на инфернальность.
Быт американского Юга описывается как жестоковыйная сермяга без какого бы то ни было выхода или входа, из-за чего (здесь, кстати, почти нет метафор или дополнительных украшательств) поневоле начинаешь фокусироваться на странноватых характерах, всё сильней и отчётливей проявляющих свою диковатость.
С этими людьми постоянно что-то происходит, хотя, если со стороны, то кажется, может показаться, что не происходит вообще ничего, так как О’Коннор не просто забывает про оценки действий Моутса, Еноха Эмери, похитившего в музее мумию, или похотушки Шабаш Хокс, но и вообще никак не комментирует происходящее. Самоустраняется.
То есть, не показывает своего отношения к набору тщательно продуманных мизансцен, которые, сами по себе, и оказываются, в конечном счёте, развёрнутыми метафорами.
Просто О’Коннор перенесла все возможные тропы и украшения с одного уровня (письма) на другой (фабульно-нарративный).
Давая себе такое усложнённое домашнее задание, О’Коннор максимально сковывает себя «способом существования», вызванным техническими задачами, неизвестными читателю, который вынужден разгадывать все эти конкретны сюжетные узоры на свой лад.
Больше всего этот «способ существования» напоминает о Кафке, но без его сновидческого морока, без нарочитой структурности умозрительных лабиринтов, которыми «всё» у него держится.
При том, что О’Коннор, надев ежовые рукавицы (посмотреть бы хоть раз на них), чётко знает куда и зачем ведет повествование (особенно это видно когда читаешь не в первый раз и знаешь апофеоз, в котором Моутс выжигает себе глаза известью, поэтому и следишь за, то там, то здесь, разбросанным упоминаниям зрения и смотрения), кажется, что «Мудрая кровь» возникает спонтанно, без какого бы то ни было чёткого плана.
Вот как камеру, дрожащую в операторских руках, повело, так она и, в непонятную сторону, движется. В бок куда-то.
Там, конечно, есть тропы и в тексте, но, в том-то и дело, что они нигде не выпирают и не жмут, но воспринимаются как органические, единственно возможные характеристики.
Поэтому, оглядываясь на прочитанное, создаётся ощущение, что их нет вообще, что текст напоминает пустую техасскую (? вирджинскую? айовскую?) улицу.
Я бы мечтал научиться делать такую прозу – чёткую и странную, обманчиво простую, понятную будто бы до хрустальной прозрачности без излишеств, но забитую незаметными придумками на каждой странице так, что непонятно какой прокаченностью интеллектуальной мускулатуры достигается такая плотность.
Но видно нельзя никак – мне сейчас уже на десять лет больше, чем прожила Фланнери О’Коннор, а воз и ныне там.
Это такая правильная, модернистская субъективность, выруливающая на универсальность далеко идущих (ну, да, притчевых) обобщений без каких бы то ни было обобщений и размышлизмов внутри.
Лишь голое действие даЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Почти идеальная проза – то ли небольшой роман, то ли слегка вытянутая повесть.
Первый раз, когда этот конгениальный перевод Мити Волчека вышел в 2002 году, прочитал как готическую (Фланнери О’Коннор, всю недолгую жизнь страдавшую от наследственной волчанки, как раз по этому ведомству обычно числят) притчу.
Второй раз – как очерк тусклого провинциального быта, сводящего с ума.
Теперь раскусил этот глумливый орешек – смешливую драму абсурда, по которой, оказывается, и комедия есть (не знал).
Драме абсурда не обязательно быть фантасмагоричной или же абстрактной, отвлечённой.
Платоновская (Андрея Платонова), напротив, возникает из сверхплотного, как под микроскопом, гиперреализма, наложенного на экзистенциальную бессмыслицу.
Важно лишь слегка, без нажима, изменить угол взгляда.
При этом, с одной стороны, чётко держаться причинно-следственных связей, но, с другой, не объяснять их внутреннюю логику, но подавать как данность.
Можно с некоторой дистанции, а можно и в лоб как «краш-бум-бэнг»…
При этом «Мудрая кровь», рассказывающая небогатую историю дембеля Хейзела Моутса, возомнившего себя проповедником новой «Церкви без Христа», лишена каких бы то ни было спецэффектов, напротив, исполнена в намеренно приглушенных интонациях, словно бы присыпанных песком. Ну, или пеплом.
А вот адекватно пересказать её почти невозможно: О’Коннор не просто пишет прозой, но именно что прозу.
И пишет как дышит.
Мотивации героев держатся под текстуальным спудом и не выдаются в диалогах, которые ничего не проясняют, но, скорее, запутывают – совсем как у Линча, но без его мистики и даже намёков на инфернальность.
Быт американского Юга описывается как жестоковыйная сермяга без какого бы то ни было выхода или входа, из-за чего (здесь, кстати, почти нет метафор или дополнительных украшательств) поневоле начинаешь фокусироваться на странноватых характерах, всё сильней и отчётливей проявляющих свою диковатость.
С этими людьми постоянно что-то происходит, хотя, если со стороны, то кажется, может показаться, что не происходит вообще ничего, так как О’Коннор не просто забывает про оценки действий Моутса, Еноха Эмери, похитившего в музее мумию, или похотушки Шабаш Хокс, но и вообще никак не комментирует происходящее. Самоустраняется.
То есть, не показывает своего отношения к набору тщательно продуманных мизансцен, которые, сами по себе, и оказываются, в конечном счёте, развёрнутыми метафорами.
Просто О’Коннор перенесла все возможные тропы и украшения с одного уровня (письма) на другой (фабульно-нарративный).
Давая себе такое усложнённое домашнее задание, О’Коннор максимально сковывает себя «способом существования», вызванным техническими задачами, неизвестными читателю, который вынужден разгадывать все эти конкретны сюжетные узоры на свой лад.
Больше всего этот «способ существования» напоминает о Кафке, но без его сновидческого морока, без нарочитой структурности умозрительных лабиринтов, которыми «всё» у него держится.
При том, что О’Коннор, надев ежовые рукавицы (посмотреть бы хоть раз на них), чётко знает куда и зачем ведет повествование (особенно это видно когда читаешь не в первый раз и знаешь апофеоз, в котором Моутс выжигает себе глаза известью, поэтому и следишь за, то там, то здесь, разбросанным упоминаниям зрения и смотрения), кажется, что «Мудрая кровь» возникает спонтанно, без какого бы то ни было чёткого плана.
Вот как камеру, дрожащую в операторских руках, повело, так она и, в непонятную сторону, движется. В бок куда-то.
Там, конечно, есть тропы и в тексте, но, в том-то и дело, что они нигде не выпирают и не жмут, но воспринимаются как органические, единственно возможные характеристики.
Поэтому, оглядываясь на прочитанное, создаётся ощущение, что их нет вообще, что текст напоминает пустую техасскую (? вирджинскую? айовскую?) улицу.
Я бы мечтал научиться делать такую прозу – чёткую и странную, обманчиво простую, понятную будто бы до хрустальной прозрачности без излишеств, но забитую незаметными придумками на каждой странице так, что непонятно какой прокаченностью интеллектуальной мускулатуры достигается такая плотность.
Но видно нельзя никак – мне сейчас уже на десять лет больше, чем прожила Фланнери О’Коннор, а воз и ныне там.
Это такая правильная, модернистская субъективность, выруливающая на универсальность далеко идущих (ну, да, притчевых) обобщений без каких бы то ни было обобщений и размышлизмов внутри.
Лишь голое действие да
Мои твиты
lj_paslen
23-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 18:31: Во взрослом живут все возрасты, которые прожиты и, оттого, понятны. А вот в молодом человеке нет того, что ему ещё… https://t.co/aVFQDeEIUk
- Пн, 18:36: Если заглянуть в корешок только что купленной книги, бумага там пахнет свежесделанным ремонтом в новой квартире, ку… https://t.co/oT8AuTM9Qh
- Пн, 19:55: Едешь по своему времени, вместе со своим временем, как в вечернем автобусе - уже без остановок и посадок, замурован… https://t.co/io5NNy2v2N
- Пн, 20:33: Скажи мне кого ты цитируешь и я скажу тебе кем ты хочешь казаться, а также какова глубина твоих притязаний. Спойлер… https://t.co/3Ep6ljSU69
- Вт, 06:28: Сильная стужа и рассвет притормаживает. https://t.co/HLIErXdxq2
Мои чердачинские твиты после 19 января
lj_paslen
22-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 19:22: Вторые сутки сыплет сквозь мелкое сито, но настойчиво, конца и края снегу не видно, так как погода у нас ни в чём не знает края - если дождит то как в джунглях, если жарит - то неделями как в пустыне, если холодит - то пока всё не вымерзнет. Очень уж широка русская погода - я бы сузил. Но только не в снегопадную пору, конечно - так уж по всему выходит, что нет ничего спокойнее у нас да душеподъёмней этих осадков мужского рода.
- Пн, 18:31: Во взрослом теле живут все возрасты, которые прожиты и, оттого, понятны. А вот в молодом человеке нет того, что ему ещё предстоит. Если умозрительно только. Вот что такое опыт или его отсутствие.
- Пн, 18:36: Если заглянуть в корешок только что купленной книги, бумага там пахнет свежесделанным ремонтом в новой квартире, куда ещё не завезли мебель и предметы обстановки. Даже люстра на ещё сыроватом цементе пока не висит.
- Пн, 19:55: Едешь такой по своему времени, вместе со своим временем, как в вечернем автобусе по вечернему городу - уже без остановок и посадок, без пассажиров почти, замурованный за этим прозрачным, немытым стеклом. На самом деле, на последнем на самом.
- Пн, 20:33: Скажи мне кого ты цитируешь и я скажу тебе кем ты хочешь казаться, а также какова глубина твоих притязаний.
Спойлер: чем древнее авторы по ссылкам тем вероятнее глубина проникновения в тему. - Вт, 06:28: Сильная стужа и рассвет притормаживает.
- Вт, 20:01: Иногда мне кажется, что у нашей кошки Броньки не морда, но лицо - и оно все в веснушках, а у Рыжей, как Лена проницательно заметила, физиономия точно с картины Пикассо, имея ввиду, конечно же, искания его раннего периода.
- Вт, 20:07: Традиционно подводил итоги литературного года, как всегда забыв и половину расплескав по дороге.
Но разве ж я виноват, что первая половина года почти всегда заслоняется второй, а лучше всего запоминается, как учил Штирлиц, самое последнее слово: http://literratura.org/issue_publicism/2611-literaturnye-itogi-2017-goda-chast-ii.html - Вт, 20:41: С какого это момента Крещенские морозы начали величать "аномальными"? Если только на фоне "глобального потепления", когда кавычки стали самыми востребованными знаками препинания.
Это у нас теленовости так разбушевались - "капризы погоды", кажется, единственное о чём теперь можно говорить без последствий (даже темы спорта потеряли нейтральность), вот они и отрываются по полной. Дорвались до "актуальной повестки дна".
Между тем, до конца недели мы практически заперты в подводной лодке нашего дома. Сегодня разбирал ёлку и сразу же жёг в камине сухие ветки, чтоб дрова щёлкали и шипели.
Уральские морозы - это всегда особенные ощущения, запахи и звуки: снег скрипит зубами во сне и пахнет угольным дымом даже если все в округе уже давно перешли с печек на электрическое или газовое отопление. - Ср, 08:31: С утра бегал в аптеку и за булочками. На улице совсем уже стужа, мешающая дышать. То забытое состояние когда щеки и нос замерзают, точно их от какого-то чужого лица приставили и теперь они то ли приживаются, то ли отторгаются по всей линии холодного фронта, и хочется укутаться в шарф до вдруг резко поседевших бровей.
- Ср, 09:06: Кликушоиды
Всё, что вы хотели узнать об "Утешении философией" Боэция, но не знали где спрашивать
lj_paslen
18-01-2018 18:53
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Всё, что вы хотели узнать об "Утешении философией" Боэция, но не знали где спрашивать
lj_paslen
18-01-2018 18:53
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Всё, что вы хотели узнать об "Утешении философией" Боэция, но не знали где спрашивать
lj_paslen
18-01-2018 18:53
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
18-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Ср, 14:41: «Стиль - это откровение (которое невозможно передать через прямое и осознанное воздействие) о качественной разнице… https://t.co/CMgZJ4vUp3
- Ср, 17:28: И нужно мощное усилие для того, чтоб никогда не забывать, что другие города и люди живут отнюдь не в игровом, игруш… https://t.co/KFia2xsn3v
- Ср, 18:49: Почему-то ни один словарь не знаешь слова "живулить", "наживулить", "на живульку" - то есть соединить части ткани н… https://t.co/DoZxmJ2xMX
"Пенсия", роман Александра Ильянена. "Kolonna Publication", 2015
lj_paslen
16-01-2018 19:43
Незавершенные фрагменты (похожие на твиты или на записочки самому себе – вообще-то, Ильянен таким образом пишет на своей стене ВКонтакте и они взяты оттуда, с места и в карьер, без какого бы то ни было предуведомления –и точно также, самым случайным образом – оборваны на 666 странице) идут сплошняком без деления на части или даже главы, или, хотя бы на страницы, как древний пергамент или свиток
какие-то записочки короче (могут состоять из пары слов), какие-то длиннее, но, кстати, ближе к концу большинство из них увеличиваются до размера вполне фрагмента
чем ближе к нашему времени - тем они больше, "сохраннее", что логично
почти мозаика или же как на рисунках Дмитрия Леона, где отдельные чёрточки реальности проступают из белой пустоты листа
полнота передачи чужого мира невозможна
возможны только фрагменты
неполнота входит в правило восприятия
такие древнегреческие мраморы с отломанными частями
нам предлагается реконструкция в духе археологии гуманитарного знания; хроника превращённая в роман
так как даты отсутствуют, не пойми какой год, всё идёт сплошняком и из разных источников – цитаты, заметы горестного сердца, заготовки к многочисленными романам, которые никогда не будут написаны, языковые игры, каламбуры, обыгрывания на разных языках
многое запутано, зашифровано, сокрыто – чистая, незамутнённая суггестия, проект длиной в жизнь
Ильянен нашёл формулу бесконечного текста («завидуй молча»)
постоянная боевая готовность
идеальная форма травелога («додумай сам»): полнота непереносимана бумагу
наследник Ахматовой и Мандельштама – главных писателей советской античности
что-то дошло (но не всё) и в очень поломанном виде («прореженное»)
длинные, точно гекзаметр или александрийский стих, горизонтально вытянутые строчки с длинными, от ушей, ногами
как если Дворцовая площадь СПб построена на месте древнеримского амфитеатра
приём главное открыть – когда он есть, копировать легко: казалось бы, что всё так просто, но ты – это ты, а он – это он и “Пенсия” – скол конкретной личности
карта мiра
ближайший формальный аналог здесь – ещё более объёмные и дробные дневники Энди Уорхола
но текст Уорхола конечен, а Ильянена ещё нет
и тут такой ты думаешь, что всё-то тебе понятно по первым нескольким страницам, но нет же – в «Пенсии» едва ли не важнее всего именно погружение в толщу объёма и сами эти ощущения внутри
это как с сексом – пока на себе не испытаешь, не поймёшь про него самое главное, хотя всё можешь знать про секс в теории
при этом «Пенсия» (это важно) – книга обращённая в будущее
как любой дневник, впрочем
предполагает взгляд из ближайшего и отдалённого, особенно отдалённого, когда все реалии смешаются, а ухищрения и подтасовки (а так же смысл отдельных реалий и каламбуров сотрётся) станут окончательно непроницаемыми
хитрости Ильянена хочется назвать «милыми» («милый друг»)
античность тоже выглядит из будущего принципиально неполной
в этой обращённости в будущее – исторический оптимизм «Пенсии», которая не конец жизни (вышел чувак на пенсию и прозябает, окружая себя заслонками из фантазий и лингвистических игр), но самое её начало занятий собой
- и превращения в себя
бесконечный дневник, жонглирующий записями из разных слоев реальности и языка оказывается процессуальным текстом:
он включает читателя внутрь чужого процесса, жизненного и творческого
жизненного как творческого и творческого как жизненного
тут у Ильянена знак равенства
знак качества
свою бедность он преодолевает с помощью других людей (для того, чтобы «Пенсия» была интересной и разнообразной в ней постоянно должны происходить микрособытия общения и прогулок) да постоянного творчества
читатель не просто подключается к чужой процессуальности, но и влипает в свою, возникающую на глазах
это постоянное становление жизни и текста становится и твоим собственным событием
то, что я называю для себя «искус рукописности»
подобным образом на меня действует ещё и Пруст
начиная читать Пруста, впадает в пространство особой творческой насыщенности, которым с мной щедро делятся и которое хочется в себе всячески поддержать
например, начать писать в блокноты
от руки
хотя «Пенсия» –Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Незавершенные фрагменты (похожие на твиты или на записочки самому себе – вообще-то, Ильянен таким образом пишет на своей стене ВКонтакте и они взяты оттуда, с места и в карьер, без какого бы то ни было предуведомления –и точно также, самым случайным образом – оборваны на 666 странице) идут сплошняком без деления на части или даже главы, или, хотя бы на страницы, как древний пергамент или свиток
какие-то записочки короче (могут состоять из пары слов), какие-то длиннее, но, кстати, ближе к концу большинство из них увеличиваются до размера вполне фрагмента
чем ближе к нашему времени - тем они больше, "сохраннее", что логично
почти мозаика или же как на рисунках Дмитрия Леона, где отдельные чёрточки реальности проступают из белой пустоты листа
полнота передачи чужого мира невозможна
возможны только фрагменты
неполнота входит в правило восприятия
такие древнегреческие мраморы с отломанными частями
нам предлагается реконструкция в духе археологии гуманитарного знания; хроника превращённая в роман
так как даты отсутствуют, не пойми какой год, всё идёт сплошняком и из разных источников – цитаты, заметы горестного сердца, заготовки к многочисленными романам, которые никогда не будут написаны, языковые игры, каламбуры, обыгрывания на разных языках
многое запутано, зашифровано, сокрыто – чистая, незамутнённая суггестия, проект длиной в жизнь
Ильянен нашёл формулу бесконечного текста («завидуй молча»)
постоянная боевая готовность
идеальная форма травелога («додумай сам»): полнота непереносима
наследник Ахматовой и Мандельштама – главных писателей советской античности
что-то дошло (но не всё) и в очень поломанном виде («прореженное»)
длинные, точно гекзаметр или александрийский стих, горизонтально вытянутые строчки с длинными, от ушей, ногами
как если Дворцовая площадь СПб построена на месте древнеримского амфитеатра
приём главное открыть – когда он есть, копировать легко: казалось бы, что всё так просто, но ты – это ты, а он – это он и “Пенсия” – скол конкретной личности
карта мiра
ближайший формальный аналог здесь – ещё более объёмные и дробные дневники Энди Уорхола
но текст Уорхола конечен, а Ильянена ещё нет
и тут такой ты думаешь, что всё-то тебе понятно по первым нескольким страницам, но нет же – в «Пенсии» едва ли не важнее всего именно погружение в толщу объёма и сами эти ощущения внутри
это как с сексом – пока на себе не испытаешь, не поймёшь про него самое главное, хотя всё можешь знать про секс в теории
при этом «Пенсия» (это важно) – книга обращённая в будущее
как любой дневник, впрочем
предполагает взгляд из ближайшего и отдалённого, особенно отдалённого, когда все реалии смешаются, а ухищрения и подтасовки (а так же смысл отдельных реалий и каламбуров сотрётся) станут окончательно непроницаемыми
хитрости Ильянена хочется назвать «милыми» («милый друг»)
античность тоже выглядит из будущего принципиально неполной
в этой обращённости в будущее – исторический оптимизм «Пенсии», которая не конец жизни (вышел чувак на пенсию и прозябает, окружая себя заслонками из фантазий и лингвистических игр), но самое её начало занятий собой
- и превращения в себя
бесконечный дневник, жонглирующий записями из разных слоев реальности и языка оказывается процессуальным текстом:
он включает читателя внутрь чужого процесса, жизненного и творческого
жизненного как творческого и творческого как жизненного
тут у Ильянена знак равенства
знак качества
свою бедность он преодолевает с помощью других людей (для того, чтобы «Пенсия» была интересной и разнообразной в ней постоянно должны происходить микрособытия общения и прогулок) да постоянного творчества
читатель не просто подключается к чужой процессуальности, но и влипает в свою, возникающую на глазах
это постоянное становление жизни и текста становится и твоим собственным событием
то, что я называю для себя «искус рукописности»
подобным образом на меня действует ещё и Пруст
начиная читать Пруста, впадает в пространство особой творческой насыщенности, которым с мной щедро делятся и которое хочется в себе всячески поддержать
например, начать писать в блокноты
от руки
хотя «Пенсия» –
Твиты, в том числе с цитатами из Самойлова и Пруста
lj_paslen
16-01-2018 12:00
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 14:42: Читая «Памятные записки» Давида Самойлова понял кого мне [по типу, стратегии и тактике самомнения] напоминает Навальный - Солженицына. Ну, или наоборот, Солженицын - это Навальный брежневских времён.
- Пн, 17:24: "Только неотъевшиеся нации боятся, что сытость и комфорт погубят их. Поскорее бы отъесться, отмыться, расселиться, чтобы перейти к духовным интересам.
Заблуждение о том, что сытость ведёт к безнравственности, сытые поддерживают в голодных".
Из "Памятных записок" Давида Самойлова (431) - Пн, 17:26: "Отвечать злом на зло нельзя. Ибо у зла есть свойство возрастать. Каждое последующее зло хуже предыдущего. Но и добром на зло отвечать нельзя, ибо это значит попустительствовать злу, уступить ему. Зло добром не растрогаешь (добро индивидуально, имеет индивидуальность"
Так как же всё-таки поступать?
Бороться со злом можно только стойкостью против зла, неподверженностью злу, вытравливание его из себя.
Бороться со злом можно только созданием атмосферы, где зло задыхается, где не может существовать.
Один на один со злом не поборешься, потому что оно множественно. Добро может существовать как единичная личность. Зло возможно только как коллективное проявление, ибо у зла нет своей воли, а только воля множественная.
Стойкость против зла разбивает это множество, лишает его воли..."
Из "Памятных записей" Давида Самойлова
(Москва. "Международные отошения", 1995, 430-ая стр.) - Пн, 22:10: Вот чтоб так: В Нидерландах уровень неавторизованной дистрибуции среди читателей чуть ли не как в России — 90%.
Голландские писатели даже сняли ролик, в котором они ходят и тырят у сограждан газеты, букридеры, собак, вино и сэндвичи.
Бедные писатели, они всё ещё верят в сказку про украденные булочки: https://www.digitalbooks.blog/бедные-голландские-писатели/ - Вт, 09:13: Алоэ разрослось на подоконнике и постоянно цепляется за бахрому благородных, темно-зелёный штор, точно это - хищный и нелюдимый осьминог: схватил висюльки щупальцами и затаился, замер. Уже переваривает, что ли?
- Вт, 18:30: "Между тем литература - это не стихотворство, даже не поэзия (это лишь её части и формы выражения), даже не сановитое, пусть хоть точнейшее и тончайшее, раскрытие личности, а служение, жертва и постоянное обновление соборного духа, обновление его в форме личного опыта мысли и чувствования.
Я понял, что усилия этого обновления радостны; что ничтожна застойная идея о сложившемся мире и о бесплодности единичного усилия к его обновлению. Литература и есть единичное усилие обновления. И коллективное усилие, то есть социальное действие, часто гораздо бесплоднее единичного усилия литературы, ибо разнонаправлено и лишь внешне кажется устремлённым к одной цели... "
Из "Памятных замет" Давида Самойлова (428) - Ср, 00:06: Вот и у нас теперь «эолова арфа» завывает в трубах и над всем посёлком (это я окно приоткрыл). Давно не слышались.
- Ср, 04:42: Если из Пруста делать телесериал, то, при особенно тщательном и корректном использовании, растянуть его можно даже больше, чем на семь сезонов.
- Ср, 14:41: «"Главная цель вспоминательной прозы - правдивость. Но это правдивость "личная", правда с точки зрения одного человека.
В такой правде субъективный момент умеряется вкусом. "Личная правда" не будучи ложью, может быть безвкусицей. Присутствие вкуса особенно важно в изображении отношений интимных и отношений с вышестоящими людьми.
Вкус - это способность соизмерения своих пристрастий и антипатий, своей манеры видеть - с посторонним взглядом. Вкус - часть ума и сродни чувству юмора..."
"О мемуарах" - из книги Давида Самойлова "Памятные записи", 430
"Избранное" Давида Самойлова в двух томах (1989), "Поэт и его поколение" Вадима Баевского (1986)
lj_paslen
15-01-2018 19:35
Первые две недели нового года читал Давида Самойлова – случайно зацепился за один его текст по работе и решил пройтись по всей “биографической канве” собрания избранных сочинений в двух томах; увлекся за наблюдением эволюции, делавшей стих Самойлова всё более «скупым», графичным» и прочитал отдельные сборники (в том числе первый посмертный «Снегопад» и две книги меморий с архивными рукописями и фотографиями), а так же «Памятные записи» поэта.
Добрался даже до монографии «Давид Самойлов. Поэт и его поколение» Вадима Баевского, в которую была вложена рецензия на неё Андрея Немзера, впрочем, как всегда бестолковая с ужимками, одному Немзеру понятными (с одной стороны, с другой стороны), заглянул в фундаментальную монографию Самойлова о русской рифме.
Параллельно снег шёл или не шёл, на посёлок наваливалась стужа, после чего наступали кратковременные оттепели. Именно так, за стихами «тихого лирика» советских времён, как я провёл новогодние каникулы.
Дополняя поэзию прозой «Доктора Живаго», которого Самойлов считал чуть ли не главным романом второй половины ХХ века.
……………………………………
Всю свою жизнь Самойлов шёл к минимализации «выразительных средств» и самое ценное с чем он ассоциируется – двух-трёх строфные размышления без названий о природе-погоде и быте, обращающемся в бытие, напоминавшие сначала линогравюры с минимумом красочных пятен, а затем и вовсе чёрно-белые гравюры, где «белого» намного больше контурного «чёрного».
Речь не об уютных бинарностях содержания без оттенков (их море, как раз), но именно о формальных решениях будто бы без внешней эффектации. Почти дневник.
В этом смысле «позднего Самойлова» интересно сравнить с Кушнером, который пишет, как дышит и словно бы думает ямбом, лишь изредка переходя на хорей и трёхдольники.
Самойлов не думает своими мыслительными сгустками (Баевский интересно разбирает их ритмическую изощрённость с постоянными смысловыми перебоями, да и странно было бы ждать от автора исследований о рифме и о метафоре простых решений), он их конструирует.
Его работа осознанна и многоступенчата – с удовлетворением узнал от Баевского, что Самойлов работал стихи, подобно, например, Цветаевой, в толстых черновых тетрадях.
С одной стороны, Самойлов постоянно стремился к уменьшению громкости звука, но, с другой, была в нём и постоянная тяга к театральности, проявляющаяся в песенках к спектаклям, песенках для чтения, а также демонстративно сюжетным балладам и рассказам в стихах – то есть, текстам внешне ярким, выпуклым, намеренно демонстрирующим приём, эксплуатирующим дополнительную симметрию, параллелизмы и единоначалия и «смысловых каламбуры» в духе Юлия Кима – обязательная пожива шестидестничества, следы сотрудничества с Таганкой, личных дружб, но и гиперкомпенсация минимализма, ассоциирующегося со всем правильным.
С мужественностью, с мудростью и возрастными изменениями, наблюдать которые вот в таком сдержанном (это вам не Жоржики какие-нибудь) – одно удовольствие.
Ну, а всё вот это внешнее и овнешнённое, позволяющее играться ритмами и приёмами как калейдоскопами, скрывающими внутреннюю статику и монотонность можно воспринять как причуду мастера. Тем более, что есть ведь ещё значительный массив «неофициальных» и шуточных текстов «в своём кругу», ещё более специфических и однобоких.
……………………………………………
От этой внешней театральщины в самых известных стихах Самойлова остаются афоризмы, которые до сих пор у всех на слуху. То, что Самойлов называл «хрестоматией», имеющейся у каждого поэта – корпусом текстов, кочующих из одной антологии в другую.
Чаще всего такими афоризмами стихи начинаются («Сороковые, роковые», «дай выстрадать стихотворение», «я сделал свой выбор, я выбрал залив», «вот и всё, смежили очи гении»), реже заканчиваются после стихотворной подводки.
Раньше я думал, что самым мощным у Самойлова оказывается «первичный импульс» ухваченной мысли, за которой следует инерционный след необязательных дополнений с постоянным снижением энергетического качества.
Но у Баевского вычитал, что такая «лестница вниз» была осознанным приёмом, который сам Самойлов объяснял так:
«В стихах должно быть рационалистическое начало. Тема, мысль, которую хочешь высказать. Но потом посмотришь, даёшь другую, противоположную мысль. Или пейзажную строфу. Вообще главное, что приобретаешь с годами – чувство композиции. Или даёшь пустую строфу. ИлиЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Первые две недели нового года читал Давида Самойлова – случайно зацепился за один его текст по работе и решил пройтись по всей “биографической канве” собрания избранных сочинений в двух томах; увлекся за наблюдением эволюции, делавшей стих Самойлова всё более «скупым», графичным» и прочитал отдельные сборники (в том числе первый посмертный «Снегопад» и две книги меморий с архивными рукописями и фотографиями), а так же «Памятные записи» поэта.
Добрался даже до монографии «Давид Самойлов. Поэт и его поколение» Вадима Баевского, в которую была вложена рецензия на неё Андрея Немзера, впрочем, как всегда бестолковая с ужимками, одному Немзеру понятными (с одной стороны, с другой стороны), заглянул в фундаментальную монографию Самойлова о русской рифме.
Параллельно снег шёл или не шёл, на посёлок наваливалась стужа, после чего наступали кратковременные оттепели. Именно так, за стихами «тихого лирика» советских времён, как я провёл новогодние каникулы.
Дополняя поэзию прозой «Доктора Живаго», которого Самойлов считал чуть ли не главным романом второй половины ХХ века.
……………………………………
Всю свою жизнь Самойлов шёл к минимализации «выразительных средств» и самое ценное с чем он ассоциируется – двух-трёх строфные размышления без названий о природе-погоде и быте, обращающемся в бытие, напоминавшие сначала линогравюры с минимумом красочных пятен, а затем и вовсе чёрно-белые гравюры, где «белого» намного больше контурного «чёрного».
Речь не об уютных бинарностях содержания без оттенков (их море, как раз), но именно о формальных решениях будто бы без внешней эффектации. Почти дневник.
В этом смысле «позднего Самойлова» интересно сравнить с Кушнером, который пишет, как дышит и словно бы думает ямбом, лишь изредка переходя на хорей и трёхдольники.
Самойлов не думает своими мыслительными сгустками (Баевский интересно разбирает их ритмическую изощрённость с постоянными смысловыми перебоями, да и странно было бы ждать от автора исследований о рифме и о метафоре простых решений), он их конструирует.
Его работа осознанна и многоступенчата – с удовлетворением узнал от Баевского, что Самойлов работал стихи, подобно, например, Цветаевой, в толстых черновых тетрадях.
С одной стороны, Самойлов постоянно стремился к уменьшению громкости звука, но, с другой, была в нём и постоянная тяга к театральности, проявляющаяся в песенках к спектаклям, песенках для чтения, а также демонстративно сюжетным балладам и рассказам в стихах – то есть, текстам внешне ярким, выпуклым, намеренно демонстрирующим приём, эксплуатирующим дополнительную симметрию, параллелизмы и единоначалия и «смысловых каламбуры» в духе Юлия Кима – обязательная пожива шестидестничества, следы сотрудничества с Таганкой, личных дружб, но и гиперкомпенсация минимализма, ассоциирующегося со всем правильным.
С мужественностью, с мудростью и возрастными изменениями, наблюдать которые вот в таком сдержанном (это вам не Жоржики какие-нибудь) – одно удовольствие.
Ну, а всё вот это внешнее и овнешнённое, позволяющее играться ритмами и приёмами как калейдоскопами, скрывающими внутреннюю статику и монотонность можно воспринять как причуду мастера. Тем более, что есть ведь ещё значительный массив «неофициальных» и шуточных текстов «в своём кругу», ещё более специфических и однобоких.
……………………………………………
От этой внешней театральщины в самых известных стихах Самойлова остаются афоризмы, которые до сих пор у всех на слуху. То, что Самойлов называл «хрестоматией», имеющейся у каждого поэта – корпусом текстов, кочующих из одной антологии в другую.
Чаще всего такими афоризмами стихи начинаются («Сороковые, роковые», «дай выстрадать стихотворение», «я сделал свой выбор, я выбрал залив», «вот и всё, смежили очи гении»), реже заканчиваются после стихотворной подводки.
Раньше я думал, что самым мощным у Самойлова оказывается «первичный импульс» ухваченной мысли, за которой следует инерционный след необязательных дополнений с постоянным снижением энергетического качества.
Но у Баевского вычитал, что такая «лестница вниз» была осознанным приёмом, который сам Самойлов объяснял так:
«В стихах должно быть рационалистическое начало. Тема, мысль, которую хочешь высказать. Но потом посмотришь, даёшь другую, противоположную мысль. Или пейзажную строфу. Вообще главное, что приобретаешь с годами – чувство композиции. Или даёшь пустую строфу. Или
Мои твиты
lj_paslen
15-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:14: 10 моих рецензий на нон-фикшн, одна лучше другой. 1) «Блюз покоряет Россию» Майкл Урбан при участии Андрея Евдокимо… https://t.co/5jyrnZJt9e
- Вс, 14:59: В другой жизни, с обилием времени и сил, обязательно бы сделал мантуанский роман на примере биографии Джеймса Крикт… https://t.co/0sL4FlQgZw
- Вс, 20:02: Кто-то зачитает нужную книгу, в которой постоянная потребность есть или я сам ее потеряю, а потом снова куплю через… https://t.co/tp0ofYC6sb
Мои твиты
lj_paslen
15-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:14: 10 моих рецензий на нон-фикшн, одна лучше другой. 1) «Блюз покоряет Россию» Майкл Урбан при участии Андрея Евдокимо… https://t.co/5jyrnZJt9e
- Вс, 14:59: В другой жизни, с обилием времени и сил, обязательно бы сделал мантуанский роман на примере биографии Джеймса Крикт… https://t.co/0sL4FlQgZw
- Вс, 20:02: Кто-то зачитает нужную книгу, в которой постоянная потребность есть или я сам ее потеряю, а потом снова куплю через… https://t.co/tp0ofYC6sb
Мои твиты
lj_paslen
15-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:14: 10 моих рецензий на нон-фикшн, одна лучше другой. 1) «Блюз покоряет Россию» Майкл Урбан при участии Андрея Евдокимо… https://t.co/5jyrnZJt9e
- Вс, 14:59: В другой жизни, с обилием времени и сил, обязательно бы сделал мантуанский роман на примере биографии Джеймса Крикт… https://t.co/0sL4FlQgZw
- Вс, 20:02: Кто-то зачитает нужную книгу, в которой постоянная потребность есть или я сам ее потеряю, а потом снова куплю через… https://t.co/tp0ofYC6sb
Мои твиты
lj_paslen
15-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:14: 10 моих рецензий на нон-фикшн, одна лучше другой. 1) «Блюз покоряет Россию» Майкл Урбан при участии Андрея Евдокимо… https://t.co/5jyrnZJt9e
- Вс, 14:59: В другой жизни, с обилием времени и сил, обязательно бы сделал мантуанский роман на примере биографии Джеймса Крикт… https://t.co/0sL4FlQgZw
- Вс, 20:02: Кто-то зачитает нужную книгу, в которой постоянная потребность есть или я сам ее потеряю, а потом снова куплю через… https://t.co/tp0ofYC6sb
Мои твиты
lj_paslen
15-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:14: 10 моих рецензий на нон-фикшн, одна лучше другой. 1) «Блюз покоряет Россию» Майкл Урбан при участии Андрея Евдокимо… https://t.co/5jyrnZJt9e
- Вс, 14:59: В другой жизни, с обилием времени и сил, обязательно бы сделал мантуанский роман на примере биографии Джеймса Крикт… https://t.co/0sL4FlQgZw
- Вс, 20:02: Кто-то зачитает нужную книгу, в которой постоянная потребность есть или я сам ее потеряю, а потом снова куплю через… https://t.co/tp0ofYC6sb
Мои твиты
lj_paslen
15-01-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Вс, 13:14: 10 моих рецензий на нон-фикшн, одна лучше другой. 1) «Блюз покоряет Россию» Майкл Урбан при участии Андрея Евдокимо… https://t.co/5jyrnZJt9e
- Вс, 14:59: В другой жизни, с обилием времени и сил, обязательно бы сделал мантуанский роман на примере биографии Джеймса Крикт… https://t.co/0sL4FlQgZw
- Вс, 20:02: Кто-то зачитает нужную книгу, в которой постоянная потребность есть или я сам ее потеряю, а потом снова куплю через… https://t.co/tp0ofYC6sb
Главный музейный комплекс Мантуи. Замок Сан Джорджо, Палаццо Дукале и Археологический музей
lj_paslen
11-01-2018 18:18
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии