Мои твиты
lj_paslen
13-02-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пн, 15:53: Сутки уже засыпает нас, но не снегом, а пухом. Осторожным оренбургским платком. Снегопады, как процесс, противополо… https://t.co/59oeQA0Pl8
- Пн, 17:31: Вышел из дома за пару минут до заката, чтобы время словить: нынешние зимы какие-то вненаходимые, а, порой, хотя бы,… https://t.co/EHuigRkvpv
- Пн, 20:03: Сборник рассказов Элис Манро "Тайна, не скрытая никем". Издательство "Азбука", 2017 https://t.co/2THARSEmuP
Сборник рассказов Элис Манро "Тайна, не скрытая никем". Издательство "Азбука", 2017
lj_paslen
12-02-2018 20:03
Чехова в связи с рассказами Манро поминают ещё с решения Нобелевского комитета, что выглядит нелепым и даже глупым.
Рецидивом маркетинга, которому сборники рассказов продавать сложнее, чем романы.
Читать такие сборники тоже труднее – объём у них примерно такой же, как у среднего романа (тем более, что в сборнике Манро – восемь весьма объёмных текстов и это, конечно же, если в российском измерении, то повести), но усилий на его освоение требуется больше.
Из-за чего я и заключил, что размер важен только для режима погружения, а для читательских усилий проживание текста от размера не зависит.
Значит, схема восприятия и затраты усилий для «романа» и для «рассказа» одна и та же, просто рассказы чаще требуют заныривать и выныривать, постоянно перестраивать эквалайзер на обживание новой ситуации с нуля.
Это и требует завышенных трудозатрат, которые в романе или тексте погружения размазаны по поверхности тонким слоем.
Ведь даже если время от времени в текстах сборника мелькают одни и те же персонажи (это воспринимается нечаянной радостью и наградой – любые намёки на соединение отдельных текстов в циклы; видимо, я люблю всё непреднамеренно-намеренное, ласкающее моё чувство логического), всё равно эти начала непредсказуемы – Манро описывает, с разных сторон, один и тот же городок, но всё время меняет эпохи, от конца позапрошлого века до, кажется, совсем уже нынешних времён.
С Чеховым у неё нет ничего общего – это качественная, умная, тщательно и со всех сторон обдуманная женская проза, состоящая из отборных (в том смысле, в каком овощи перебирают, отбирая высший сорт от первого и, тем более, второго сорта) историй: женских судеб, затёртых тисками и льдами обстоятельств.
Переводя на язык родных палестин, больше всего это идеальное скольжение по миру соседей и попутчиков напоминает рассказы и повести Людмилы Улицкой.
В этих рассказах нет социальной или, тем более, общественной подоплёки, оценок и, тем более, оценочных описаний, позволяющих уловить отношение автора к написанному.
Но Манро не ставит диагнозов, не клеймит и не юродствует.
Она создаёт истории, внутри которых обязательно возникает вещество читательской заинтересованности.
То есть, она плетет обстоятельства не просто так, но чтобы подкинуть читателю его собственный интерес.
Этот механизм включается не сразу, но он обязательно зашит внутри каждого рассказа и читатель, как рыбка на приманку, идёт для того, чтобы к этому манку причаститься, получив странное удовольствие внутреннего расширения текста.
То есть, текст расширяется не за счёт обстоятельств, сплетающихся в неповторимые женские судьбы, но потому что углубление внутрь сюжета подключает читателя к едва слышному эху. К какой-то непонятной обратке.
Хотя, казалось бы, что нам всем гекуба канадской глубинки, населённой несколько заторможенными, слегка подмороженными дамами с бледным, белым почти, цветом кожи.
Кто-то из них работает в библиотеке (сборник открывается циклом из четырёх коротких текстов про жизнь такой библиотечной Луизы, каждый из последующих, с одной стороны, никак не вытекает из предыдущего, но, с другой, раскрывает ещё одну эпоху её тихой и долгой жизни), кто-то, как сама писательница, держит книжную лавочку, кто-то сидит дома и переживает своё прошлое, но у всех у них обязательно находятся внутри всяческие магистральные темы из набора общечеловеческих и вечных, которые и оказываются крючочками, за которые Манро умело цепляет.
И хорошо, что её повести – это не романы, так как до утра читать не придётся: очередной текст скоро и без швов сказывается, скользит как по сливочному маслу.
Так что сборника вполне хватает на неделю – по одному маленькому роману, получается, в день?
Почти во всех них есть письма, которые персонажи пишут друг другу, так как канадские просторы и погоды стихийны, но каждый раз (и это тоже не просто упорство, но и умение) Манро делает этот приём максимально свежим и, что ещё важнее, почти не условным.
От настоящего времени, вынесённого в начало каждого из её сочинений, она почти сразу делает отступ в прошлое (в воспоминания или в письма), чтобы затем, описав круг, вернуться к настоящему уже совсем с другой стороны.
В этом нет монотонности, так как Манро чередует не только времена и характеры своих героинь, но и поджанры.
Викторианский детектив («В глуши»). Экзистенциальный травелог («Албанская девственница»). Психодрама («Вандалы»). Муж ушёл к другой бабе («Отель Джека Ранда»). Ну, или ретро-драма,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Чехова в связи с рассказами Манро поминают ещё с решения Нобелевского комитета, что выглядит нелепым и даже глупым.
Рецидивом маркетинга, которому сборники рассказов продавать сложнее, чем романы.
Читать такие сборники тоже труднее – объём у них примерно такой же, как у среднего романа (тем более, что в сборнике Манро – восемь весьма объёмных текстов и это, конечно же, если в российском измерении, то повести), но усилий на его освоение требуется больше.
Из-за чего я и заключил, что размер важен только для режима погружения, а для читательских усилий проживание текста от размера не зависит.
Значит, схема восприятия и затраты усилий для «романа» и для «рассказа» одна и та же, просто рассказы чаще требуют заныривать и выныривать, постоянно перестраивать эквалайзер на обживание новой ситуации с нуля.
Это и требует завышенных трудозатрат, которые в романе или тексте погружения размазаны по поверхности тонким слоем.
Ведь даже если время от времени в текстах сборника мелькают одни и те же персонажи (это воспринимается нечаянной радостью и наградой – любые намёки на соединение отдельных текстов в циклы; видимо, я люблю всё непреднамеренно-намеренное, ласкающее моё чувство логического), всё равно эти начала непредсказуемы – Манро описывает, с разных сторон, один и тот же городок, но всё время меняет эпохи, от конца позапрошлого века до, кажется, совсем уже нынешних времён.
С Чеховым у неё нет ничего общего – это качественная, умная, тщательно и со всех сторон обдуманная женская проза, состоящая из отборных (в том смысле, в каком овощи перебирают, отбирая высший сорт от первого и, тем более, второго сорта) историй: женских судеб, затёртых тисками и льдами обстоятельств.
Переводя на язык родных палестин, больше всего это идеальное скольжение по миру соседей и попутчиков напоминает рассказы и повести Людмилы Улицкой.
В этих рассказах нет социальной или, тем более, общественной подоплёки, оценок и, тем более, оценочных описаний, позволяющих уловить отношение автора к написанному.
Но Манро не ставит диагнозов, не клеймит и не юродствует.
Она создаёт истории, внутри которых обязательно возникает вещество читательской заинтересованности.
То есть, она плетет обстоятельства не просто так, но чтобы подкинуть читателю его собственный интерес.
Этот механизм включается не сразу, но он обязательно зашит внутри каждого рассказа и читатель, как рыбка на приманку, идёт для того, чтобы к этому манку причаститься, получив странное удовольствие внутреннего расширения текста.
То есть, текст расширяется не за счёт обстоятельств, сплетающихся в неповторимые женские судьбы, но потому что углубление внутрь сюжета подключает читателя к едва слышному эху. К какой-то непонятной обратке.
Хотя, казалось бы, что нам всем гекуба канадской глубинки, населённой несколько заторможенными, слегка подмороженными дамами с бледным, белым почти, цветом кожи.
Кто-то из них работает в библиотеке (сборник открывается циклом из четырёх коротких текстов про жизнь такой библиотечной Луизы, каждый из последующих, с одной стороны, никак не вытекает из предыдущего, но, с другой, раскрывает ещё одну эпоху её тихой и долгой жизни), кто-то, как сама писательница, держит книжную лавочку, кто-то сидит дома и переживает своё прошлое, но у всех у них обязательно находятся внутри всяческие магистральные темы из набора общечеловеческих и вечных, которые и оказываются крючочками, за которые Манро умело цепляет.
И хорошо, что её повести – это не романы, так как до утра читать не придётся: очередной текст скоро и без швов сказывается, скользит как по сливочному маслу.
Так что сборника вполне хватает на неделю – по одному маленькому роману, получается, в день?
Почти во всех них есть письма, которые персонажи пишут друг другу, так как канадские просторы и погоды стихийны, но каждый раз (и это тоже не просто упорство, но и умение) Манро делает этот приём максимально свежим и, что ещё важнее, почти не условным.
От настоящего времени, вынесённого в начало каждого из её сочинений, она почти сразу делает отступ в прошлое (в воспоминания или в письма), чтобы затем, описав круг, вернуться к настоящему уже совсем с другой стороны.
В этом нет монотонности, так как Манро чередует не только времена и характеры своих героинь, но и поджанры.
Викторианский детектив («В глуши»). Экзистенциальный травелог («Албанская девственница»). Психодрама («Вандалы»). Муж ушёл к другой бабе («Отель Джека Ранда»). Ну, или ретро-драма,
Натюрморты умственной жизни
lj_paslen
10-02-2018 19:54
Пишу и редактирую. Моё рабочее место последних двух месяцев.
Немного скучно и эстетизировано, конечно (в духе оммажа черно-белому Эрве Гиберу из предыдущих эпох), но куда ж деться, чтобы хотя бы попытаться проявить рабочий процесс?
Хотя бы в первом приближении. В качестве эксперимента.
И если не материализовать, то слегка символизировать, выявить вещный ряд - в духе кинофильмов, изображающих писательскую деятельность, вот все эти вот скомканные страницы, с отчаянием вытаскиваемые из каретки и бросаемые в мусорную корзину.
Умственный труд проявить невозможно. Он же совсем внутри.
Даже если автор пользуется мелком и пишет по доске.
К счастью (?), для травелога необходима масса книг, большое количество выписок и альбомов.
Все они крутятся вокруг ноутбука в какой-то мультипликационной метели.
Шнуры, опять же, крайне живописные.
А ещё растения на подоконниках постоянно приходиться поливать - они не столько на холодную улицу смотрят, но и на подоконнике над горячими батареями стоят; лишь зеркала не хватает.
Человек, камера, экран макбука, кошка на моих коленях - это и есть центр маленького мира, выведенный за раму.
Умному достаточно.
Ну, а фильтры - это всего лишь игрушка, необходимая для разнообразия визуализации. Для создания ритма, который есть реальность только этого поста - и ничего более.
И ничего более.
![]()
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Пишу и редактирую. Моё рабочее место последних двух месяцев.
Немного скучно и эстетизировано, конечно (в духе оммажа черно-белому Эрве Гиберу из предыдущих эпох), но куда ж деться, чтобы хотя бы попытаться проявить рабочий процесс?
Хотя бы в первом приближении. В качестве эксперимента.
И если не материализовать, то слегка символизировать, выявить вещный ряд - в духе кинофильмов, изображающих писательскую деятельность, вот все эти вот скомканные страницы, с отчаянием вытаскиваемые из каретки и бросаемые в мусорную корзину.
Умственный труд проявить невозможно. Он же совсем внутри.
Даже если автор пользуется мелком и пишет по доске.
К счастью (?), для травелога необходима масса книг, большое количество выписок и альбомов.
Все они крутятся вокруг ноутбука в какой-то мультипликационной метели.
Шнуры, опять же, крайне живописные.
А ещё растения на подоконниках постоянно приходиться поливать - они не столько на холодную улицу смотрят, но и на подоконнике над горячими батареями стоят; лишь зеркала не хватает.
Человек, камера, экран макбука, кошка на моих коленях - это и есть центр маленького мира, выведенный за раму.
Умному достаточно.
Ну, а фильтры - это всего лишь игрушка, необходимая для разнообразия визуализации. Для создания ритма, который есть реальность только этого поста - и ничего более.
И ничего более.
Мои твиты
lj_paslen
10-02-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Пт, 17:16: Мудимди, ожидая победы в СанРемо пиарит в Инстаграме свой концертный тур. а я вижу в нём осколки своего грандура:Бо… https://t.co/UmUEL6r8gc
- Сб, 00:43: По следам Стендаля, Корреджо и Пармиджанино или Воспоминания о Парме https://t.co/7500MurZTl
По следам Стендаля, Корреджо и Пармиджанино или Воспоминания о Парме
lj_paslen
10-02-2018 00:43
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
По следам Стендаля, Корреджо и Пармиджанино или Воспоминания о Парме
lj_paslen
10-02-2018 00:43
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
По следам Стендаля, Корреджо и Пармиджанино или Воспоминания о Парме
lj_paslen
10-02-2018 00:43
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
09-02-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 15:01: Андрей Левкин обнародовал на своём замечательном, сродственном сайте post(non)fiction мою самоуглублённую экскурсию… https://t.co/0xybqEH6ec
- Чт, 15:08: "Всякий раз, когда достоинства любовника тускнеют в глазах возлюбленной, этому любовнику следует отправиться в путе… https://t.co/JrQA4OPOrG
- Чт, 19:28: Роман "Пармский монастырь" Стендаля в переводе Н. И. Немчиновой. Бонус про Парму из травелога https://t.co/T0pbCsnWqa
- Чт, 23:11: Некогда прокуренные лёгкие (бывших курильщиков ведь не бывает, даже спустя годы, правда?) так же натруженно ноют пе… https://t.co/6WUE5Mj8JR
Мои твиты
lj_paslen
09-02-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 15:01: Андрей Левкин обнародовал на своём замечательном, сродственном сайте post(non)fiction мою самоуглублённую экскурсию… https://t.co/0xybqEH6ec
- Чт, 15:08: "Всякий раз, когда достоинства любовника тускнеют в глазах возлюбленной, этому любовнику следует отправиться в путе… https://t.co/JrQA4OPOrG
- Чт, 19:28: Роман "Пармский монастырь" Стендаля в переводе Н. И. Немчиновой. Бонус про Парму из травелога https://t.co/T0pbCsnWqa
- Чт, 23:11: Некогда прокуренные лёгкие (бывших курильщиков ведь не бывает, даже спустя годы, правда?) так же натруженно ноют пе… https://t.co/6WUE5Mj8JR
Мои твиты
lj_paslen
09-02-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 15:01: Андрей Левкин обнародовал на своём замечательном, сродственном сайте post(non)fiction мою самоуглублённую экскурсию… https://t.co/0xybqEH6ec
- Чт, 15:08: "Всякий раз, когда достоинства любовника тускнеют в глазах возлюбленной, этому любовнику следует отправиться в путе… https://t.co/JrQA4OPOrG
- Чт, 19:28: Роман "Пармский монастырь" Стендаля в переводе Н. И. Немчиновой. Бонус про Парму из травелога https://t.co/T0pbCsnWqa
- Чт, 23:11: Некогда прокуренные лёгкие (бывших курильщиков ведь не бывает, даже спустя годы, правда?) так же натруженно ноют пе… https://t.co/6WUE5Mj8JR
Мои твиты
lj_paslen
09-02-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 15:01: Андрей Левкин обнародовал на своём замечательном, сродственном сайте post(non)fiction мою самоуглублённую экскурсию… https://t.co/0xybqEH6ec
- Чт, 15:08: "Всякий раз, когда достоинства любовника тускнеют в глазах возлюбленной, этому любовнику следует отправиться в путе… https://t.co/JrQA4OPOrG
- Чт, 19:28: Роман "Пармский монастырь" Стендаля в переводе Н. И. Немчиновой. Бонус про Парму из травелога https://t.co/T0pbCsnWqa
- Чт, 23:11: Некогда прокуренные лёгкие (бывших курильщиков ведь не бывает, даже спустя годы, правда?) так же натруженно ноют пе… https://t.co/6WUE5Mj8JR
Роман "Пармский монастырь" Стендаля в переводе Н. И. Немчиновой. Бонус про Парму из травелога
lj_paslen
08-02-2018 19:28
К Стендалю и самому хочется применить слово «кристаллизация» –«Пармский монастырь» (в других переводах – «Пармская обитель») построен на постепенном нарастании и кристаллизации «болтовни» – приёма свободного течения текста, будто бы разливающегося естественным образом, никак не сдерживаемым оковами композиции.
Точно встав на путь такой болтовни (рассказывать, а не показывать), хорошо известной и по другим книгам Стендаля, писатель не может противиться потоку и его всё отчётливее сносит на скороговорку.
История потомственного дворянского своевольника и аристократа Фабрицио начинается настолько эпичненько, что не сразу понимаешь, кто будет главным героем – так много мелькает вначале романа второстепенных лиц.
Фабрицио выделяется на фоне фона во время битвы при Ватерлоо.
Это те самые описания войны, чья бессмысленность и повседневный ужас особенно ярко выражаются через детали, что привлекли сначала Бальзака, а затем Льва Толстого, много чем Стендалю обязанного.
Собственно, этим принципом большое в малом, частном случае приёма показывать, а не рассказывать, привлекшим Льва Толстого при работе над «Войной и миром», Стендаль увлекается только в самом начале «Пармского монастыря», далее всё время ускоряя повествование.
Фабрицио и его родственники постоянно, чуть ли не в режиме телесериала, продуцирующие события (из-за чего роман этот оказывается не «про свободу», как поясняет Википедия, но про своеволие аристократического семейства, совершающего ошибку за ошибкой), будто бы не оставляют автору никакой иной альтернативы, кроме вот этой самой кристаллизации скороговорки.
Кажется, именно этот словесный слалом, преувеличенный путанным синтаксисом, привлёк внимание Пруста, думающего о Стендале с его приоритетом великосветских раутов и журфиксов над всеми остальными поводами описаний, как об одном из источников своих «Поисков».
Другим таким источником Пруст называл, между прочим, Бальзака и тоже понятно почему – «Поиски» точно так же перенаселены героями, кочующими из тома в том и постоянно меняющими главные роли на второстепенные, и наоборот.
Болтовню, маскирующую жесткость (замотивированность) замысла и структуры хочется обозначит началом импрессионизма в литературе, несмотря на то, что в то время, когда Стендаль работал над книгой, никакого импрессионизма ещё не существовало, а верхом художественной эволюции (если верить восторгам из его же травелога «Рим, Неаполь и Флоренция») являются болонские академики вообще и Гвидо Рени в частности.
Импрессионизм (Толстой пойдёт по этой линии и дальше – особенно в «Анне Карениной», словно бы написанной акварелью), ну, или же скороговорка («рассказывать, а не показывать») как иное, другое агрегатное состояние наррации – это уже не война, забытая как нестрашный сон, но атмосфера мира и любовных приключений Фабрицио.
Юный сорванец взрослеет на наших глазах, но, при этом, отказывающегося меняться.
Изменяется скорость нарратива, а не его герои, куском сливочного крема застывшие при первом же своём появлении.
Эта текучесть важна нам (ок, мне) постепенным впаданием автора в режим автоматического письма, рано или поздно включающего голимую бессознательность.
Когда, подобно родникам, наружу начинают пробиваться подлинные интенции художника.
То, что реально сдавливает виски. Моя рабочая версия заключается в том, что Стендаля больше всего волнует проблема возраста и своего старения.
Тюрьма и монастырь – мощнейшие сдерживатели своеволия, замедляющие время.
Многомесячное заточение в башне Фарнезе (осужденный сначала на 20, а затем на 12 лет, Фабрицио отсидел девять месяцев, после чего сбежал, спустившись по отвесным стенам с помощью тайных верёвок) оказывается самым счастливым временем его жизни.
Ведь именно здесь Фабрицио неслучайно встречает свою любовь – спящую красавицу, которую именно его любовь и сводит в могилу (как до этого их общего ребёнка).
Пережив двойное несчастье, Фабрицио навсегда (до самой смерти) заточает себя в монастыре и становится окончательно непрозрачным – невидимым и, значит, недоступным ни жизни, ни смерти.
Развивая повествование на крейсерскойЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
К Стендалю и самому хочется применить слово «кристаллизация» –«Пармский монастырь» (в других переводах – «Пармская обитель») построен на постепенном нарастании и кристаллизации «болтовни» – приёма свободного течения текста, будто бы разливающегося естественным образом, никак не сдерживаемым оковами композиции.
Точно встав на путь такой болтовни (рассказывать, а не показывать), хорошо известной и по другим книгам Стендаля, писатель не может противиться потоку и его всё отчётливее сносит на скороговорку.
История потомственного дворянского своевольника и аристократа Фабрицио начинается настолько эпичненько, что не сразу понимаешь, кто будет главным героем – так много мелькает вначале романа второстепенных лиц.
Фабрицио выделяется на фоне фона во время битвы при Ватерлоо.
Это те самые описания войны, чья бессмысленность и повседневный ужас особенно ярко выражаются через детали, что привлекли сначала Бальзака, а затем Льва Толстого, много чем Стендалю обязанного.
Собственно, этим принципом большое в малом, частном случае приёма показывать, а не рассказывать, привлекшим Льва Толстого при работе над «Войной и миром», Стендаль увлекается только в самом начале «Пармского монастыря», далее всё время ускоряя повествование.
Фабрицио и его родственники постоянно, чуть ли не в режиме телесериала, продуцирующие события (из-за чего роман этот оказывается не «про свободу», как поясняет Википедия, но про своеволие аристократического семейства, совершающего ошибку за ошибкой), будто бы не оставляют автору никакой иной альтернативы, кроме вот этой самой кристаллизации скороговорки.
Кажется, именно этот словесный слалом, преувеличенный путанным синтаксисом, привлёк внимание Пруста, думающего о Стендале с его приоритетом великосветских раутов и журфиксов над всеми остальными поводами описаний, как об одном из источников своих «Поисков».
Другим таким источником Пруст называл, между прочим, Бальзака и тоже понятно почему – «Поиски» точно так же перенаселены героями, кочующими из тома в том и постоянно меняющими главные роли на второстепенные, и наоборот.
Болтовню, маскирующую жесткость (замотивированность) замысла и структуры хочется обозначит началом импрессионизма в литературе, несмотря на то, что в то время, когда Стендаль работал над книгой, никакого импрессионизма ещё не существовало, а верхом художественной эволюции (если верить восторгам из его же травелога «Рим, Неаполь и Флоренция») являются болонские академики вообще и Гвидо Рени в частности.
Импрессионизм (Толстой пойдёт по этой линии и дальше – особенно в «Анне Карениной», словно бы написанной акварелью), ну, или же скороговорка («рассказывать, а не показывать») как иное, другое агрегатное состояние наррации – это уже не война, забытая как нестрашный сон, но атмосфера мира и любовных приключений Фабрицио.
Юный сорванец взрослеет на наших глазах, но, при этом, отказывающегося меняться.
Изменяется скорость нарратива, а не его герои, куском сливочного крема застывшие при первом же своём появлении.
Эта текучесть важна нам (ок, мне) постепенным впаданием автора в режим автоматического письма, рано или поздно включающего голимую бессознательность.
Когда, подобно родникам, наружу начинают пробиваться подлинные интенции художника.
То, что реально сдавливает виски. Моя рабочая версия заключается в том, что Стендаля больше всего волнует проблема возраста и своего старения.
Тюрьма и монастырь – мощнейшие сдерживатели своеволия, замедляющие время.
Многомесячное заточение в башне Фарнезе (осужденный сначала на 20, а затем на 12 лет, Фабрицио отсидел девять месяцев, после чего сбежал, спустившись по отвесным стенам с помощью тайных верёвок) оказывается самым счастливым временем его жизни.
Ведь именно здесь Фабрицио неслучайно встречает свою любовь – спящую красавицу, которую именно его любовь и сводит в могилу (как до этого их общего ребёнка).
Пережив двойное несчастье, Фабрицио навсегда (до самой смерти) заточает себя в монастыре и становится окончательно непрозрачным – невидимым и, значит, недоступным ни жизни, ни смерти.
Развивая повествование на крейсерской
Роман "Пармский монастырь" Стендаля в переводе Н. И. Немчиновой. Бонус про Парму из травелога
lj_paslen
08-02-2018 19:28
К Стендалю и самому хочется применить слово «кристаллизация» –«Пармский монастырь» (в других переводах – «Пармская обитель») построен на постепенном нарастании и кристаллизации «болтовни» – приёма свободного течения текста, будто бы разливающегося естественным образом, никак не сдерживаемым оковами композиции.
Точно встав на путь такой болтовни (рассказывать, а не показывать), хорошо известной и по другим книгам Стендаля, писатель не может противиться потоку и его всё отчётливее сносит на скороговорку.
История потомственного дворянского своевольника и аристократа Фабрицио начинается настолько эпичненько, что не сразу понимаешь, кто будет главным героем – так много мелькает вначале романа второстепенных лиц.
Фабрицио выделяется на фоне фона во время битвы при Ватерлоо.
Это те самые описания войны, чья бессмысленность и повседневный ужас особенно ярко выражаются через детали, что привлекли сначала Бальзака, а затем Льва Толстого, много чем Стендалю обязанного.
Собственно, этим принципом большое в малом, частном случае приёма показывать, а не рассказывать, привлекшим Льва Толстого при работе над «Войной и миром», Стендаль увлекается только в самом начале «Пармского монастыря», далее всё время ускоряя повествование.
Фабрицио и его родственники постоянно, чуть ли не в режиме телесериала, продуцирующие события (из-за чего роман этот оказывается не «про свободу», как поясняет Википедия, но про своеволие аристократического семейства, совершающего ошибку за ошибкой), будто бы не оставляют автору никакой иной альтернативы, кроме вот этой самой кристаллизации скороговорки.
Кажется, именно этот словесный слалом, преувеличенный путанным синтаксисом, привлёк внимание Пруста, думающего о Стендале с его приоритетом великосветских раутов и журфиксов над всеми остальными поводами описаний, как об одном из источников своих «Поисков».
Другим таким источником Пруст называл, между прочим, Бальзака и тоже понятно почему – «Поиски» точно так же перенаселены героями, кочующими из тома в том и постоянно меняющими главные роли на второстепенные, и наоборот.
Болтовню, маскирующую жесткость (замотивированность) замысла и структуры хочется обозначит началом импрессионизма в литературе, несмотря на то, что в то время, когда Стендаль работал над книгой, никакого импрессионизма ещё не существовало, а верхом художественной эволюции (если верить восторгам из его же травелога «Рим, Неаполь и Флоренция») являются болонские академики вообще и Гвидо Рени в частности.
Импрессионизм (Толстой пойдёт по этой линии и дальше – особенно в «Анне Карениной», словно бы написанной акварелью), ну, или же скороговорка («рассказывать, а не показывать») как иное, другое агрегатное состояние наррации – это уже не война, забытая как нестрашный сон, но атмосфера мира и любовных приключений Фабрицио.
Юный сорванец взрослеет на наших глазах, но, при этом, отказывающегося меняться.
Изменяется скорость нарратива, а не его герои, куском сливочного крема застывшие при первом же своём появлении.
Эта текучесть важна нам (ок, мне) постепенным впаданием автора в режим автоматического письма, рано или поздно включающего голимую бессознательность.
Когда, подобно родникам, наружу начинают пробиваться подлинные интенции художника.
То, что реально сдавливает виски. Моя рабочая версия заключается в том, что Стендаля больше всего волнует проблема возраста и своего старения.
Тюрьма и монастырь – мощнейшие сдерживатели своеволия, замедляющие время.
Многомесячное заточение в башне Фарнезе (осужденный сначала на 20, а затем на 12 лет, Фабрицио отсидел девять месяцев, после чего сбежал, спустившись по отвесным стенам с помощью тайных верёвок) оказывается самым счастливым временем его жизни.
Ведь именно здесь Фабрицио неслучайно встречает свою любовь – спящую красавицу, которую именно его любовь и сводит в могилу (как до этого их общего ребёнка).
Пережив двойное несчастье, Фабрицио навсегда (до самой смерти) заточает себя в монастыре и становится окончательно непрозрачным – невидимым и, значит, недоступным ни жизни, ни смерти.
Развивая повествование на крейсерскойЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
К Стендалю и самому хочется применить слово «кристаллизация» –«Пармский монастырь» (в других переводах – «Пармская обитель») построен на постепенном нарастании и кристаллизации «болтовни» – приёма свободного течения текста, будто бы разливающегося естественным образом, никак не сдерживаемым оковами композиции.
Точно встав на путь такой болтовни (рассказывать, а не показывать), хорошо известной и по другим книгам Стендаля, писатель не может противиться потоку и его всё отчётливее сносит на скороговорку.
История потомственного дворянского своевольника и аристократа Фабрицио начинается настолько эпичненько, что не сразу понимаешь, кто будет главным героем – так много мелькает вначале романа второстепенных лиц.
Фабрицио выделяется на фоне фона во время битвы при Ватерлоо.
Это те самые описания войны, чья бессмысленность и повседневный ужас особенно ярко выражаются через детали, что привлекли сначала Бальзака, а затем Льва Толстого, много чем Стендалю обязанного.
Собственно, этим принципом большое в малом, частном случае приёма показывать, а не рассказывать, привлекшим Льва Толстого при работе над «Войной и миром», Стендаль увлекается только в самом начале «Пармского монастыря», далее всё время ускоряя повествование.
Фабрицио и его родственники постоянно, чуть ли не в режиме телесериала, продуцирующие события (из-за чего роман этот оказывается не «про свободу», как поясняет Википедия, но про своеволие аристократического семейства, совершающего ошибку за ошибкой), будто бы не оставляют автору никакой иной альтернативы, кроме вот этой самой кристаллизации скороговорки.
Кажется, именно этот словесный слалом, преувеличенный путанным синтаксисом, привлёк внимание Пруста, думающего о Стендале с его приоритетом великосветских раутов и журфиксов над всеми остальными поводами описаний, как об одном из источников своих «Поисков».
Другим таким источником Пруст называл, между прочим, Бальзака и тоже понятно почему – «Поиски» точно так же перенаселены героями, кочующими из тома в том и постоянно меняющими главные роли на второстепенные, и наоборот.
Болтовню, маскирующую жесткость (замотивированность) замысла и структуры хочется обозначит началом импрессионизма в литературе, несмотря на то, что в то время, когда Стендаль работал над книгой, никакого импрессионизма ещё не существовало, а верхом художественной эволюции (если верить восторгам из его же травелога «Рим, Неаполь и Флоренция») являются болонские академики вообще и Гвидо Рени в частности.
Импрессионизм (Толстой пойдёт по этой линии и дальше – особенно в «Анне Карениной», словно бы написанной акварелью), ну, или же скороговорка («рассказывать, а не показывать») как иное, другое агрегатное состояние наррации – это уже не война, забытая как нестрашный сон, но атмосфера мира и любовных приключений Фабрицио.
Юный сорванец взрослеет на наших глазах, но, при этом, отказывающегося меняться.
Изменяется скорость нарратива, а не его герои, куском сливочного крема застывшие при первом же своём появлении.
Эта текучесть важна нам (ок, мне) постепенным впаданием автора в режим автоматического письма, рано или поздно включающего голимую бессознательность.
Когда, подобно родникам, наружу начинают пробиваться подлинные интенции художника.
То, что реально сдавливает виски. Моя рабочая версия заключается в том, что Стендаля больше всего волнует проблема возраста и своего старения.
Тюрьма и монастырь – мощнейшие сдерживатели своеволия, замедляющие время.
Многомесячное заточение в башне Фарнезе (осужденный сначала на 20, а затем на 12 лет, Фабрицио отсидел девять месяцев, после чего сбежал, спустившись по отвесным стенам с помощью тайных верёвок) оказывается самым счастливым временем его жизни.
Ведь именно здесь Фабрицио неслучайно встречает свою любовь – спящую красавицу, которую именно его любовь и сводит в могилу (как до этого их общего ребёнка).
Пережив двойное несчастье, Фабрицио навсегда (до самой смерти) заточает себя в монастыре и становится окончательно непрозрачным – невидимым и, значит, недоступным ни жизни, ни смерти.
Развивая повествование на крейсерской
Роман "Пармский монастырь" Стендаля в переводе Н. И. Немчиновой. Бонус про Парму из травелога
lj_paslen
08-02-2018 19:28
К Стендалю и самому хочется применить слово «кристаллизация» –«Пармский монастырь» (в других переводах – «Пармская обитель») построен на постепенном нарастании и кристаллизации «болтовни» – приёма свободного течения текста, будто бы разливающегося естественным образом, никак не сдерживаемым оковами композиции.
Точно встав на путь такой болтовни (рассказывать, а не показывать), хорошо известной и по другим книгам Стендаля, писатель не может противиться потоку и его всё отчётливее сносит на скороговорку.
История потомственного дворянского своевольника и аристократа Фабрицио начинается настолько эпичненько, что не сразу понимаешь, кто будет главным героем – так много мелькает вначале романа второстепенных лиц.
Фабрицио выделяется на фоне фона во время битвы при Ватерлоо.
Это те самые описания войны, чья бессмысленность и повседневный ужас особенно ярко выражаются через детали, что привлекли сначала Бальзака, а затем Льва Толстого, много чем Стендалю обязанного.
Собственно, этим принципом большое в малом, частном случае приёма показывать, а не рассказывать, привлекшим Льва Толстого при работе над «Войной и миром», Стендаль увлекается только в самом начале «Пармского монастыря», далее всё время ускоряя повествование.
Фабрицио и его родственники постоянно, чуть ли не в режиме телесериала, продуцирующие события (из-за чего роман этот оказывается не «про свободу», как поясняет Википедия, но про своеволие аристократического семейства, совершающего ошибку за ошибкой), будто бы не оставляют автору никакой иной альтернативы, кроме вот этой самой кристаллизации скороговорки.
Кажется, именно этот словесный слалом, преувеличенный путанным синтаксисом, привлёк внимание Пруста, думающего о Стендале с его приоритетом великосветских раутов и журфиксов над всеми остальными поводами описаний, как об одном из источников своих «Поисков».
Другим таким источником Пруст называл, между прочим, Бальзака и тоже понятно почему – «Поиски» точно так же перенаселены героями, кочующими из тома в том и постоянно меняющими главные роли на второстепенные, и наоборот.
Болтовню, маскирующую жесткость (замотивированность) замысла и структуры хочется обозначит началом импрессионизма в литературе, несмотря на то, что в то время, когда Стендаль работал над книгой, никакого импрессионизма ещё не существовало, а верхом художественной эволюции (если верить восторгам из его же травелога «Рим, Неаполь и Флоренция») являются болонские академики вообще и Гвидо Рени в частности.
Импрессионизм (Толстой пойдёт по этой линии и дальше – особенно в «Анне Карениной», словно бы написанной акварелью), ну, или же скороговорка («рассказывать, а не показывать») как иное, другое агрегатное состояние наррации – это уже не война, забытая как нестрашный сон, но атмосфера мира и любовных приключений Фабрицио.
Юный сорванец взрослеет на наших глазах, но, при этом, отказывающегося меняться.
Изменяется скорость нарратива, а не его герои, куском сливочного крема застывшие при первом же своём появлении.
Эта текучесть важна нам (ок, мне) постепенным впаданием автора в режим автоматического письма, рано или поздно включающего голимую бессознательность.
Когда, подобно родникам, наружу начинают пробиваться подлинные интенции художника.
То, что реально сдавливает виски. Моя рабочая версия заключается в том, что Стендаля больше всего волнует проблема возраста и своего старения.
Тюрьма и монастырь – мощнейшие сдерживатели своеволия, замедляющие время.
Многомесячное заточение в башне Фарнезе (осужденный сначала на 20, а затем на 12 лет, Фабрицио отсидел девять месяцев, после чего сбежал, спустившись по отвесным стенам с помощью тайных верёвок) оказывается самым счастливым временем его жизни.
Ведь именно здесь Фабрицио неслучайно встречает свою любовь – спящую красавицу, которую именно его любовь и сводит в могилу (как до этого их общего ребёнка).
Пережив двойное несчастье, Фабрицио навсегда (до самой смерти) заточает себя в монастыре и становится окончательно непрозрачным – невидимым и, значит, недоступным ни жизни, ни смерти.
Развивая повествование на крейсерскойЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
К Стендалю и самому хочется применить слово «кристаллизация» –«Пармский монастырь» (в других переводах – «Пармская обитель») построен на постепенном нарастании и кристаллизации «болтовни» – приёма свободного течения текста, будто бы разливающегося естественным образом, никак не сдерживаемым оковами композиции.
Точно встав на путь такой болтовни (рассказывать, а не показывать), хорошо известной и по другим книгам Стендаля, писатель не может противиться потоку и его всё отчётливее сносит на скороговорку.
История потомственного дворянского своевольника и аристократа Фабрицио начинается настолько эпичненько, что не сразу понимаешь, кто будет главным героем – так много мелькает вначале романа второстепенных лиц.
Фабрицио выделяется на фоне фона во время битвы при Ватерлоо.
Это те самые описания войны, чья бессмысленность и повседневный ужас особенно ярко выражаются через детали, что привлекли сначала Бальзака, а затем Льва Толстого, много чем Стендалю обязанного.
Собственно, этим принципом большое в малом, частном случае приёма показывать, а не рассказывать, привлекшим Льва Толстого при работе над «Войной и миром», Стендаль увлекается только в самом начале «Пармского монастыря», далее всё время ускоряя повествование.
Фабрицио и его родственники постоянно, чуть ли не в режиме телесериала, продуцирующие события (из-за чего роман этот оказывается не «про свободу», как поясняет Википедия, но про своеволие аристократического семейства, совершающего ошибку за ошибкой), будто бы не оставляют автору никакой иной альтернативы, кроме вот этой самой кристаллизации скороговорки.
Кажется, именно этот словесный слалом, преувеличенный путанным синтаксисом, привлёк внимание Пруста, думающего о Стендале с его приоритетом великосветских раутов и журфиксов над всеми остальными поводами описаний, как об одном из источников своих «Поисков».
Другим таким источником Пруст называл, между прочим, Бальзака и тоже понятно почему – «Поиски» точно так же перенаселены героями, кочующими из тома в том и постоянно меняющими главные роли на второстепенные, и наоборот.
Болтовню, маскирующую жесткость (замотивированность) замысла и структуры хочется обозначит началом импрессионизма в литературе, несмотря на то, что в то время, когда Стендаль работал над книгой, никакого импрессионизма ещё не существовало, а верхом художественной эволюции (если верить восторгам из его же травелога «Рим, Неаполь и Флоренция») являются болонские академики вообще и Гвидо Рени в частности.
Импрессионизм (Толстой пойдёт по этой линии и дальше – особенно в «Анне Карениной», словно бы написанной акварелью), ну, или же скороговорка («рассказывать, а не показывать») как иное, другое агрегатное состояние наррации – это уже не война, забытая как нестрашный сон, но атмосфера мира и любовных приключений Фабрицио.
Юный сорванец взрослеет на наших глазах, но, при этом, отказывающегося меняться.
Изменяется скорость нарратива, а не его герои, куском сливочного крема застывшие при первом же своём появлении.
Эта текучесть важна нам (ок, мне) постепенным впаданием автора в режим автоматического письма, рано или поздно включающего голимую бессознательность.
Когда, подобно родникам, наружу начинают пробиваться подлинные интенции художника.
То, что реально сдавливает виски. Моя рабочая версия заключается в том, что Стендаля больше всего волнует проблема возраста и своего старения.
Тюрьма и монастырь – мощнейшие сдерживатели своеволия, замедляющие время.
Многомесячное заточение в башне Фарнезе (осужденный сначала на 20, а затем на 12 лет, Фабрицио отсидел девять месяцев, после чего сбежал, спустившись по отвесным стенам с помощью тайных верёвок) оказывается самым счастливым временем его жизни.
Ведь именно здесь Фабрицио неслучайно встречает свою любовь – спящую красавицу, которую именно его любовь и сводит в могилу (как до этого их общего ребёнка).
Пережив двойное несчастье, Фабрицио навсегда (до самой смерти) заточает себя в монастыре и становится окончательно непрозрачным – невидимым и, значит, недоступным ни жизни, ни смерти.
Развивая повествование на крейсерской
Слово дня. Руритания
lj_paslen
08-02-2018 11:30
Руритания (Ruritania) — распространённое в англоязычном мире нарицательное обозначение типичной центральноевропейской страны с монархической формой правления. Происходит из романа Энтони Хоупа «Узник Зенды», опубликованного в 1894 году и неоднократно экранизировавшегося.
Руритания дала название явлению «руританских романов» (ruritanian romances) — эскапистскому подразделу приключенческой литературы конца XIX и начала XX веков. Их действие происходит в аристократических кругах вымышленных стран, где бурлят политические интриги и романтические страсти. Эталоном руританского романа может служить «Принц Отто» Р. Л. Стивенсона (1885).
Стивенсон, Хоуп, в меньшей степени Конан Дойл и многие другие авторы предпочитали прослеживать судьбы королей, которые по тем или иным причинам потеряли престол. Их попытки вернуть себе отеческое наследство представляли собой благодатное поле для иллюстрации благородства, верности, любви и чести — той патетики, которая была очень востребована публикой и массовой культурой на рубеже XIX—XX веков, и которая улетучивалась из современной реалистической прозы.
Для английского или американского читателя средней руки это было не фэнтези, а нечто укладывающееся в рамки правдоподобия: на Балканах регулярно возникали и меняли название небольшие королевства. С перипетиями руританских романов перекликались реальные факты из политической хроники того времени — потеря греческого трона Оттоном Баварским, свержение первого правителя объединённой Румынии Александра Иона Кузы, двойное отречение первого болгарского князя Александра Баттенберга и т. п.
В промежутке между мировыми войнами в связи со стремительным сокращением числа монархий в Европе (а также девальвацией эксплуатируемых мотивов и образов после ужасов военного времени) популярность руританских фантазий быстро сошла на нет. Они стали излюбленным предметом пародий и политической сатиры — как в литературе, так и кино:
Кинофарс братьев Маркс «Утиный суп» — доведенная до абсурда пародия на руританскую прозу.
Эпические «Большие гонки» Блэйка Эдвардса помимо прочих штампов приключенческих и мелодраматических фильмов обыгрывает руританские мотивы, конкретно, селзниковскую экранизацию «Узника Зенды» 1937 года.
Фильм Чарли Чаплина «Великий диктатор», будучи политической сатирой, названиями стран и персонажами-двойниками перекликается с руританской тематикой.
Фильм Чарли Чаплина «Король в Нью-Йорке» рассказывает об американских злоключениях свергнутого на родине короля Игоря Шахдова.
По лекалам руританских фантазий скроены приключения Тинтина в Сильдавии и Бордурии (напр., альбом «Скипетр Оттокара», 1938 г.).
Образец более тонкой пародии — «Бледное пламя» В. Набокова и его же более ранний отрывок «Solus Rex»; у Набокова место альпийской Зенды занимает северная Зембла.
Своеобразной двойной пародией (совмещение универсалистского содержания, традиционно решавшегося через вестернистскую стилистику, и псевдозападнославянского антуража) являются миры, где происходит действие многих фантастических рассказов Станислава Лема, в частности, из циклов про Ийона Тихого, «Кибериада», «Сказки роботов».
В социалистических странах руританские сюжеты выворачивались наизнанку: в идеально-героическом свете преподносилась борьба жителей вымышленных европейских стран против тирании власть предержащих («Три толстяка» Ю. Олеши, «Падение республики Итль» Б. Лавренёва, «Два друга» Е. Шварца). Примечательно, что в русской литературе это направление появилось до официального провозглашения принципов соцреализма и первоначально было, скорее, проявлением левого романтизма, как то: многие произведения А. Грина (в частности, подчёркивавшего, что «Блистающий мир» — «не фантастический, а символический роман») или «Тень» Е. Шварца. Также характерно, что в русской литературе воображаемые «заграничные» миры, как правило, ассоциировались не с Центральной и Юго-Восточной Европой, а с западноевропейскими странами или территориями, колонизированными западноевропейцами (см. Гринландия), хотя упоминание «Карпатских гор» в «Обыкновенном чуде» Шварца — несомненная дань западной традиции.
В западной литературе второй половины XX века традиционный руританский антураж конца XIX — начала XX вв., помимо пародийно-юмористических произведений, иногда использовался в жанре «женского любовного романа». Традиционные для руританской литературы условности зачастую содержатся в произведениях, действие которых происходит в восточноевропейских социалистических странах.
Большая часть сюжетов и деталей руританского романа перекочевала в фантастическую литературу, действиеЧитать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Руритания (Ruritania) — распространённое в англоязычном мире нарицательное обозначение типичной центральноевропейской страны с монархической формой правления. Происходит из романа Энтони Хоупа «Узник Зенды», опубликованного в 1894 году и неоднократно экранизировавшегося.
Руритания дала название явлению «руританских романов» (ruritanian romances) — эскапистскому подразделу приключенческой литературы конца XIX и начала XX веков. Их действие происходит в аристократических кругах вымышленных стран, где бурлят политические интриги и романтические страсти. Эталоном руританского романа может служить «Принц Отто» Р. Л. Стивенсона (1885).
Стивенсон, Хоуп, в меньшей степени Конан Дойл и многие другие авторы предпочитали прослеживать судьбы королей, которые по тем или иным причинам потеряли престол. Их попытки вернуть себе отеческое наследство представляли собой благодатное поле для иллюстрации благородства, верности, любви и чести — той патетики, которая была очень востребована публикой и массовой культурой на рубеже XIX—XX веков, и которая улетучивалась из современной реалистической прозы.
Для английского или американского читателя средней руки это было не фэнтези, а нечто укладывающееся в рамки правдоподобия: на Балканах регулярно возникали и меняли название небольшие королевства. С перипетиями руританских романов перекликались реальные факты из политической хроники того времени — потеря греческого трона Оттоном Баварским, свержение первого правителя объединённой Румынии Александра Иона Кузы, двойное отречение первого болгарского князя Александра Баттенберга и т. п.
В промежутке между мировыми войнами в связи со стремительным сокращением числа монархий в Европе (а также девальвацией эксплуатируемых мотивов и образов после ужасов военного времени) популярность руританских фантазий быстро сошла на нет. Они стали излюбленным предметом пародий и политической сатиры — как в литературе, так и кино:
Кинофарс братьев Маркс «Утиный суп» — доведенная до абсурда пародия на руританскую прозу.
Эпические «Большие гонки» Блэйка Эдвардса помимо прочих штампов приключенческих и мелодраматических фильмов обыгрывает руританские мотивы, конкретно, селзниковскую экранизацию «Узника Зенды» 1937 года.
Фильм Чарли Чаплина «Великий диктатор», будучи политической сатирой, названиями стран и персонажами-двойниками перекликается с руританской тематикой.
Фильм Чарли Чаплина «Король в Нью-Йорке» рассказывает об американских злоключениях свергнутого на родине короля Игоря Шахдова.
По лекалам руританских фантазий скроены приключения Тинтина в Сильдавии и Бордурии (напр., альбом «Скипетр Оттокара», 1938 г.).
Образец более тонкой пародии — «Бледное пламя» В. Набокова и его же более ранний отрывок «Solus Rex»; у Набокова место альпийской Зенды занимает северная Зембла.
Своеобразной двойной пародией (совмещение универсалистского содержания, традиционно решавшегося через вестернистскую стилистику, и псевдозападнославянского антуража) являются миры, где происходит действие многих фантастических рассказов Станислава Лема, в частности, из циклов про Ийона Тихого, «Кибериада», «Сказки роботов».
В социалистических странах руританские сюжеты выворачивались наизнанку: в идеально-героическом свете преподносилась борьба жителей вымышленных европейских стран против тирании власть предержащих («Три толстяка» Ю. Олеши, «Падение республики Итль» Б. Лавренёва, «Два друга» Е. Шварца). Примечательно, что в русской литературе это направление появилось до официального провозглашения принципов соцреализма и первоначально было, скорее, проявлением левого романтизма, как то: многие произведения А. Грина (в частности, подчёркивавшего, что «Блистающий мир» — «не фантастический, а символический роман») или «Тень» Е. Шварца. Также характерно, что в русской литературе воображаемые «заграничные» миры, как правило, ассоциировались не с Центральной и Юго-Восточной Европой, а с западноевропейскими странами или территориями, колонизированными западноевропейцами (см. Гринландия), хотя упоминание «Карпатских гор» в «Обыкновенном чуде» Шварца — несомненная дань западной традиции.
В западной литературе второй половины XX века традиционный руританский антураж конца XIX — начала XX вв., помимо пародийно-юмористических произведений, иногда использовался в жанре «женского любовного романа». Традиционные для руританской литературы условности зачастую содержатся в произведениях, действие которых происходит в восточноевропейских социалистических странах.
Большая часть сюжетов и деталей руританского романа перекочевала в фантастическую литературу, действие
Болонья. 16 фотографии из/около базилики Сан-Петронио
lj_paslen
07-02-2018 18:40
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Мои твиты
lj_paslen
07-02-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Февральские твиты
lj_paslen
06-02-2018 12:00
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
- Чт, 08:29: Февраль начался с мороза и переменной облачности. Весь январь облаков не было - соответственно и снега тоже. Может быть, теперь выпадет, срамоту прикроет: вся лента в кружевах московских, вдруг и до нас теперь, после полнолуния, дотянется?
- Пт, 09:40: Мои снимки за несколько лет работы фотоаккаунта на яндексе (до этого был глупый Радикал, а ещё до этого - фотохранилище ЖЖ) набрали 5 миллионов просмотров. Здесь могла бы быть ваша реклама: https://twitter.com/Bavilsky/status/959315589796741120/photo/1?utm_source=fb&utm_medium=fb&utm_campaign=Bavilsky&utm_content=959315589796741120
- Пт, 12:39: Второй день снег идёт настолько нехотя, точно против своей воли - даже не прикрывая собой солнце, как грибной снегопад, де, люди просили-молили, так отчего б не посыпаться?!
Но через не хочу, демонстративно ажурным слоем не толще постного блина на молоке, с видимым усилием, словно бы проникая сквозь тысячи фильтров и необязательных причин... - Пт, 13:45: Косвенный пример снимка хорошего (выше среднего) качества: прогоняешь его сквозь фильтры и подлецу все к лицу - в любой набор изменений легко вписывается как в родную среду обитания. Но лучше всего, естественно, он воздействует в своём собственном соку.
- Пт, 13:47: Во сне нельзя быть одиноким
- Пт, 13:48: Принимать душ в чужом доме всегда холоднее.
- Сб, 12:08: Иногда туман - это просто туман. Не выбросы, не ОРЗ, явленное в ощущениях, не смог, но заблуждение сетчатки и искажение перспективы столпами лилового света и поселковых достопримечательностей, цвета выцветшего полароида.
С ним, правда, ничего нельзя сделать, в темноте невозможно использовать: цифра не берёт одуваны да бархатцы придорожных огней и остается лишь то, что лучше всего у меня получается - сублимировать да мечтать, представляя, что не до ближайшего "Магнита" по выселкам бредёшь, но ищешь в Ферраре точки, с которых "Под облаками" снимали.
И, только по какому-то досадному недоразумению, не находишь... - Сб, 12:09: Айфон (интересно, кстати, касается ли это смартфонов других марок?) идеально вписывается в любой натюрморт. Поразительная фотогения, помимо прочего, говорящая о полном совпадении с "духом времени".
Только увидишь композицию с айфоном, метнёшься сделать снимок, как доходит, что это же невозможно, когда фотографируешь только телефоном.
Хороший повод купить камеру или, наконец, решиться осуществить месту о полароиде. - Сб, 18:47: Иногда туман - это просто туман. Не смог, не выбросы, не ОРЗ, но искажение перспективы столпами света и поселковых… https://t.co/zgedsG6vQ1
- Пн, 21:11: В русской Википедии нет статьи о Мартине Мункачи. В статьях о нем на других языках (даже английском и венгерском) нет его фотопортрета.
- Ср, 10:48: Оливье - если думать о нем методологически (нарезай все, что нашёл в холодильнике) - пицца по-советски...
- Ср, 11:28: Для понимания литературы важен такой парадокс: чем более она профессионально сделана тем дальше она от профессии и от денег.
Мои твиты
lj_paslen
05-02-2018 12:00
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Наш посёлок в январе. 108 фотографий
lj_paslen
04-02-2018 21:03
Месяц как один день. День как год.
Собственно, Новый год для того и нужен, чтобы можно было строить планы на 365 дней вперёд.
Неделя даёт возможность планировать на 7 дней вперёд, месяц - на 30 дней вперёд, год ближайшие 12 месяцев кормит.
Приятного нам аппетита.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Месяц как один день. День как год.
Собственно, Новый год для того и нужен, чтобы можно было строить планы на 365 дней вперёд.
Неделя даёт возможность планировать на 7 дней вперёд, месяц - на 30 дней вперёд, год ближайшие 12 месяцев кормит.
Приятного нам аппетита.