Натюрморты умственной жизни. Март
lj_paslen
04-04-2018 17:27
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Я не делаю их специально, не раскрадываю ассортимент, его, как прибоем, наносит самостоятельно.
Повторюсь. Я ничего не делаю специально - ни в жизни, ни, тем более, в фотографии, это если не принцип, то правило - некоторые знают, что, для того, чтобы сделать снимок, я и шага не сделаю в сторону или назад, так как если уже прошёл мимо, значит, прошёл и идём далее.
Так и с рабочими натюрмортами, она накапливаются и рассасываются сами. Рабочие состояния зыбки примерно также, как облака или сугробы - я-то сам понимаю, какие стадии процесса и что именно они фиксируют (хотя, боюсь, что уже через некоторое время и не вспомню), ведь они обозначают для меня вполне конкретные моменты, ну а со стороны - вся эта мешпуха, видимо, про тщету всего сущего.
Ну, и про работу, которая образ жизни.
Что тоже ведь вполне логично - и в жанре.
Так что отмечу для автобиографии, что в марте я конспектировал двухтомник Виппера, продолжал изучать православную иконопись и всё никак не мог зайти в Национальную галерею Умбрии, так как заезжал то в Римини, то в Пезаро.
Об Перуджийской пинакотеке я пишу как раз сегодня - в самые первые дни апреля. Еще одна главка и я уже выйду из этого заколдованного дворца Приоров, выйду... и пойду далее.
Римини. Явление площади
lj_paslen
03-04-2018 22:09
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Римини. Явление площади
lj_paslen
03-04-2018 22:09
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Римини. Явление площади
lj_paslen
03-04-2018 22:09
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Римини. Явление площади
lj_paslen
03-04-2018 22:09
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Римини. Явление площади
lj_paslen
03-04-2018 22:09
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Римини раскидан по плоскости и вытянут вдоль пляжей и моря – от аэропорта до вокзала возле центра нужно ехать, помнится, на автобусе минут двадцать пять, чтобы город постепенно собрал себя из пустошей и территориальных зияний возле речных берегов, убегающих вбок, заросших высокими, стрельчатыми деревьями, заматерел в плотности регулярной застройки, сдвинулся в непроницаемую данность.
Но из-за того, что разница между борги и городской сердцевиной невелика – центр приподнят над «новыми» кварталами из особняков и двух-трёхэтажных домишек с садами на пологий холм, переход границы из «жилой» зоны в «туристическую» оказывается без внятного шрама.
У цветочного рынка взбираешься на лёгкую припухлость, чтобы попасть к реконструируемому замку Кастелло Сиджизмондо «внутри стен», и вот уже вокруг – те самые лабиринты, что Феллини обобщённо изображал в «Амаркорде», совместив площадь Тре Мартири с башней, откуда посреди фашистского тумана раздаётся Интернационал, а так же площадь возле храме Темпио Малатестиана с великой фреской Пьетро делла Франческа внутри.
Граффити с сияющей физиономией Феллини встречает на подступах к центровой площади Кавур – самому эффектному и живописному (если, разумеется, не считать моста Тиберия и прибрежного ландшафта рядом) месту Римини: великого Федерико нарисовали на щитах, закрывающих археологическую зону возле замка с Этнографическим музеем.
Я вижу площадь Кавур в контражуре: солнце бьёт в глаза, из-за чего арки дворцов, ласточкины хвосты на крышах их фасадов и лысые черепа булыжников оказываются особенно графичными, а сама её территория становится чем-то вроде чёрной дыры, поглощающей почти всю позолоту солнечной активности.
Тем более, что поначалу на Кавур смотришь чуть сверху: к ней же нужно немного спуститься «из города», чтобы точно провалиться вглубь культурного слоя.
Её вымощенный булыжниками параллелепипед, стекающий с высокого западного края к восточному, более низкому, расположен ниже общего уровня, словно бы на месте вынутых кубометров – что логично, так как история Кавур, названной так в 1862 в честь графа, ставшего первым премьер-министром объединённой Италии, начинается с римских времён.
Низкорослый палимпсест Кавур вмещает массу эффектных сооружений из разных эпох, сросшихся и как бы перетекающих друг в друга.
И с западного торца, здесь, на месте снесённого еврейского квартала Сан-Сильвестро, застроенного пекарнями, поставили оперный театр, который открывал сам Верди в 1857-м. Но не «Набукко», а «Трубадуром».
Все явленное средневековье вместила северная сторона площади с тремя представительскими дворцами – южная ниже и разреженней, тем более, что в центре её нижней челюсти аркада рыбного рынка 1748 года с современными фресками на внутренней стороне стен.
На первом этаже бывшей резиденции мэра Палаццо дель Подеста, (1334), за тремя готическими арками (при необходимости, средняя служила виселицей для преступников, приговоренных к смерти) теперь арт-галерея, где я застал бесплатную чёрно-белую фотовыставку, посвящённую кино (и, что немаловажно для туриста с долгой дороги, легкодоступный туалет), разумеется времён «Сладкой жизни».
Далее следует многократно перестроенный Палаццо дель Аренго (XIII век) с фреской-джоттеской «Страшный суд», стрельчатыми арками и ласточкиными гнездами, но чуть меньшей высотности.
Ещё на шаг ниже топорщится каменной кладкой бывшая ратуша – Палаццо Гарампи, радикально перестроенная после землетрясения 1672 года.
Впрочем, все эти дворцы несколько раз перестраивались, из-за чего внешность их навсегда застыла в мимическом недоумении – как лицо человека, многократно прооперированного пластическим хирургом.
Ещё на Ковур есть средневековый трёхуровневый фонтан с сосновой шишкой посредине брусчатки и памятник папе Павлу VII (1611) – последняя работа скульптора Николаса Кордье, выполняющая для площади роль родимого пятна.
Фотографии центра Перуджи и центра центра Перуджи, требующие дистанции
lj_paslen
03-04-2018 14:42
Въезд в город был долгим, так как ландшафт здесь, почти как в Урбино, горный, крутой – с постоянными перепадами, вклинивающимися прямо в жилые улицы, из-за чего я долго не мог отыскать место встречи со Стефанией: её квартира (да-да, мне теперь придётся жить с хозяйкой под одной крышей и почему-то меня это волнует мало – я ж исчезаю «в расход» на весь день, до вечера) находится в многоэтажном кондоминиуме на одном из «заворотных» холмов «нового города», где пронумерованы не отдельные дома, но подъезды.
Стефания (сухопарая блонди средних лет, a la галеристка или же культурный инстаграммер – очень уж артистична её квартира, ненавязчиво оформленная антиквариатом, словно бы специально предназначенная для селфи) не удержалась, выскочила на улицу, пошла навстречу, чтобы помочь.
На самом деле, она работает в какой-то гуманитарной организации, помогающей париям из третьего мира (да-да, мы здесь, очень кстати, очень кстати!), недавно развелась, дочь её вышла замуж за химика в Кембридже, так что мне именно поэтому досталась классическая детская комната, обклеенная фоточками и рок-н-рольными постерами.
Большинство панорамных кадров сделаны именно с ее балкона (холм за которым Сиена - справа, центр Перуджи с Дуомо - слева), фрески - совместная работа Перуджино и Рафаэля в капелле Сан-Северино.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Въезд в город был долгим, так как ландшафт здесь, почти как в Урбино, горный, крутой – с постоянными перепадами, вклинивающимися прямо в жилые улицы, из-за чего я долго не мог отыскать место встречи со Стефанией: её квартира (да-да, мне теперь придётся жить с хозяйкой под одной крышей и почему-то меня это волнует мало – я ж исчезаю «в расход» на весь день, до вечера) находится в многоэтажном кондоминиуме на одном из «заворотных» холмов «нового города», где пронумерованы не отдельные дома, но подъезды.
Стефания (сухопарая блонди средних лет, a la галеристка или же культурный инстаграммер – очень уж артистична её квартира, ненавязчиво оформленная антиквариатом, словно бы специально предназначенная для селфи) не удержалась, выскочила на улицу, пошла навстречу, чтобы помочь.
На самом деле, она работает в какой-то гуманитарной организации, помогающей париям из третьего мира (да-да, мы здесь, очень кстати, очень кстати!), недавно развелась, дочь её вышла замуж за химика в Кембридже, так что мне именно поэтому досталась классическая детская комната, обклеенная фоточками и рок-н-рольными постерами.
Большинство панорамных кадров сделаны именно с ее балкона (холм за которым Сиена - справа, центр Перуджи с Дуомо - слева), фрески - совместная работа Перуджино и Рафаэля в капелле Сан-Северино.
Фотографии центра Перуджи и центра центра Перуджи, требующие дистанции
lj_paslen
03-04-2018 14:42
Въезд в город был долгим, так как ландшафт здесь, почти как в Урбино, горный, крутой – с постоянными перепадами, вклинивающимися прямо в жилые улицы, из-за чего я долго не мог отыскать место встречи со Стефанией: её квартира (да-да, мне теперь придётся жить с хозяйкой под одной крышей и почему-то меня это волнует мало – я ж исчезаю «в расход» на весь день, до вечера) находится в многоэтажном кондоминиуме на одном из «заворотных» холмов «нового города», где пронумерованы не отдельные дома, но подъезды.
Стефания (сухопарая блонди средних лет, a la галеристка или же культурный инстаграммер – очень уж артистична её квартира, ненавязчиво оформленная антиквариатом, словно бы специально предназначенная для селфи) не удержалась, выскочила на улицу, пошла навстречу, чтобы помочь.
На самом деле, она работает в какой-то гуманитарной организации, помогающей париям из третьего мира (да-да, мы здесь, очень кстати, очень кстати!), недавно развелась, дочь её вышла замуж за химика в Кембридже, так что мне именно поэтому досталась классическая детская комната, обклеенная фоточками и рок-н-рольными постерами.
Большинство панорамных кадров сделаны именно с ее балкона (холм за которым Сиена - справа, центр Перуджи с Дуомо - слева), фрески - совместная работа Перуджино и Рафаэля в капелле Сан-Северино.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Въезд в город был долгим, так как ландшафт здесь, почти как в Урбино, горный, крутой – с постоянными перепадами, вклинивающимися прямо в жилые улицы, из-за чего я долго не мог отыскать место встречи со Стефанией: её квартира (да-да, мне теперь придётся жить с хозяйкой под одной крышей и почему-то меня это волнует мало – я ж исчезаю «в расход» на весь день, до вечера) находится в многоэтажном кондоминиуме на одном из «заворотных» холмов «нового города», где пронумерованы не отдельные дома, но подъезды.
Стефания (сухопарая блонди средних лет, a la галеристка или же культурный инстаграммер – очень уж артистична её квартира, ненавязчиво оформленная антиквариатом, словно бы специально предназначенная для селфи) не удержалась, выскочила на улицу, пошла навстречу, чтобы помочь.
На самом деле, она работает в какой-то гуманитарной организации, помогающей париям из третьего мира (да-да, мы здесь, очень кстати, очень кстати!), недавно развелась, дочь её вышла замуж за химика в Кембридже, так что мне именно поэтому досталась классическая детская комната, обклеенная фоточками и рок-н-рольными постерами.
Большинство панорамных кадров сделаны именно с ее балкона (холм за которым Сиена - справа, центр Перуджи с Дуомо - слева), фрески - совместная работа Перуджино и Рафаэля в капелле Сан-Северино.
Фотографии центра Перуджи и центра центра Перуджи, требующие дистанции
lj_paslen
03-04-2018 14:42
Въезд в город был долгим, так как ландшафт здесь, почти как в Урбино, горный, крутой – с постоянными перепадами, вклинивающимися прямо в жилые улицы, из-за чего я долго не мог отыскать место встречи со Стефанией: её квартира (да-да, мне теперь придётся жить с хозяйкой под одной крышей и почему-то меня это волнует мало – я ж исчезаю «в расход» на весь день, до вечера) находится в многоэтажном кондоминиуме на одном из «заворотных» холмов «нового города», где пронумерованы не отдельные дома, но подъезды.
Стефания (сухопарая блонди средних лет, a la галеристка или же культурный инстаграммер – очень уж артистична её квартира, ненавязчиво оформленная антиквариатом, словно бы специально предназначенная для селфи) не удержалась, выскочила на улицу, пошла навстречу, чтобы помочь.
На самом деле, она работает в какой-то гуманитарной организации, помогающей париям из третьего мира (да-да, мы здесь, очень кстати, очень кстати!), недавно развелась, дочь её вышла замуж за химика в Кембридже, так что мне именно поэтому досталась классическая детская комната, обклеенная фоточками и рок-н-рольными постерами.
Большинство панорамных кадров сделаны именно с ее балкона (холм за которым Сиена - справа, центр Перуджи с Дуомо - слева), фрески - совместная работа Перуджино и Рафаэля в капелле Сан-Северино.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Въезд в город был долгим, так как ландшафт здесь, почти как в Урбино, горный, крутой – с постоянными перепадами, вклинивающимися прямо в жилые улицы, из-за чего я долго не мог отыскать место встречи со Стефанией: её квартира (да-да, мне теперь придётся жить с хозяйкой под одной крышей и почему-то меня это волнует мало – я ж исчезаю «в расход» на весь день, до вечера) находится в многоэтажном кондоминиуме на одном из «заворотных» холмов «нового города», где пронумерованы не отдельные дома, но подъезды.
Стефания (сухопарая блонди средних лет, a la галеристка или же культурный инстаграммер – очень уж артистична её квартира, ненавязчиво оформленная антиквариатом, словно бы специально предназначенная для селфи) не удержалась, выскочила на улицу, пошла навстречу, чтобы помочь.
На самом деле, она работает в какой-то гуманитарной организации, помогающей париям из третьего мира (да-да, мы здесь, очень кстати, очень кстати!), недавно развелась, дочь её вышла замуж за химика в Кембридже, так что мне именно поэтому досталась классическая детская комната, обклеенная фоточками и рок-н-рольными постерами.
Большинство панорамных кадров сделаны именно с ее балкона (холм за которым Сиена - справа, центр Перуджи с Дуомо - слева), фрески - совместная работа Перуджино и Рафаэля в капелле Сан-Северино.
Фотографии центра Перуджи и центра центра Перуджи, требующие дистанции
lj_paslen
03-04-2018 14:42
Въезд в город был долгим, так как ландшафт здесь, почти как в Урбино, горный, крутой – с постоянными перепадами, вклинивающимися прямо в жилые улицы, из-за чего я долго не мог отыскать место встречи со Стефанией: её квартира (да-да, мне теперь придётся жить с хозяйкой под одной крышей и почему-то меня это волнует мало – я ж исчезаю «в расход» на весь день, до вечера) находится в многоэтажном кондоминиуме на одном из «заворотных» холмов «нового города», где пронумерованы не отдельные дома, но подъезды.
Стефания (сухопарая блонди средних лет, a la галеристка или же культурный инстаграммер – очень уж артистична её квартира, ненавязчиво оформленная антиквариатом, словно бы специально предназначенная для селфи) не удержалась, выскочила на улицу, пошла навстречу, чтобы помочь.
На самом деле, она работает в какой-то гуманитарной организации, помогающей париям из третьего мира (да-да, мы здесь, очень кстати, очень кстати!), недавно развелась, дочь её вышла замуж за химика в Кембридже, так что мне именно поэтому досталась классическая детская комната, обклеенная фоточками и рок-н-рольными постерами.
Большинство панорамных кадров сделаны именно с ее балкона (холм за которым Сиена - справа, центр Перуджи с Дуомо - слева), фрески - совместная работа Перуджино и Рафаэля в капелле Сан-Северино.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Въезд в город был долгим, так как ландшафт здесь, почти как в Урбино, горный, крутой – с постоянными перепадами, вклинивающимися прямо в жилые улицы, из-за чего я долго не мог отыскать место встречи со Стефанией: её квартира (да-да, мне теперь придётся жить с хозяйкой под одной крышей и почему-то меня это волнует мало – я ж исчезаю «в расход» на весь день, до вечера) находится в многоэтажном кондоминиуме на одном из «заворотных» холмов «нового города», где пронумерованы не отдельные дома, но подъезды.
Стефания (сухопарая блонди средних лет, a la галеристка или же культурный инстаграммер – очень уж артистична её квартира, ненавязчиво оформленная антиквариатом, словно бы специально предназначенная для селфи) не удержалась, выскочила на улицу, пошла навстречу, чтобы помочь.
На самом деле, она работает в какой-то гуманитарной организации, помогающей париям из третьего мира (да-да, мы здесь, очень кстати, очень кстати!), недавно развелась, дочь её вышла замуж за химика в Кембридже, так что мне именно поэтому досталась классическая детская комната, обклеенная фоточками и рок-н-рольными постерами.
Большинство панорамных кадров сделаны именно с ее балкона (холм за которым Сиена - справа, центр Перуджи с Дуомо - слева), фрески - совместная работа Перуджино и Рафаэля в капелле Сан-Северино.
Умбрия. Неделя в центре Перуджи
lj_paslen
03-04-2018 13:53
С балкона седьмого этажа – панорамный вид на «главный» холм городского центра, открывающегося с пологой стороны: дорога в «зону ЮНЕСКО» плавная и, хотя всё время идёт вверх (периметр средневековой стены обращён в сонный парк с выдающимися деревьями), позволяет сохранить силы почти целиком. Ну, или верхушка Перуджи не так крута, как было в Урбино и будет в Сиене.
Перуджа она же почти вся вот такая – нетенденциозная и с множеством лиц, без чётких символов и своей собственной чайки на занавесе главной сцены, без акцентов и нажима: средневековье почти проиграло в ней битву с поздними наслоениями: чем дальше от её пика и смыслового пупа – готической площади 4 Ноября (с дворцом приоров, фонтаном, Дуомо без баптистерия и картинной галереей дворца приоров, фасад которой, правда, выходит уже на центральную корсо Ваннуччи) тем сильнее погружаешься в современность – в условный XIX век, в сонливую, одышливую буржуазность с кафе под зонтиками и магазинами, внезапно обрывающуюся на смотровой площадке противоположного края городского холма, к которому площадь стекает мятой рекой.
Здесь огорожен резкий обрыв, за которым открывается одна из величественных умбрийских панорам с дорогами, сквозь поля уходящими в бесконечность и горами, у горизонта подернутыми сфумато, ассоциирующихся у нас со спиритуальностью светоносной итальянской живописи Возрождения, одним из важнейших её истоков и воплощений.
И если в бескрайних убрийских долинах всё меланхолически правильно и плавно, то за спиной у меня остаётся, пожалуй, самая неровная и скомканная площадь из виденных – с массой слепых закоулков, замурованных стрельчатых арок и прочих нелепиц, пробитых в неподобающих местах, складывающихся не то из медленного нарастания готических костей, невысоких и белёсых, обглоданных до самого остова, не то из многочисленных перестроек и реконструкций, накладывающихся друг на друга.
Если верить Борису Випперу (а лишь его претензии на объективность, кажется, и можно верить), асимметрия и стихийность, с какой срастаются суставы и неправильные переломы фасадов, выходящих на нервно-неровный майдан, и есть первые признаки устройства готической площади, нарастающей на городском стебле без особого плана.
Слова Муратова о перуджийских нобилях, слишком поглощённых «войной и междоусобицей, чтобы успеть подумать об украшении улиц дворцами, которыми так богаты Тоскана и Лациум и так бедна Умбрия», становится особенно очевидны: многоугольность и многоукладность Площади 4 Ноября, её неравенство и своенравный правый уклон, похожий на высунутый язык, – главное событие и переживание здешнего городского центра, примерно такого же, стремительно текущего вбок, как в более покатом Римини, ну, или же в менее оживлённом и уравновешенном Урбино.
Но можно же пойти вспять, перестав подпирать подставку для подзорной трубы – углубиться в горбоносый изгиб главного перуджийского променада, из обтекаемой буржуазности, обтекающей правительственные кварталы, вновь поднявшись к Палаццо Приори и фонтану, выполняющему роль точки отчёта и вошедшему во все учебники по раннему Ренессансу.
Мы часто повторяем, что время в культуре движется в обоих направлениях, да нам редко выпадает наглядность этого правила.
Главная площадь собирает Перуджу в навсегда окаменевший бутон, цветоложем которого и будет негатив баптистерия – многогранник фонтана с десятками изображений.
Но в этот раз мне бы хотелось не доходить до него, попавшего под самое солнце, но свернуть во внутренний дворик Национальной галереи, занявшей второй и третий этажи Палаццо Приори, чтобы именно там, в парадных и представительских покоях снова почувствовать прелесть аутентичной пустоты, некогда заполненных жизнью залов, которые, подобно покоям замка в Урбино, нынешний век использует не по прямому назначению.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
С балкона седьмого этажа – панорамный вид на «главный» холм городского центра, открывающегося с пологой стороны: дорога в «зону ЮНЕСКО» плавная и, хотя всё время идёт вверх (периметр средневековой стены обращён в сонный парк с выдающимися деревьями), позволяет сохранить силы почти целиком. Ну, или верхушка Перуджи не так крута, как было в Урбино и будет в Сиене.
Перуджа она же почти вся вот такая – нетенденциозная и с множеством лиц, без чётких символов и своей собственной чайки на занавесе главной сцены, без акцентов и нажима: средневековье почти проиграло в ней битву с поздними наслоениями: чем дальше от её пика и смыслового пупа – готической площади 4 Ноября (с дворцом приоров, фонтаном, Дуомо без баптистерия и картинной галереей дворца приоров, фасад которой, правда, выходит уже на центральную корсо Ваннуччи) тем сильнее погружаешься в современность – в условный XIX век, в сонливую, одышливую буржуазность с кафе под зонтиками и магазинами, внезапно обрывающуюся на смотровой площадке противоположного края городского холма, к которому площадь стекает мятой рекой.
Здесь огорожен резкий обрыв, за которым открывается одна из величественных умбрийских панорам с дорогами, сквозь поля уходящими в бесконечность и горами, у горизонта подернутыми сфумато, ассоциирующихся у нас со спиритуальностью светоносной итальянской живописи Возрождения, одним из важнейших её истоков и воплощений.
И если в бескрайних убрийских долинах всё меланхолически правильно и плавно, то за спиной у меня остаётся, пожалуй, самая неровная и скомканная площадь из виденных – с массой слепых закоулков, замурованных стрельчатых арок и прочих нелепиц, пробитых в неподобающих местах, складывающихся не то из медленного нарастания готических костей, невысоких и белёсых, обглоданных до самого остова, не то из многочисленных перестроек и реконструкций, накладывающихся друг на друга.
Если верить Борису Випперу (а лишь его претензии на объективность, кажется, и можно верить), асимметрия и стихийность, с какой срастаются суставы и неправильные переломы фасадов, выходящих на нервно-неровный майдан, и есть первые признаки устройства готической площади, нарастающей на городском стебле без особого плана.
Слова Муратова о перуджийских нобилях, слишком поглощённых «войной и междоусобицей, чтобы успеть подумать об украшении улиц дворцами, которыми так богаты Тоскана и Лациум и так бедна Умбрия», становится особенно очевидны: многоугольность и многоукладность Площади 4 Ноября, её неравенство и своенравный правый уклон, похожий на высунутый язык, – главное событие и переживание здешнего городского центра, примерно такого же, стремительно текущего вбок, как в более покатом Римини, ну, или же в менее оживлённом и уравновешенном Урбино.
Но можно же пойти вспять, перестав подпирать подставку для подзорной трубы – углубиться в горбоносый изгиб главного перуджийского променада, из обтекаемой буржуазности, обтекающей правительственные кварталы, вновь поднявшись к Палаццо Приори и фонтану, выполняющему роль точки отчёта и вошедшему во все учебники по раннему Ренессансу.
Мы часто повторяем, что время в культуре движется в обоих направлениях, да нам редко выпадает наглядность этого правила.
Главная площадь собирает Перуджу в навсегда окаменевший бутон, цветоложем которого и будет негатив баптистерия – многогранник фонтана с десятками изображений.
Но в этот раз мне бы хотелось не доходить до него, попавшего под самое солнце, но свернуть во внутренний дворик Национальной галереи, занявшей второй и третий этажи Палаццо Приори, чтобы именно там, в парадных и представительских покоях снова почувствовать прелесть аутентичной пустоты, некогда заполненных жизнью залов, которые, подобно покоям замка в Урбино, нынешний век использует не по прямому назначению.
Умбрия. Неделя в центре Перуджи
lj_paslen
03-04-2018 13:53
С балкона седьмого этажа – панорамный вид на «главный» холм городского центра, открывающегося с пологой стороны: дорога в «зону ЮНЕСКО» плавная и, хотя всё время идёт вверх (периметр средневековой стены обращён в сонный парк с выдающимися деревьями), позволяет сохранить силы почти целиком. Ну, или верхушка Перуджи не так крута, как было в Урбино и будет в Сиене.
Перуджа она же почти вся вот такая – нетенденциозная и с множеством лиц, без чётких символов и своей собственной чайки на занавесе главной сцены, без акцентов и нажима: средневековье почти проиграло в ней битву с поздними наслоениями: чем дальше от её пика и смыслового пупа – готической площади 4 Ноября (с дворцом приоров, фонтаном, Дуомо без баптистерия и картинной галереей дворца приоров, фасад которой, правда, выходит уже на центральную корсо Ваннуччи) тем сильнее погружаешься в современность – в условный XIX век, в сонливую, одышливую буржуазность с кафе под зонтиками и магазинами, внезапно обрывающуюся на смотровой площадке противоположного края городского холма, к которому площадь стекает мятой рекой.
Здесь огорожен резкий обрыв, за которым открывается одна из величественных умбрийских панорам с дорогами, сквозь поля уходящими в бесконечность и горами, у горизонта подернутыми сфумато, ассоциирующихся у нас со спиритуальностью светоносной итальянской живописи Возрождения, одним из важнейших её истоков и воплощений.
И если в бескрайних убрийских долинах всё меланхолически правильно и плавно, то за спиной у меня остаётся, пожалуй, самая неровная и скомканная площадь из виденных – с массой слепых закоулков, замурованных стрельчатых арок и прочих нелепиц, пробитых в неподобающих местах, складывающихся не то из медленного нарастания готических костей, невысоких и белёсых, обглоданных до самого остова, не то из многочисленных перестроек и реконструкций, накладывающихся друг на друга.
Если верить Борису Випперу (а лишь его претензии на объективность, кажется, и можно верить), асимметрия и стихийность, с какой срастаются суставы и неправильные переломы фасадов, выходящих на нервно-неровный майдан, и есть первые признаки устройства готической площади, нарастающей на городском стебле без особого плана.
Слова Муратова о перуджийских нобилях, слишком поглощённых «войной и междоусобицей, чтобы успеть подумать об украшении улиц дворцами, которыми так богаты Тоскана и Лациум и так бедна Умбрия», становится особенно очевидны: многоугольность и многоукладность Площади 4 Ноября, её неравенство и своенравный правый уклон, похожий на высунутый язык, – главное событие и переживание здешнего городского центра, примерно такого же, стремительно текущего вбок, как в более покатом Римини, ну, или же в менее оживлённом и уравновешенном Урбино.
Но можно же пойти вспять, перестав подпирать подставку для подзорной трубы – углубиться в горбоносый изгиб главного перуджийского променада, из обтекаемой буржуазности, обтекающей правительственные кварталы, вновь поднявшись к Палаццо Приори и фонтану, выполняющему роль точки отчёта и вошедшему во все учебники по раннему Ренессансу.
Мы часто повторяем, что время в культуре движется в обоих направлениях, да нам редко выпадает наглядность этого правила.
Главная площадь собирает Перуджу в навсегда окаменевший бутон, цветоложем которого и будет негатив баптистерия – многогранник фонтана с десятками изображений.
Но в этот раз мне бы хотелось не доходить до него, попавшего под самое солнце, но свернуть во внутренний дворик Национальной галереи, занявшей второй и третий этажи Палаццо Приори, чтобы именно там, в парадных и представительских покоях снова почувствовать прелесть аутентичной пустоты, некогда заполненных жизнью залов, которые, подобно покоям замка в Урбино, нынешний век использует не по прямому назначению.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
С балкона седьмого этажа – панорамный вид на «главный» холм городского центра, открывающегося с пологой стороны: дорога в «зону ЮНЕСКО» плавная и, хотя всё время идёт вверх (периметр средневековой стены обращён в сонный парк с выдающимися деревьями), позволяет сохранить силы почти целиком. Ну, или верхушка Перуджи не так крута, как было в Урбино и будет в Сиене.
Перуджа она же почти вся вот такая – нетенденциозная и с множеством лиц, без чётких символов и своей собственной чайки на занавесе главной сцены, без акцентов и нажима: средневековье почти проиграло в ней битву с поздними наслоениями: чем дальше от её пика и смыслового пупа – готической площади 4 Ноября (с дворцом приоров, фонтаном, Дуомо без баптистерия и картинной галереей дворца приоров, фасад которой, правда, выходит уже на центральную корсо Ваннуччи) тем сильнее погружаешься в современность – в условный XIX век, в сонливую, одышливую буржуазность с кафе под зонтиками и магазинами, внезапно обрывающуюся на смотровой площадке противоположного края городского холма, к которому площадь стекает мятой рекой.
Здесь огорожен резкий обрыв, за которым открывается одна из величественных умбрийских панорам с дорогами, сквозь поля уходящими в бесконечность и горами, у горизонта подернутыми сфумато, ассоциирующихся у нас со спиритуальностью светоносной итальянской живописи Возрождения, одним из важнейших её истоков и воплощений.
И если в бескрайних убрийских долинах всё меланхолически правильно и плавно, то за спиной у меня остаётся, пожалуй, самая неровная и скомканная площадь из виденных – с массой слепых закоулков, замурованных стрельчатых арок и прочих нелепиц, пробитых в неподобающих местах, складывающихся не то из медленного нарастания готических костей, невысоких и белёсых, обглоданных до самого остова, не то из многочисленных перестроек и реконструкций, накладывающихся друг на друга.
Если верить Борису Випперу (а лишь его претензии на объективность, кажется, и можно верить), асимметрия и стихийность, с какой срастаются суставы и неправильные переломы фасадов, выходящих на нервно-неровный майдан, и есть первые признаки устройства готической площади, нарастающей на городском стебле без особого плана.
Слова Муратова о перуджийских нобилях, слишком поглощённых «войной и междоусобицей, чтобы успеть подумать об украшении улиц дворцами, которыми так богаты Тоскана и Лациум и так бедна Умбрия», становится особенно очевидны: многоугольность и многоукладность Площади 4 Ноября, её неравенство и своенравный правый уклон, похожий на высунутый язык, – главное событие и переживание здешнего городского центра, примерно такого же, стремительно текущего вбок, как в более покатом Римини, ну, или же в менее оживлённом и уравновешенном Урбино.
Но можно же пойти вспять, перестав подпирать подставку для подзорной трубы – углубиться в горбоносый изгиб главного перуджийского променада, из обтекаемой буржуазности, обтекающей правительственные кварталы, вновь поднявшись к Палаццо Приори и фонтану, выполняющему роль точки отчёта и вошедшему во все учебники по раннему Ренессансу.
Мы часто повторяем, что время в культуре движется в обоих направлениях, да нам редко выпадает наглядность этого правила.
Главная площадь собирает Перуджу в навсегда окаменевший бутон, цветоложем которого и будет негатив баптистерия – многогранник фонтана с десятками изображений.
Но в этот раз мне бы хотелось не доходить до него, попавшего под самое солнце, но свернуть во внутренний дворик Национальной галереи, занявшей второй и третий этажи Палаццо Приори, чтобы именно там, в парадных и представительских покоях снова почувствовать прелесть аутентичной пустоты, некогда заполненных жизнью залов, которые, подобно покоям замка в Урбино, нынешний век использует не по прямому назначению.
Умбрия. Неделя в центре Перуджи
lj_paslen
03-04-2018 13:53
С балкона седьмого этажа – панорамный вид на «главный» холм городского центра, открывающегося с пологой стороны: дорога в «зону ЮНЕСКО» плавная и, хотя всё время идёт вверх (периметр средневековой стены обращён в сонный парк с выдающимися деревьями), позволяет сохранить силы почти целиком. Ну, или верхушка Перуджи не так крута, как было в Урбино и будет в Сиене.
Перуджа она же почти вся вот такая – нетенденциозная и с множеством лиц, без чётких символов и своей собственной чайки на занавесе главной сцены, без акцентов и нажима: средневековье почти проиграло в ней битву с поздними наслоениями: чем дальше от её пика и смыслового пупа – готической площади 4 Ноября (с дворцом приоров, фонтаном, Дуомо без баптистерия и картинной галереей дворца приоров, фасад которой, правда, выходит уже на центральную корсо Ваннуччи) тем сильнее погружаешься в современность – в условный XIX век, в сонливую, одышливую буржуазность с кафе под зонтиками и магазинами, внезапно обрывающуюся на смотровой площадке противоположного края городского холма, к которому площадь стекает мятой рекой.
Здесь огорожен резкий обрыв, за которым открывается одна из величественных умбрийских панорам с дорогами, сквозь поля уходящими в бесконечность и горами, у горизонта подернутыми сфумато, ассоциирующихся у нас со спиритуальностью светоносной итальянской живописи Возрождения, одним из важнейших её истоков и воплощений.
И если в бескрайних убрийских долинах всё меланхолически правильно и плавно, то за спиной у меня остаётся, пожалуй, самая неровная и скомканная площадь из виденных – с массой слепых закоулков, замурованных стрельчатых арок и прочих нелепиц, пробитых в неподобающих местах, складывающихся не то из медленного нарастания готических костей, невысоких и белёсых, обглоданных до самого остова, не то из многочисленных перестроек и реконструкций, накладывающихся друг на друга.
Если верить Борису Випперу (а лишь его претензии на объективность, кажется, и можно верить), асимметрия и стихийность, с какой срастаются суставы и неправильные переломы фасадов, выходящих на нервно-неровный майдан, и есть первые признаки устройства готической площади, нарастающей на городском стебле без особого плана.
Слова Муратова о перуджийских нобилях, слишком поглощённых «войной и междоусобицей, чтобы успеть подумать об украшении улиц дворцами, которыми так богаты Тоскана и Лациум и так бедна Умбрия», становится особенно очевидны: многоугольность и многоукладность Площади 4 Ноября, её неравенство и своенравный правый уклон, похожий на высунутый язык, – главное событие и переживание здешнего городского центра, примерно такого же, стремительно текущего вбок, как в более покатом Римини, ну, или же в менее оживлённом и уравновешенном Урбино.
Но можно же пойти вспять, перестав подпирать подставку для подзорной трубы – углубиться в горбоносый изгиб главного перуджийского променада, из обтекаемой буржуазности, обтекающей правительственные кварталы, вновь поднявшись к Палаццо Приори и фонтану, выполняющему роль точки отчёта и вошедшему во все учебники по раннему Ренессансу.
Мы часто повторяем, что время в культуре движется в обоих направлениях, да нам редко выпадает наглядность этого правила.
Главная площадь собирает Перуджу в навсегда окаменевший бутон, цветоложем которого и будет негатив баптистерия – многогранник фонтана с десятками изображений.
Но в этот раз мне бы хотелось не доходить до него, попавшего под самое солнце, но свернуть во внутренний дворик Национальной галереи, занявшей второй и третий этажи Палаццо Приори, чтобы именно там, в парадных и представительских покоях снова почувствовать прелесть аутентичной пустоты, некогда заполненных жизнью залов, которые, подобно покоям замка в Урбино, нынешний век использует не по прямому назначению.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
С балкона седьмого этажа – панорамный вид на «главный» холм городского центра, открывающегося с пологой стороны: дорога в «зону ЮНЕСКО» плавная и, хотя всё время идёт вверх (периметр средневековой стены обращён в сонный парк с выдающимися деревьями), позволяет сохранить силы почти целиком. Ну, или верхушка Перуджи не так крута, как было в Урбино и будет в Сиене.
Перуджа она же почти вся вот такая – нетенденциозная и с множеством лиц, без чётких символов и своей собственной чайки на занавесе главной сцены, без акцентов и нажима: средневековье почти проиграло в ней битву с поздними наслоениями: чем дальше от её пика и смыслового пупа – готической площади 4 Ноября (с дворцом приоров, фонтаном, Дуомо без баптистерия и картинной галереей дворца приоров, фасад которой, правда, выходит уже на центральную корсо Ваннуччи) тем сильнее погружаешься в современность – в условный XIX век, в сонливую, одышливую буржуазность с кафе под зонтиками и магазинами, внезапно обрывающуюся на смотровой площадке противоположного края городского холма, к которому площадь стекает мятой рекой.
Здесь огорожен резкий обрыв, за которым открывается одна из величественных умбрийских панорам с дорогами, сквозь поля уходящими в бесконечность и горами, у горизонта подернутыми сфумато, ассоциирующихся у нас со спиритуальностью светоносной итальянской живописи Возрождения, одним из важнейших её истоков и воплощений.
И если в бескрайних убрийских долинах всё меланхолически правильно и плавно, то за спиной у меня остаётся, пожалуй, самая неровная и скомканная площадь из виденных – с массой слепых закоулков, замурованных стрельчатых арок и прочих нелепиц, пробитых в неподобающих местах, складывающихся не то из медленного нарастания готических костей, невысоких и белёсых, обглоданных до самого остова, не то из многочисленных перестроек и реконструкций, накладывающихся друг на друга.
Если верить Борису Випперу (а лишь его претензии на объективность, кажется, и можно верить), асимметрия и стихийность, с какой срастаются суставы и неправильные переломы фасадов, выходящих на нервно-неровный майдан, и есть первые признаки устройства готической площади, нарастающей на городском стебле без особого плана.
Слова Муратова о перуджийских нобилях, слишком поглощённых «войной и междоусобицей, чтобы успеть подумать об украшении улиц дворцами, которыми так богаты Тоскана и Лациум и так бедна Умбрия», становится особенно очевидны: многоугольность и многоукладность Площади 4 Ноября, её неравенство и своенравный правый уклон, похожий на высунутый язык, – главное событие и переживание здешнего городского центра, примерно такого же, стремительно текущего вбок, как в более покатом Римини, ну, или же в менее оживлённом и уравновешенном Урбино.
Но можно же пойти вспять, перестав подпирать подставку для подзорной трубы – углубиться в горбоносый изгиб главного перуджийского променада, из обтекаемой буржуазности, обтекающей правительственные кварталы, вновь поднявшись к Палаццо Приори и фонтану, выполняющему роль точки отчёта и вошедшему во все учебники по раннему Ренессансу.
Мы часто повторяем, что время в культуре движется в обоих направлениях, да нам редко выпадает наглядность этого правила.
Главная площадь собирает Перуджу в навсегда окаменевший бутон, цветоложем которого и будет негатив баптистерия – многогранник фонтана с десятками изображений.
Но в этот раз мне бы хотелось не доходить до него, попавшего под самое солнце, но свернуть во внутренний дворик Национальной галереи, занявшей второй и третий этажи Палаццо Приори, чтобы именно там, в парадных и представительских покоях снова почувствовать прелесть аутентичной пустоты, некогда заполненных жизнью залов, которые, подобно покоям замка в Урбино, нынешний век использует не по прямому назначению.
Умбрия. Неделя в центре Перуджи
lj_paslen
03-04-2018 13:53
С балкона седьмого этажа – панорамный вид на «главный» холм городского центра, открывающегося с пологой стороны: дорога в «зону ЮНЕСКО» плавная и, хотя всё время идёт вверх (периметр средневековой стены обращён в сонный парк с выдающимися деревьями), позволяет сохранить силы почти целиком. Ну, или верхушка Перуджи не так крута, как было в Урбино и будет в Сиене.
Перуджа она же почти вся вот такая – нетенденциозная и с множеством лиц, без чётких символов и своей собственной чайки на занавесе главной сцены, без акцентов и нажима: средневековье почти проиграло в ней битву с поздними наслоениями: чем дальше от её пика и смыслового пупа – готической площади 4 Ноября (с дворцом приоров, фонтаном, Дуомо без баптистерия и картинной галереей дворца приоров, фасад которой, правда, выходит уже на центральную корсо Ваннуччи) тем сильнее погружаешься в современность – в условный XIX век, в сонливую, одышливую буржуазность с кафе под зонтиками и магазинами, внезапно обрывающуюся на смотровой площадке противоположного края городского холма, к которому площадь стекает мятой рекой.
Здесь огорожен резкий обрыв, за которым открывается одна из величественных умбрийских панорам с дорогами, сквозь поля уходящими в бесконечность и горами, у горизонта подернутыми сфумато, ассоциирующихся у нас со спиритуальностью светоносной итальянской живописи Возрождения, одним из важнейших её истоков и воплощений.
И если в бескрайних убрийских долинах всё меланхолически правильно и плавно, то за спиной у меня остаётся, пожалуй, самая неровная и скомканная площадь из виденных – с массой слепых закоулков, замурованных стрельчатых арок и прочих нелепиц, пробитых в неподобающих местах, складывающихся не то из медленного нарастания готических костей, невысоких и белёсых, обглоданных до самого остова, не то из многочисленных перестроек и реконструкций, накладывающихся друг на друга.
Если верить Борису Випперу (а лишь его претензии на объективность, кажется, и можно верить), асимметрия и стихийность, с какой срастаются суставы и неправильные переломы фасадов, выходящих на нервно-неровный майдан, и есть первые признаки устройства готической площади, нарастающей на городском стебле без особого плана.
Слова Муратова о перуджийских нобилях, слишком поглощённых «войной и междоусобицей, чтобы успеть подумать об украшении улиц дворцами, которыми так богаты Тоскана и Лациум и так бедна Умбрия», становится особенно очевидны: многоугольность и многоукладность Площади 4 Ноября, её неравенство и своенравный правый уклон, похожий на высунутый язык, – главное событие и переживание здешнего городского центра, примерно такого же, стремительно текущего вбок, как в более покатом Римини, ну, или же в менее оживлённом и уравновешенном Урбино.
Но можно же пойти вспять, перестав подпирать подставку для подзорной трубы – углубиться в горбоносый изгиб главного перуджийского променада, из обтекаемой буржуазности, обтекающей правительственные кварталы, вновь поднявшись к Палаццо Приори и фонтану, выполняющему роль точки отчёта и вошедшему во все учебники по раннему Ренессансу.
Мы часто повторяем, что время в культуре движется в обоих направлениях, да нам редко выпадает наглядность этого правила.
Главная площадь собирает Перуджу в навсегда окаменевший бутон, цветоложем которого и будет негатив баптистерия – многогранник фонтана с десятками изображений.
Но в этот раз мне бы хотелось не доходить до него, попавшего под самое солнце, но свернуть во внутренний дворик Национальной галереи, занявшей второй и третий этажи Палаццо Приори, чтобы именно там, в парадных и представительских покоях снова почувствовать прелесть аутентичной пустоты, некогда заполненных жизнью залов, которые, подобно покоям замка в Урбино, нынешний век использует не по прямому назначению.
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
С балкона седьмого этажа – панорамный вид на «главный» холм городского центра, открывающегося с пологой стороны: дорога в «зону ЮНЕСКО» плавная и, хотя всё время идёт вверх (периметр средневековой стены обращён в сонный парк с выдающимися деревьями), позволяет сохранить силы почти целиком. Ну, или верхушка Перуджи не так крута, как было в Урбино и будет в Сиене.
Перуджа она же почти вся вот такая – нетенденциозная и с множеством лиц, без чётких символов и своей собственной чайки на занавесе главной сцены, без акцентов и нажима: средневековье почти проиграло в ней битву с поздними наслоениями: чем дальше от её пика и смыслового пупа – готической площади 4 Ноября (с дворцом приоров, фонтаном, Дуомо без баптистерия и картинной галереей дворца приоров, фасад которой, правда, выходит уже на центральную корсо Ваннуччи) тем сильнее погружаешься в современность – в условный XIX век, в сонливую, одышливую буржуазность с кафе под зонтиками и магазинами, внезапно обрывающуюся на смотровой площадке противоположного края городского холма, к которому площадь стекает мятой рекой.
Здесь огорожен резкий обрыв, за которым открывается одна из величественных умбрийских панорам с дорогами, сквозь поля уходящими в бесконечность и горами, у горизонта подернутыми сфумато, ассоциирующихся у нас со спиритуальностью светоносной итальянской живописи Возрождения, одним из важнейших её истоков и воплощений.
И если в бескрайних убрийских долинах всё меланхолически правильно и плавно, то за спиной у меня остаётся, пожалуй, самая неровная и скомканная площадь из виденных – с массой слепых закоулков, замурованных стрельчатых арок и прочих нелепиц, пробитых в неподобающих местах, складывающихся не то из медленного нарастания готических костей, невысоких и белёсых, обглоданных до самого остова, не то из многочисленных перестроек и реконструкций, накладывающихся друг на друга.
Если верить Борису Випперу (а лишь его претензии на объективность, кажется, и можно верить), асимметрия и стихийность, с какой срастаются суставы и неправильные переломы фасадов, выходящих на нервно-неровный майдан, и есть первые признаки устройства готической площади, нарастающей на городском стебле без особого плана.
Слова Муратова о перуджийских нобилях, слишком поглощённых «войной и междоусобицей, чтобы успеть подумать об украшении улиц дворцами, которыми так богаты Тоскана и Лациум и так бедна Умбрия», становится особенно очевидны: многоугольность и многоукладность Площади 4 Ноября, её неравенство и своенравный правый уклон, похожий на высунутый язык, – главное событие и переживание здешнего городского центра, примерно такого же, стремительно текущего вбок, как в более покатом Римини, ну, или же в менее оживлённом и уравновешенном Урбино.
Но можно же пойти вспять, перестав подпирать подставку для подзорной трубы – углубиться в горбоносый изгиб главного перуджийского променада, из обтекаемой буржуазности, обтекающей правительственные кварталы, вновь поднявшись к Палаццо Приори и фонтану, выполняющему роль точки отчёта и вошедшему во все учебники по раннему Ренессансу.
Мы часто повторяем, что время в культуре движется в обоих направлениях, да нам редко выпадает наглядность этого правила.
Главная площадь собирает Перуджу в навсегда окаменевший бутон, цветоложем которого и будет негатив баптистерия – многогранник фонтана с десятками изображений.
Но в этот раз мне бы хотелось не доходить до него, попавшего под самое солнце, но свернуть во внутренний дворик Национальной галереи, занявшей второй и третий этажи Палаццо Приори, чтобы именно там, в парадных и представительских покоях снова почувствовать прелесть аутентичной пустоты, некогда заполненных жизнью залов, которые, подобно покоям замка в Урбино, нынешний век использует не по прямому назначению.
101. Вид на март. Чердачинск
lj_paslen
02-04-2018 18:21
Март кажется мне самым неподвижным месяцем из-за того, что ожидания превышают скорость его изменений.
Любой месяц переходен, любой - промежуток в этой сквозной анфиладе, но только пара из них кажутся нам особенно медленными, плавными и заторможенными.
Нынешний март, к тому же, был еще и самым снежным месяцем этой зимы, самым ветреным и беспокойным, самым трагичным и стыдным (это, впрочем, уже не к природе), самым промозглым.
С чем это связано тоже пока не понятно, поэтому продолжаю вести наблюдения.
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, юбилейный февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2152769.html
Фото за март 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2033410.html
Фото за март 2013 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1633168.html
Фото за март 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1351473.html
Март в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1061658.html
Март в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/847169.html
Март в 2009 году: http://paslen.livejournal.com/693459.html?nc=128
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Март кажется мне самым неподвижным месяцем из-за того, что ожидания превышают скорость его изменений.
Любой месяц переходен, любой - промежуток в этой сквозной анфиладе, но только пара из них кажутся нам особенно медленными, плавными и заторможенными.
Нынешний март, к тому же, был еще и самым снежным месяцем этой зимы, самым ветреным и беспокойным, самым трагичным и стыдным (это, впрочем, уже не к природе), самым промозглым.
С чем это связано тоже пока не понятно, поэтому продолжаю вести наблюдения.
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, юбилейный февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2152769.html
Фото за март 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2033410.html
Фото за март 2013 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1633168.html
Фото за март 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1351473.html
Март в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1061658.html
Март в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/847169.html
Март в 2009 году: http://paslen.livejournal.com/693459.html?nc=128
101. Вид на март. Чердачинск
lj_paslen
02-04-2018 18:21
Март кажется мне самым неподвижным месяцем из-за того, что ожидания превышают скорость его изменений.
Любой месяц переходен, любой - промежуток в этой сквозной анфиладе, но только пара из них кажутся нам особенно медленными, плавными и заторможенными.
Нынешний март, к тому же, был еще и самым снежным месяцем этой зимы, самым ветреным и беспокойным, самым трагичным и стыдным (это, впрочем, уже не к природе), самым промозглым.
С чем это связано тоже пока не понятно, поэтому продолжаю вести наблюдения.
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, юбилейный февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2152769.html
Фото за март 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2033410.html
Фото за март 2013 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1633168.html
Фото за март 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1351473.html
Март в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1061658.html
Март в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/847169.html
Март в 2009 году: http://paslen.livejournal.com/693459.html?nc=128
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Март кажется мне самым неподвижным месяцем из-за того, что ожидания превышают скорость его изменений.
Любой месяц переходен, любой - промежуток в этой сквозной анфиладе, но только пара из них кажутся нам особенно медленными, плавными и заторможенными.
Нынешний март, к тому же, был еще и самым снежным месяцем этой зимы, самым ветреным и беспокойным, самым трагичным и стыдным (это, впрочем, уже не к природе), самым промозглым.
С чем это связано тоже пока не понятно, поэтому продолжаю вести наблюдения.
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, юбилейный февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2152769.html
Фото за март 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2033410.html
Фото за март 2013 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1633168.html
Фото за март 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1351473.html
Март в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1061658.html
Март в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/847169.html
Март в 2009 году: http://paslen.livejournal.com/693459.html?nc=128
101. Вид на март. Чердачинск
lj_paslen
02-04-2018 18:21
Март кажется мне самым неподвижным месяцем из-за того, что ожидания превышают скорость его изменений.
Любой месяц переходен, любой - промежуток в этой сквозной анфиладе, но только пара из них кажутся нам особенно медленными, плавными и заторможенными.
Нынешний март, к тому же, был еще и самым снежным месяцем этой зимы, самым ветреным и беспокойным, самым трагичным и стыдным (это, впрочем, уже не к природе), самым промозглым.
С чем это связано тоже пока не понятно, поэтому продолжаю вести наблюдения.
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, юбилейный февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2152769.html
Фото за март 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2033410.html
Фото за март 2013 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1633168.html
Фото за март 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1351473.html
Март в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1061658.html
Март в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/847169.html
Март в 2009 году: http://paslen.livejournal.com/693459.html?nc=128
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Март кажется мне самым неподвижным месяцем из-за того, что ожидания превышают скорость его изменений.
Любой месяц переходен, любой - промежуток в этой сквозной анфиладе, но только пара из них кажутся нам особенно медленными, плавными и заторможенными.
Нынешний март, к тому же, был еще и самым снежным месяцем этой зимы, самым ветреным и беспокойным, самым трагичным и стыдным (это, впрочем, уже не к природе), самым промозглым.
С чем это связано тоже пока не понятно, поэтому продолжаю вести наблюдения.
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, юбилейный февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2152769.html
Фото за март 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2033410.html
Фото за март 2013 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1633168.html
Фото за март 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1351473.html
Март в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1061658.html
Март в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/847169.html
Март в 2009 году: http://paslen.livejournal.com/693459.html?nc=128
101. Вид на март. Чердачинск
lj_paslen
02-04-2018 18:21
Март кажется мне самым неподвижным месяцем из-за того, что ожидания превышают скорость его изменений.
Любой месяц переходен, любой - промежуток в этой сквозной анфиладе, но только пара из них кажутся нам особенно медленными, плавными и заторможенными.
Нынешний март, к тому же, был еще и самым снежным месяцем этой зимы, самым ветреным и беспокойным, самым трагичным и стыдным (это, впрочем, уже не к природе), самым промозглым.
С чем это связано тоже пока не понятно, поэтому продолжаю вести наблюдения.
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, юбилейный февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2152769.html
Фото за март 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2033410.html
Фото за март 2013 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1633168.html
Фото за март 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1351473.html
Март в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1061658.html
Март в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/847169.html
Март в 2009 году: http://paslen.livejournal.com/693459.html?nc=128
Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Март кажется мне самым неподвижным месяцем из-за того, что ожидания превышают скорость его изменений.
Любой месяц переходен, любой - промежуток в этой сквозной анфиладе, но только пара из них кажутся нам особенно медленными, плавными и заторможенными.
Нынешний март, к тому же, был еще и самым снежным месяцем этой зимы, самым ветреным и беспокойным, самым трагичным и стыдным (это, впрочем, уже не к природе), самым промозглым.
С чем это связано тоже пока не понятно, поэтому продолжаю вести наблюдения.
Тэг "окно" в ежемесячном режиме с некоторыми непреднамеренными перерывами существует с марта 2009 года.
Предыдущий месяц, юбилейный февраль, целиком проведённый на АМЗ, можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2254405.html
Виды и обстоятельства за этот месяц прошедших лет можно посмотреть по следующим ссылкам -
Фото за март 2017 года можно посмотреть тут: https://paslen.livejournal.com/2152769.html
Фото за март 2016 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/2033410.html
Фото за март 2013 года можно посмотреть тут: http://paslen.livejournal.com/1633168.html
Фото за март 2012 года: http://paslen.livejournal.com/1351473.html
Март в 1011 году: http://paslen.livejournal.com/1061658.html
Март в 2010 году: http://paslen.livejournal.com/847169.html
Март в 2009 году: http://paslen.livejournal.com/693459.html?nc=128
"Слова без музыки", воспоминания Филипа Гласса в переводе С. Силаковой. Издательство Ивана Лимбаха
lj_paslen
30-03-2018 22:46
Будет неправильным искать в книге Гласса прямой аналог его творческому методу; ключ к его работе в «Словах без музыки», разумеется, отыскать можно, просто он не такой, как ждёшь. Ну, максимум, встретишь такой абзац:
Тем более, что особенно на специфике другой музыки Гласс не останавливается: ту же «рагу» (одну из основ индуской композиции) упоминает вскользь, тогда как в моей композиторской книге «До востребования» Александр Маноцков делает это намного подробнее и заинтересованней, но Глассу важнее что-то иное.
Вот и интересно понять, что именно.
«Слова без музыки» – книга прямого и прагматичного человека. Композитор должен не просто сочинять музыку, но и быть понятным, чётко и внятно презентовать свои сочинения – это Гласс говорит прямым текстом.
Последними словами умирающей матери Иды был вопрос об авторских правах, которые следует оставить за собой – это, конечно, поразительная сцена для российского человека, но вполне, как я понимаю, естественная для американца, для которого «духовность» вполне рифмуется с «предприимчивостью».
И осуждать тут нечего, важно понять другого – примерно как вот Гласс понимает и проникается чужими эзотерическими учениями, делая их источником своего вдохновения: Америка ведь плавильный котёл и способна перемолоть всё, что угодно – чем более пряными, разными и экзотическими будут ингредиенты тем проще выделиться на общем фоне, многократно превышающем спрос.
Остальное – дело техники и трудолюбия, веры в свою звезду. Гласс многократно повторяет, что неприятие своих сочинений воспринимал стоически, критике радовался (хороши любые упоминания хороши, кроме некролога), а на то, что о нём думают плевал с высокой колокольни.
Ему некогда было о недоброжелателях думать – музыкой он начал зарабатывать только в 41 год, уже после успеха «Эйнштейна на пляже», которого сочинял по ночам, работая нью-йоркским таксистом.
До этого много лет работал сантехником и ставил трубы, обрабатывая их паклей со свинцом, что помогло ему навести Ричарда Серра, у которого Гласс три года работал подмастерьем, на новый эффектный материал.
Остальное – техника да жизненные обстоятельства.
В детстве Филип помогал отцу в пластиночном магазине, из-за чего раньше раннего узнал музыку не только Малера, Брукнера и Стравинского, но ещё школьником подсел на Шёнберга и других нововенцев, в которых иные композиторы плавают всю оставшуюся жизнь.
То есть, это же совершеннейшая случайность – начать с самого сложного для того, чтобы на заре туманной юности пройти всю классическую парадигму и освободиться для чего-то нового, ещё не заштампованного.
Тем более, что вокруг кипит и пенится послевоенный ренессанс американской культуры со столицей в Нью-Йорке, главное в котором – синтез жанров и искусств.
Гласс, ставя унитазы, живёт в богемных районах, ощущая себя частью этого мощного и непрерывного процесса, всасывающего в себя всё новых и новых доноров и донаторов.
Если верить «Словам без музыки», всё происходит будто бы само собой: первые самостоятельные сочинения Гласс делает для театральной труппы своей первой жены, увлечённой экспериментальными пьесами, позволившими ей (и соответственно Филипу) сотрудничать с Беккетом и Жене, далее Гласс организовывает ансамбль для исполнения собственной музыки, который выступает редко, но метко, хотя десятилетиями и не приносит никаких доходов…
Это один из самых интересных эффектов книги Гласса,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Будет неправильным искать в книге Гласса прямой аналог его творческому методу; ключ к его работе в «Словах без музыки», разумеется, отыскать можно, просто он не такой, как ждёшь. Ну, максимум, встретишь такой абзац:
"К тому времени я подружился со скульпторами-«минималистами», в том числе с Солом Левиттом и Дональдом Джаддом. Они были старше меня: собственно, именно ради них и был изобретён термин «минимализм». Его изобрели не для Ла Монте Янга, Терри Райли, Стива Райха или меня. Нет, его применяли к Солу Левитту, Дональду Джадду, Роберту Моррису, Карлу Андре и другим. Термин «минималистическая музыка» был перенесён на нас вопреки тому, что относился к поколению, которое было старше лет на восемь-десять; в тот период это была разница между двадцативосьмилетними и тридцативосьмилетними – между теми, кто всё ещё грузил фуры на Двенадцатой авеню, и теми, кто уверенно делал карьеру…»Дело даже не в подлинных корнях минимализма, хотя Гласс подробно пишет о своих занятиях йогой, путешествиях по Индии и Мексике, о сотрудничестве с африканскими музыкантами и практически безграничном арсенале «Мировой музыки», с помощью которой можно обогатить заезженный репертуар традиционного европейского сочинительства.
Тем более, что особенно на специфике другой музыки Гласс не останавливается: ту же «рагу» (одну из основ индуской композиции) упоминает вскользь, тогда как в моей композиторской книге «До востребования» Александр Маноцков делает это намного подробнее и заинтересованней, но Глассу важнее что-то иное.
Вот и интересно понять, что именно.
«Слова без музыки» – книга прямого и прагматичного человека. Композитор должен не просто сочинять музыку, но и быть понятным, чётко и внятно презентовать свои сочинения – это Гласс говорит прямым текстом.
Последними словами умирающей матери Иды был вопрос об авторских правах, которые следует оставить за собой – это, конечно, поразительная сцена для российского человека, но вполне, как я понимаю, естественная для американца, для которого «духовность» вполне рифмуется с «предприимчивостью».
И осуждать тут нечего, важно понять другого – примерно как вот Гласс понимает и проникается чужими эзотерическими учениями, делая их источником своего вдохновения: Америка ведь плавильный котёл и способна перемолоть всё, что угодно – чем более пряными, разными и экзотическими будут ингредиенты тем проще выделиться на общем фоне, многократно превышающем спрос.
Остальное – дело техники и трудолюбия, веры в свою звезду. Гласс многократно повторяет, что неприятие своих сочинений воспринимал стоически, критике радовался (хороши любые упоминания хороши, кроме некролога), а на то, что о нём думают плевал с высокой колокольни.
Ему некогда было о недоброжелателях думать – музыкой он начал зарабатывать только в 41 год, уже после успеха «Эйнштейна на пляже», которого сочинял по ночам, работая нью-йоркским таксистом.
До этого много лет работал сантехником и ставил трубы, обрабатывая их паклей со свинцом, что помогло ему навести Ричарда Серра, у которого Гласс три года работал подмастерьем, на новый эффектный материал.
Остальное – техника да жизненные обстоятельства.
В детстве Филип помогал отцу в пластиночном магазине, из-за чего раньше раннего узнал музыку не только Малера, Брукнера и Стравинского, но ещё школьником подсел на Шёнберга и других нововенцев, в которых иные композиторы плавают всю оставшуюся жизнь.
То есть, это же совершеннейшая случайность – начать с самого сложного для того, чтобы на заре туманной юности пройти всю классическую парадигму и освободиться для чего-то нового, ещё не заштампованного.
Тем более, что вокруг кипит и пенится послевоенный ренессанс американской культуры со столицей в Нью-Йорке, главное в котором – синтез жанров и искусств.
Гласс, ставя унитазы, живёт в богемных районах, ощущая себя частью этого мощного и непрерывного процесса, всасывающего в себя всё новых и новых доноров и донаторов.
Если верить «Словам без музыки», всё происходит будто бы само собой: первые самостоятельные сочинения Гласс делает для театральной труппы своей первой жены, увлечённой экспериментальными пьесами, позволившими ей (и соответственно Филипу) сотрудничать с Беккетом и Жене, далее Гласс организовывает ансамбль для исполнения собственной музыки, который выступает редко, но метко, хотя десятилетиями и не приносит никаких доходов…
Это один из самых интересных эффектов книги Гласса,
"Слова без музыки", воспоминания Филипа Гласса в переводе С. Силаковой. Издательство Ивана Лимбаха
lj_paslen
30-03-2018 22:46
Будет неправильным искать в книге Гласса прямой аналог его творческому методу; ключ к его работе в «Словах без музыки», разумеется, отыскать можно, просто он не такой, как ждёшь. Ну, максимум, встретишь такой абзац:
Тем более, что особенно на специфике другой музыки Гласс не останавливается: ту же «рагу» (одну из основ индуской композиции) упоминает вскользь, тогда как в моей композиторской книге «До востребования» Александр Маноцков делает это намного подробнее и заинтересованней, но Глассу важнее что-то иное.
Вот и интересно понять, что именно.
«Слова без музыки» – книга прямого и прагматичного человека. Композитор должен не просто сочинять музыку, но и быть понятным, чётко и внятно презентовать свои сочинения – это Гласс говорит прямым текстом.
Последними словами умирающей матери Иды был вопрос об авторских правах, которые следует оставить за собой – это, конечно, поразительная сцена для российского человека, но вполне, как я понимаю, естественная для американца, для которого «духовность» вполне рифмуется с «предприимчивостью».
И осуждать тут нечего, важно понять другого – примерно как вот Гласс понимает и проникается чужими эзотерическими учениями, делая их источником своего вдохновения: Америка ведь плавильный котёл и способна перемолоть всё, что угодно – чем более пряными, разными и экзотическими будут ингредиенты тем проще выделиться на общем фоне, многократно превышающем спрос.
Остальное – дело техники и трудолюбия, веры в свою звезду. Гласс многократно повторяет, что неприятие своих сочинений воспринимал стоически, критике радовался (хороши любые упоминания хороши, кроме некролога), а на то, что о нём думают плевал с высокой колокольни.
Ему некогда было о недоброжелателях думать – музыкой он начал зарабатывать только в 41 год, уже после успеха «Эйнштейна на пляже», которого сочинял по ночам, работая нью-йоркским таксистом.
До этого много лет работал сантехником и ставил трубы, обрабатывая их паклей со свинцом, что помогло ему навести Ричарда Серра, у которого Гласс три года работал подмастерьем, на новый эффектный материал.
Остальное – техника да жизненные обстоятельства.
В детстве Филип помогал отцу в пластиночном магазине, из-за чего раньше раннего узнал музыку не только Малера, Брукнера и Стравинского, но ещё школьником подсел на Шёнберга и других нововенцев, в которых иные композиторы плавают всю оставшуюся жизнь.
То есть, это же совершеннейшая случайность – начать с самого сложного для того, чтобы на заре туманной юности пройти всю классическую парадигму и освободиться для чего-то нового, ещё не заштампованного.
Тем более, что вокруг кипит и пенится послевоенный ренессанс американской культуры со столицей в Нью-Йорке, главное в котором – синтез жанров и искусств.
Гласс, ставя унитазы, живёт в богемных районах, ощущая себя частью этого мощного и непрерывного процесса, всасывающего в себя всё новых и новых доноров и донаторов.
Если верить «Словам без музыки», всё происходит будто бы само собой: первые самостоятельные сочинения Гласс делает для театральной труппы своей первой жены, увлечённой экспериментальными пьесами, позволившими ей (и соответственно Филипу) сотрудничать с Беккетом и Жене, далее Гласс организовывает ансамбль для исполнения собственной музыки, который выступает редко, но метко, хотя десятилетиями и не приносит никаких доходов…
Это один из самых интересных эффектов книги Гласса,Читать далее...
комментарии: 0
понравилось!
вверх^
к полной версии
Будет неправильным искать в книге Гласса прямой аналог его творческому методу; ключ к его работе в «Словах без музыки», разумеется, отыскать можно, просто он не такой, как ждёшь. Ну, максимум, встретишь такой абзац:
"К тому времени я подружился со скульпторами-«минималистами», в том числе с Солом Левиттом и Дональдом Джаддом. Они были старше меня: собственно, именно ради них и был изобретён термин «минимализм». Его изобрели не для Ла Монте Янга, Терри Райли, Стива Райха или меня. Нет, его применяли к Солу Левитту, Дональду Джадду, Роберту Моррису, Карлу Андре и другим. Термин «минималистическая музыка» был перенесён на нас вопреки тому, что относился к поколению, которое было старше лет на восемь-десять; в тот период это была разница между двадцативосьмилетними и тридцативосьмилетними – между теми, кто всё ещё грузил фуры на Двенадцатой авеню, и теми, кто уверенно делал карьеру…»Дело даже не в подлинных корнях минимализма, хотя Гласс подробно пишет о своих занятиях йогой, путешествиях по Индии и Мексике, о сотрудничестве с африканскими музыкантами и практически безграничном арсенале «Мировой музыки», с помощью которой можно обогатить заезженный репертуар традиционного европейского сочинительства.
Тем более, что особенно на специфике другой музыки Гласс не останавливается: ту же «рагу» (одну из основ индуской композиции) упоминает вскользь, тогда как в моей композиторской книге «До востребования» Александр Маноцков делает это намного подробнее и заинтересованней, но Глассу важнее что-то иное.
Вот и интересно понять, что именно.
«Слова без музыки» – книга прямого и прагматичного человека. Композитор должен не просто сочинять музыку, но и быть понятным, чётко и внятно презентовать свои сочинения – это Гласс говорит прямым текстом.
Последними словами умирающей матери Иды был вопрос об авторских правах, которые следует оставить за собой – это, конечно, поразительная сцена для российского человека, но вполне, как я понимаю, естественная для американца, для которого «духовность» вполне рифмуется с «предприимчивостью».
И осуждать тут нечего, важно понять другого – примерно как вот Гласс понимает и проникается чужими эзотерическими учениями, делая их источником своего вдохновения: Америка ведь плавильный котёл и способна перемолоть всё, что угодно – чем более пряными, разными и экзотическими будут ингредиенты тем проще выделиться на общем фоне, многократно превышающем спрос.
Остальное – дело техники и трудолюбия, веры в свою звезду. Гласс многократно повторяет, что неприятие своих сочинений воспринимал стоически, критике радовался (хороши любые упоминания хороши, кроме некролога), а на то, что о нём думают плевал с высокой колокольни.
Ему некогда было о недоброжелателях думать – музыкой он начал зарабатывать только в 41 год, уже после успеха «Эйнштейна на пляже», которого сочинял по ночам, работая нью-йоркским таксистом.
До этого много лет работал сантехником и ставил трубы, обрабатывая их паклей со свинцом, что помогло ему навести Ричарда Серра, у которого Гласс три года работал подмастерьем, на новый эффектный материал.
Остальное – техника да жизненные обстоятельства.
В детстве Филип помогал отцу в пластиночном магазине, из-за чего раньше раннего узнал музыку не только Малера, Брукнера и Стравинского, но ещё школьником подсел на Шёнберга и других нововенцев, в которых иные композиторы плавают всю оставшуюся жизнь.
То есть, это же совершеннейшая случайность – начать с самого сложного для того, чтобы на заре туманной юности пройти всю классическую парадигму и освободиться для чего-то нового, ещё не заштампованного.
Тем более, что вокруг кипит и пенится послевоенный ренессанс американской культуры со столицей в Нью-Йорке, главное в котором – синтез жанров и искусств.
Гласс, ставя унитазы, живёт в богемных районах, ощущая себя частью этого мощного и непрерывного процесса, всасывающего в себя всё новых и новых доноров и донаторов.
Если верить «Словам без музыки», всё происходит будто бы само собой: первые самостоятельные сочинения Гласс делает для театральной труппы своей первой жены, увлечённой экспериментальными пьесами, позволившими ей (и соответственно Филипу) сотрудничать с Беккетом и Жене, далее Гласс организовывает ансамбль для исполнения собственной музыки, который выступает редко, но метко, хотя десятилетиями и не приносит никаких доходов…
Это один из самых интересных эффектов книги Гласса,